Беседа

РАБФАКОВКЕ

 Барабана тугой удар Будит утренние туманы, — Это скачет Жанна д 'Арк К осажденному Орлеану. Двух бокалов влюбленный звон Тушит музыка менуэта, — Это празднует Трианон День Марии-Антуанетты. В двадцать пять небольших свечей Электрическая лампадка, — Ты склонилась, сестры родней, Над исписанною тетрадкой… Громкий колокол с гулом труб Начинают «святое» дело: Жанна д 'Арк отдает костру Молодое тугое тело. Палача не охватит дрожь (Кровь людей не меняет цвета), — Гильотины веселый нож Ищет шею Антуанетты. Ночь за звезды ушла, а ты Не устала, — под переплетом Так покорно легли листы Завоеванного зачета. Ляг, укройся, и сон придет, Не томися минуты лишней. Видишь: звезды, сойдя с высот, По домам разошлись неслышно. Ветер форточку отворил, Не задев остального зданья, Он хотел разглядеть твои Подошедшие воспоминанья. Наши девушки, ремешком Подпоясывая шинели, С песней падали под ножом, На высоких кострах горели. Так же колокол ровно бил, Затихая у барабана… В каждом братстве больших могил Похоронена наша Жанна. Мягким голосом сон зовет. Ты откликнулась, ты уснула. Платье серенькое твое Неподвижно на спинке стула. 1925

НА МОРЕ

Ночь надвинулась на прибой, Перемешанная с водой, Ветер, мокрый и черный весь, Погружается в эту смесь. Там, где издавна водяной Правил водами, бьет прибой. Я плыву теперь среди них — Умирающих водяных. Ветер с лодкой бегут вдвоем, Ветер лодку толкнул плечом, Он помчит ее напролом, Он завяжет ее узлом. Пристань издали стережет Мой уход и мой приход. Там под ветра тяжелый свист Ждет меня молодой марксист. Окатила его сполна Несознательная волна. Он, ученый со всех сторон, Поведеньем волны смущен. И кричит и кричит мне вслед: — Ты погиб, молодой поэт! — Дескать, пробил последний час Оторвавшемуся от масс! Трижды схваченная водой, Устремляется на прибой К небу в вечные времена Припечатанная луна. И, ломая последний звук, Мокрый ветер смолкает вдруг У моих напряженных рук. Море смотрит наверх, а там По расчищенным небесам Путешествует лунный диск Из Одессы в Новороссийск. Я оставил свое весло, Море тихо его взяло. В небе тающий лунный дым Притворяется голубым. Но готова отдать удар Отдыхающая вода, И под лодкой моей давно Шевелится м орское дно. Там взволнