Мое не мое тело. Пленница

Я молчала. Позволяла ей вертеть мою голову. Она убрала руку, нервно отпихнула меня:

— Впрочем, ты скоро умрешь. Как остальные. Даже если получишь короткое счастье быть с ним. Вы слишком примитивны, чтобы выжить. Только он никак не хочет это понять.

Меня будто сковало льдом. Она говорила это так спокойно, а в меня с каждым страшным словом будто всаживали кинжал. Но она ревновала. Как же она ревновала!

Я сглотнула, сжала кулаки. Понимала, что сейчас скажу глупость, но мне нечего было терять.

 — Помоги мне сбежать. И он будет только твоим.

Кьяра на мгновение оцепенела. Смотрела на меня, будто никак не могла понять смысл сказанного. Ее алые губы растянулись в улыбке, демонстрируя идеальные белые зубы. Теперь она хохотала. Заливисто, громко, нервно. Наконец, успокоилась:

— Чтобы Нор обвинил меня? Ну, нет! — Она помолчала, окидывая меня презрительным взглядом, сцепила руки на груди, будто подчеркивала, что намерена бездействовать. — Пусть ты и первая, кого он приволок в свою кровать. Я бы с удовольствием свернула тебе шею, но я подожду. Я ждала уже очень долго. И подожду еще. Нужно просто уметь ждать.

Она развернулась и вышла. Я слышала лишь шипение проклятой птицы и затихающий цокот каблуков.

Глава 5

Меня давно душила тишина, но я все еще находилась в каком-то каменном оцепенении. По-прежнему лежала на кровати. Казалось, что-то мелькало перед самым носом, я успевала считать какие-то образы, но все вместе никак не складывалось. Понятно было только одно: впереди меня ждет смерть. Об этом прямо заявила Кьяра, на это намекал Зорон-Ат, бросаясь туманными формулировками. Но толстяк дал мне больше шансов, сказал, что есть вероятность, что выживу. Остальное меня мало волновало. Несмотря на провал, на издевку Кьяры, на угрозы Нордер-Галя я не оставила мысль о побеге. Может, я спятила… А может, это был единственный возможный выход. Я должна была делать хоть что-то, бездействие казалось преступлением против себя же самой. Я понимала одно: до какого-то определенного момента Нордер-Галь не сделает со мной ничего слишком страшного — я нужна ему живой. Но сколько у меня было времени? Стоило дорожить каждой минутой, каждой секундой, каждым мгновением.

Я села на кровати, заглянула в кабинет через дверной проем. Прислушалась. Там было совершенно тихо. Мертвая тишина. Проклятое чудовище не копошилось. Я поднялась, стараясь двигаться как можно бесшумнее, подкралась и выглянула. Даже задержала дыхание. Обитый рыжей кожей насест был пуст. В груди все замерло. Неужели карнех забрал с собой кошмарную птицу? Он сказал, что Асуран учует меня за несколько миль… Но почему я должна верить этим словам? Вдруг он солгал, чтобы напугать меня? Чтобы я смирилась?

Я поширкала башмаком об пол, снова замерла, прислушиваясь. Вновь ничего. Лишь какой-то фоновый технический гул. Проводка? Вентиляция? А может, ветер за иллюминаторами. Впрочем, плевать, это не имело никакого значения. Я не хотела думать о том, что стану делать после, сейчас моей целью было выйти из каюты карнеха. Может, мне повезет, и в коридорах будет пусто. Они кого-то поймали… Мне было жаль этих людей, но я хотела, чтобы сейчас все виссараты в этом гарнизоне занимались ими. Каждый сам за себя…

Я сделала несколько бесшумных шагов, озираясь. Пусто и тихо… Подошла к запертой двери без ручки. Просто глухая серебристая створка. Ведь я даже не задумалась о том, что каюта может быть заперта. Я ни о чем толком не задумалась. Я пошарила по стене, нащупала слева выемку, похожую на сенсор. Тронула пальцем, но ничего не произошло. Я пробовала сдвинуть дверь, упираясь ладонями, но и это не принесло результата.

Руки тряслись. Я прислонилась к двери спиной, беспомощно оглядываясь. Сама не знаю, что именно искала, но в это самое мгновение послышался знакомый плотный звук, и Асуран понесся откуда-то сверху прямо на меня. Я взвизгнула так, что заложило уши, присела, сжалась, загораживая лицо руками. Чудовище истошно орало, хлестало меня огромными крыльями, гоняя ветер. Я будто попала в сердце урагана.

Асуран не просто нападал — он отгонял меня от двери. Сама не знаю, как я это поняла. Он выставил когти, открыл лакированный клюв, вывалил язык. Зрачки превратились в крошечные точки. Мне казалось, что он выколет мне глаза. Я прикрыла голову руками и побежала в спальню. Сжалась в углу, по-прежнему закрывая голову, но перилл остался за порогом. Я услышала несколько упругих хлопков по воздуху, скрип и шорох перьев. Кажется, Асуран вернулся на насест. Какое-то время я слушала, как он чистил перья.

Кажется, Нордер-Галь знал толк в охране. Мимо птицы мне никогда не пройти.

Я всегда любила птиц. Когда-то давно у нас с бабушкой была ручная канарейка. Мимоза. Желтая, как этот нежный цветок. Каждое утро начиналось с песни. И это значило, что день будет хорошим. Она радовала нас много лет, но однажды умерла. Пришел ее срок. Я так плакала тогда… Даже в школу не пошла. Снова заводить птичку мы уже не хотели. Ни я, ни бабушка. Это очень больно — терять, когда очень любишь. Даже такую кроху. Потом я часто кормила в парке хлебом воробьев, голубей, пестрых уток в пруду. Мне нравилось смотреть на них. Всегда казалось, что это удивительные создания, которыми невозможно не любоваться.

Асуран не вызывал и крупицы этих чувств.

Я, наконец, поднялась, снова прислушалась. Лишь сухой шелест. Я осторожно выглянула — чудовище начищало свои черные перья, и больше не обращало на меня внимания. Еще раз выйти в кабинет я уже не рискну.

Я подошла к круглому иллюминатору слева от кровати, ощупала уплотнитель. Впрочем, это было совершенной глупостью. Толстое герметичное стекло, пожалуй, в палец толщиной. Но… если бы я смогла его разбить… Эта идея придала мне сил. Я бы выпрыгнула, не глядя, даже рискуя сломать шею. Я осмотрелась: на удивление скудная обстановка. Кровать, маленькая тумбочка с дверцей. С другой стороны — мягкая откидная скамья. Напротив кровати — голая стена, обшитая полированными деревянными панелями. Впрочем…

Я кинулась к стене, тщательно ощупывая стыки. За такими панелями часто скрываются сейфы и шкафы. Наверняка Нордер-Галь где-то хранит оружие. Почему бы не здесь? Я лихорадочно ощупывала, надавливала. Время от времени останавливалась и прислушивалась, чем занят Асуран. Он сидел тихо, иногда встряхивал перья.

Когда под моими пальцами податливо продавилось, я замерла, глядя, как мягко и бесшумно отходит скрытая дверца. Заглянула в нутро шкафчика. Пусто, лишь на деревянной полке стояла единственная вещь, похожая на декоративный светильник. Овальная колба, напоминающая странное вытянутое яйцо, с искристым подвижным содержимым. Розовый, белый, фиолетовый, голубой. Цвета постоянно были в движении и мягко перетекали друг в друга, чем-то напоминая галактику. От колбы исходил матовый неяркий свет.

Я протянула руку, дотронулась до стекла, и  к моему пальцу будто устремились сотни крошечных искр. Свечение усилилось. Я отдернула руку, но ничего не почувствовала, ни боли, ни жара. Искры тут же растаяли, свечение потускнело. Я вновь протянула руку, и картина повторилась. Казалось, внутри было что-то живое.

Я никогда не видела ничего подобного. Смотрела, дотрагивалась, вновь и вновь притягивая искры. Наконец, вынула «светильник» и вертела в пальцах, повернувшись к свету. Вращала, любовалась переливами. Снова и снова пыталась угадать, что это такое. Эта вещь будто заколдовала меня, я потеряла ощущение времени и пространства.

Я, наконец, отвела взгляд, и тут же попятилась, едва не выронив «светильник». В дверях стоял карнех Нордер-Галь и, казалось, через мгновение он убьет меня. Я видела, как раздувались его тонкие ноздри. Как зрачки сузились до крошечных точек. Этот нечеловеческий взгляд обдавал морозной стужей. Я оцепенела, пальцы не слушались, стали вдруг чужими, неуклюжими. Я с трудом удерживала «светильник», с ужасом понимая, что он вот-вот выскользнет. Руки затряслись, я уже чувствовала, как скользит стекло.

Нордер-Галь оказался рядом в два огромных шага. Выдрал вещь у меня из рук, бегло оглядел, вернул в шкаф и схватил меня за волосы на макушке:

— Не смей прикасаться!

Он шипел сквозь стиснутые зубы. Казалось, внутри него клокочет лава, как в жерле вулкана. Я каждое мгновение ждала удара. Карнех даже занес руку, но будто опомнился, сжал пальцы в кулак, шумно, тяжело выдохнул. Не знаю, что его остановило. Я видела, как побелели костяшки. Как пугающе вздулись вены на висках, на шее, на руках. Если существует какой-то предел его гнева, похоже, сейчас я его увидела.

Он тряхнул меня, дернул за волосы так, что, казалось, лопнет кожа. Я инстинктивно вцепилась в его руку, стараясь ослабить хватку, но это было бесполезно. Стальные цепкие пальцы. Не знаю, какой силой нужно обладать, чтобы их разогнуть.

Нордер-Галь потащил меня к дверям. Я едва не падала, по-прежнему цеплялась за его руку. Чувствовала себя ничтожно слабой, маленькой. Зажатой в ладони птицей с трепещущим сердцем. Мы пересекли кабинет, вышли в освещенный желтым светом коридор. Карнех нырнул в низкую дверь, протащил меня по узкой лестнице. Похоже, мы спускались куда-то в трюм. Или во двор.

Мне стало одуряюще страшно. Я понимала, что сделала нечто такое, что едва ли заслуживало прощения. В голове болезненно билась мысль: что если он передумал? Если из-за моего любопытства моя жизнь утратила для него значение? Что если больше нет тех часов, минут, секунд, на которые я надеялась?

Мы спустились по трапу и нырнули в холодную ветреную ночь. Огромный заводской двор заливали огни прожекторов. Я слепла, щурилась, на глазах проступили слезы. От резкого белого света и от боли. Но карнех безжалостно тянул. Наверное, если бы я оступилась и упала, он бы просто волок меня по земле. У меня даже скрутило живот. Неумолимо казалось, что прямо сейчас он прикажет меня расстрелять.

Они предпочитали расстреливать…

Порой, сидя в камере, мы с девочками слышали выстрелы. Оглушительные залпы. И мы замирали. Поначалу тревожно переглядывались. Я потом просто опускали головы. Мы почему-то чувствовали себя виноватыми. Будто были причастны к тому, что происходило на улице. Я понимала, что это было ненормально, но ощущения накрывали вопреки разуму. Я не знала тех, кто умирал там, во дворе, никогда не видела. Но радовалась тому, что это была не я. Радовалась каждый раз, слыша выстрелы.

Я не хотела умирать.

Была готова целовать его сапоги, лишь бы Нордер-Галь сохранил мне жизнь. Если бы только он позволил.

Карнех прошагал к одному из заводских корпусов, вошел и потащил меня вниз по лестнице. Теперь я понимала, что в подвал. Я увидела длинный узкий коридор, вдоль одной из стен виднелись глухие железные двери с засовами. Вероятно, какая-то особая кладовая для ценностей, но теперь это место слишком напоминало тюрьму. На дверях не хватало только смотровых окон.

Тут же подскочил один из рядовых, вытянулся перед карнехом. Коснулся правой ладонью левого плеча и склонил голову. Но молчал. Нордер-Галь кивнул в сторону дверей:

— Открывай свободную.

Рядовой кинулся исполнять. Со скрипом отворилась ближайшая дверь, щелкнул выключатель, и «камеру» залило мутным подрагивающим сероватым светом. Карнех втолкнул меня внутрь, наконец, разжал пальцы, и я едва удержалась на ногах. Схватилась за голову, стараясь унять разлившуюся боль, которая теперь только усилилась.

Нордер-Галь развернулся, чтобы уйти. Я встрепенулась, шагнула к нему, сама не понимая толком, что хочу сделать:

— Простите меня.

Мне казалось, что если он уйдет, если закроется эта дверь, то все кончится. Навсегда. У меня больше не будет шанса. Меня бил озноб, я едва стояла на ногах. Но хотела спастись, во что бы то ни стало. Я была готова унижаться, сделать все, что угодно. Все что до этого считала невозможным.

Кажется, карнех опешил. Он замер, какое-то время просто стоял, наконец, медленно развернулся. Его зрачки были расширены, на лице ходили желваки:

— Что ты сказала?

Я сглотнула, чувствуя, как стучат зубы:

— Простите меня. Я не хотела… Я не знала… Я…

Он подался вперед, и я тут же пожалела о собственной глупости, подавилась словами. Нордер-Галь прижал меня к стене совсем так же, как недавно Кьяру. Но та млела от этих касаний, а я умирала от страха, задыхалась. Цепкая обжигающая рука сжимала горло.

— Ты рылась в моих вещах, Тарис.

Его шумное дыхание оглушало. Я снова цеплялась за его руку, пытаясь ослабить хватку. Что я могла возразить? Я, действительно, рылась. Он немного сильнее сжал пальцы, и у меня почти перехватило дыхание. Я лишь хрипела:

— Никогда… Больше никогда… Умоляю…

Он резко разжал пальцы, и я согнулась в приступе кашля, потирала шею. Потом с надеждой подняла глаза, стараясь различить в его резком лице малейшую перемену. Нордер-Галь какое-то время смотрел на меня, но развернулся и вышел.

Я вся содрогнулась от хлопка двери. Слышала, как проскрежетал засов. Я сползла по стене, обхватила себя руками, и разрыдалась. Даже била себя по щекам, надеясь проснуться.

Но чудес не бывает.

Я огляделась: здесь было пусто. Разве что в углу лежала толстая стопка серого гофрированного картона. Я смахнула пыль, легла, свернулась калачиком. Силы покинули меня, иссякли. Этот кошмарный день казался вечностью. Я словно единым разом постарела на несколько лет. Я закрыла глаза, чувствуя, как от напряжения гудит в голове. Я будто растворялась, таяла. Становилась легкой, неосязаемой. Я представлялась себе медузой, которую качает волна. Сознание плыло. Я уже не могла удержать его, погружалась в липкий сон. Едва забылась, но тут же подскочила, услышав громкий душераздирающий крик, от которого перевернулось все внутри.

Меня передернуло, к горлу подкатил комок. Я сжалась, обхватила колени руками, стиснула со всей силы, до ломоты. Но это не унимало дрожь. У бабушки с возрастом начинали трястись руки. Но она все равно умудрялась шить, до самого конца.  А вот ложка за обедом порой ходила в ее руке так сильно, что она не могла есть. Особенно когда здоровье уже совсем сильно подводило. Тогда она ела левой рукой — та тряслась меньше. А порой помогала я, когда совсем не получалось. Бабушке в такие моменты было очень неловко, потому что она выглядела совсем беспомощной. Я смотрела в ее глаза и понимала, что ей стыдно за свое бессилие. Она будто молча извинялась передо мной. А у меня разрывалось сердце от этого взгляда. Я готова была каждый день кормить ее из ложки, как ребенка, лишь бы она оставалась со мной. Я видела, но все равно не могла понять, что это такое — бесконтрольная дрожь. Как так может быть, когда собственные руки не слушаются, не подчиняются сигналам мозга. Тогда это казалось недоступным пониманию.

Но теперь я понимала. Это порождало растерянность и ощущение полного бессилия. Едва я ослабляла хватку — кисти ходили ходуном, и унять этот тремор можно было только фиксацией. Я как можно плотнее обхватывала колени, но теперь казалось, что трясется все внутри. Трепыхаются легкие, подскакивает сердце.

Крики повторялись. Иногда — протяжные, похожие на вой, иногда — резкие, взвинченные. Такие высокие, что я сомневалась, может ли их издавать человек. Я снова и снова вздрагивала всем телом. Порой пыталась заткнуть уши, но это не слишком помогало. Страшный звук вторгался вибрацией, просачивался сквозь стены, заползал в меня. Казалось, это где-то рядом. В одной из соседних камер.

Не в силах больше сидеть,  я сползла с кучи картона. Подошла к железной двери, стараясь быть бесшумной, прислонила ухо. Теперь ужасные звуки казались гулкими. Я улавливала какую-то возню, отдаленные голоса. Порой кто-то проходил по коридору, я отчетливо различала шаги. Но резкие громкие крики все перекрывали.

Кричал мужчина, это было очевидно. Вероятно, один из тех, о ком карнеху доложили совсем недавно. Лазутчик. Диверсант. Что с ним делали? Воображение рисовало все самое страшное, что я только могла измыслить, но казалось, что мои фантазии были слишком скудными.

Крики все же затихли. Не знаю, сколько прошло времени, но стало даже непривычно, ненормально. Теперь тишина казалась особенно угрожающей и звенящей. Одна из ламп над головой зашипела, как фитиль, с треском выкинула сноп искр, несколько раз моргнула и погасла. Стало сумрачнее.

Желудок громко заурчал, и только теперь я вспомнила, что не ела, пожалуй, целые сутки. И давно ничего не пила. Зорон-Ат давал указание меня накормить, но я сделала глупость. Теперь расплачиваюсь. Я вернулась на картон, вновь легла, сжалась. Меня морозило, но не от холода. Я всегда мерзла, когда была голодной. Но есть не хотелось. Сейчас я думала только о том, что не хочу больше криков. Надеюсь, виссараты оставили несчастного пленника в покое. Может, было бы лучше, если бы он умер.

Глава 6

Сон был липким, тревожным. Я больше не качалась медузой на волнах. Казалось, внутри бурлят и лопаются с шипением маленькие пузырьки, как в холодной содовой. Будто кровь превратилась в газировку и будоражила. Я не спала и не бодрствовала.

Когда послышался лязг засова, я содрогнулась всем телом. В камеру вошел виссарат, тот самый, которого я видела прежде. В его руках был небольшой жестяной поднос, на котором стояла миска с ложкой, стеклянный стакан с темным содержимым, и что-то лежало рядом. Охранник поставил ношу прямо на пол, посмотрел на меня:

— Велено есть.

Он тут же вышел и запер дверь.

Я приподнялась на своем ложе, видя, как от миски поднимается белый пар. Потом уловила запах, и рот тут же наполнился слюной. Пахло тушенкой. Желудок отозвался резью и урчанием. Плевать. Умирать от голода я точно не собиралась. Я забрала поднос, села, поставив его на колени. Рисовая каша с тушенкой. Много мяса. Горячая и ароматная. Ломоть белого хлеба с толстым куском сливочного масла. В стакане, кажется, крепкий несладкий чай. Или что-то очень похожее.

Я взяла ложку, зачерпнула и отправила в рот. Проглотила, почти не жуя. Еще и еще. Только уняв первый голод, почувствовала вкус. Откусила хлеб с маслом. Как же давно я так вкусно не ела. То, чем нас кормили в клетке, можно было только с натяжкой назвать едой. На нас было плевать.

Я не хотела думать, с чего, вдруг, такая щедрость. Даже мысль о том, что в еду могло быть что-то подмешано, обездвижила меня лишь на несколько коротких секунд. Плевать. Они могут просто зайти и перерезать мне горло. Быстро и наверняка. Никто не станет все усложнять.

Половинку хлеба с маслом я оставила на заглатку. Масло таяло на языке, свежее, прохладное. Оно напоминало о прошлой жизни. Я очень любила хлеб с маслом на завтрак. А еще с сахаром. Или с вареньем, которое варила бабушка. Мне стало тепло, согрелись пальцы. Даже настроение улучшилось. Казалось, еще есть шанс. Меня не стали бы так кормить, окажись я не нужна.

Я вновь улеглась на картоне. Тяжелая, расслабленная. Теперь ни о чем не думала. Я слышала, что сытый желудок ухудшает работу мозга. Недаром говорят, что художник должен быть голодным. Меня снова клонило в сон, но вновь раздался лязг засова и скрип двери. Зашли двое.

— Выходи.

Я села на картоне, смотрела в лица вошедших, но не шевелилась.

— Встала и пошла.

Я с трудом поднялась на ноги. Все недолгое умиротворение испарилось. Меня снова сковал страх. Хотелось спросить, куда меня поведут, но я понимала, что они не ответят. Конвой. Один — впереди, двое — сзади. Меня вели, как преступника. В голове молнией мелькнула чудовищная мысль. Я едва не замахала руками, чтобы отогнать ее. Я читала, что приговоренным к смерти всегда полагался последний ужин. Хорошая еда… Как у меня совсем недавно…

Ноги подкашивались. Я остановилась, но меня тут же подтолкнули в спину. Мы поднялись по лестнице, вышли во двор, и я ослепла от солнечного света. Прикрыла глаза рукой. Был день. Я, наконец, отвела руку. Посреди двора шеренгой стояли несколько рядовых в синем. У каждого на плече винтовка с длинным стволом. Я не разбиралась в оружии… может, это были вовсе не винтовки… Но сейчас это не имело принципиально значения. Я встала, как вкопанная, даже открыла рот от ужаса.

Передо мной стояла расстрельная команда.

Меня снова толкнули в спину. Я будто опомнилась, попыталась кинуться в сторону.  Голый инстинкт, не подкрепленный мыслью. Но охранник позади ухватил за предплечье, останавливая, и меня снова толкнули, вынуждая идти. Я уже ничего не видела перед собой. От страха гудело в ушах, сердце выбивало больную бешеную дробь. Казалось, оно вот-вот оборвется.

Справа шеренгой стояли виссараты. Серые, черные, комбинированные кители. Я узнала адъютанта Нордер-Галя. Он вытянулся рядом с высоким офицером в черном. Черный… кажется, это их полковники. Меня поставили рядом, но охрана осталась.

Я ничего не понимала. Я стояла среди виссаратов, напротив — расстрельная команда с оружием на плече.

Стало яснее, когда в дверях показались пленные. А у меня ухнуло внутри, будто я прыгнула в пропасть. Не меня. Радость жаром прилила к щекам, но в это же мгновение я испытала жгучий неуемный стыд. Разум анализировал, а естество ликовало.

Не меня!

Четверо мужчин. Избитые, в кровоподтеках. Со скованными за спиной руками. Их поставили напротив, у стены. Сгорбленных, еле держащихся на ногах. Грязные рубашки в бурых пятнах, склоненные головы. Три темные и одна светлая. Золотистая, как пшеница. Чистый цвет, притягивающий солнечные лучи. Легкий ветер колыхал отросшие пряди.

Я смотрела, как заколдованная, хоть все внутри и переворачивалось. Будто взгляд намертво прилип. Кричал кто-то из них. Меня передернуло, едва я вспомнила эти звуки.

Виссараты завозились, приосанились. Справа открылись ворота, и я увидела Нордер-Галя. В одиночестве. Он пересек двор в полной тишине, встал между мной и офицером в черном. Покручивал в пальцах жезл — знак своей власти. Он был выше своего полковника почти на целую голову, шире в плечах. Карнех поймал мой взгляд, и я тут же опустила голову, глядя под ноги. Не понимаю, зачем смотрела на него.

Нордер-Галь поднял руку, затянутую в серую перчатку:

— Начинайте.

Вперед вышел один из офицеров, командовавший расстрельной командой. Пленников поставили шеренгой. Солдаты взяли оружие на изготовку. Приговоренные подняли головы, окидывали взглядом виссаратов, отыскивая Нордер-Галя. Молящие перепуганные глаза. У троих. Молодые. Кажется, им не было и тридцати. Ужасная, ужасная смерть. Четвертый смотрел с ненавистью и вызовом. Голубые глаза кололи ножами.

Я охнула, отшатнулась. Я знала эти глаза. Эти мягкие золотистые волосы, впитавшие солнечный свет.

Питер.

Он выпрямился, задрал подбородок и скалился, будто зверь, обнажающий клыки.

Питер… Я не видела его несколько лет, с тех пор, как он куда-то уехал из города. Нет, после того глупого романтического вечера мы вынужденно встречались, сталкивались то тут, то там. Он не упускал возможности меня уколоть, унизить, а я неизменно краснела со стыда. Он не получил «Пустельгу», и винил в этом меня. Я его ненавидела. Надменный взгляд, желчную улыбку. Я тогда будто прозрела и никак не могла понять, как он мог мне нравиться? Бабушка называла его маленьким испорченным гаденышем, повыкидывала все его кактусы.

Сейчас все это было не важным.

Питер изменился. Раздался в плечах, прибавил в весе. Из тонкого гибкого парня превратился в мужчину. Должно быть, теперь ему двадцать шесть… или двадцать семь. Эта неизбежная перемена лишила его юношеского очарования, миловидности. Остались лишь волосы. Даже глаза теперь выглядели иначе. Запали, будто спрятались под нависшими бровями. Он смотрел озлобленным загнанным зверем.  Но каким бы он ни стал — это был наш Питер. Наш, свой. Уже одно то, что он не был виссаратом, снимало с него все былые грехи.

Он узнал меня. Я поняла это сразу, едва его взгляд соскользнул с карнеха и остановился на мне. Наверняка я тоже изменилась совсем не в лучшую сторону, но он узнал. И я готова была провалиться сквозь землю, лишь бы не стоять здесь, в толпе врагов. Лишь бы не смотреть на то, что совсем скоро здесь произойдет. Я чувствовала такое бессилие, такую обреченность, такое отчаяние.

В это мгновение меня волновало одно: лишь бы Питер не подумал, что я с ними заодно. Это было важно. Очень важно. Хотелось кричать об этом, чтобы он услышал, чтобы знал.

Офицер подал команду, стрелки вскинули оружие. Вздрогнув, я опустила голову, как можно ниже, смотрела на носы своих башмаков. Хотела заткнуть уши, но посчитала, что это будет неуважением к приговоренным. Я должна была смотреть, чтобы поддержать в эту ужасную минуту. Но не могла.

Когда раздался залп, я содрогнулась всем телом. Я хорошо знала этот резкий звук, но сейчас он был как никогда реальным, близким, зловещим, объемным. Тут же послышалось глухое падение рухнувших тел. И молчание. Звенящая тишина. Лишь едва уловимое пение ветра.

Нордер-Галь подался вперед: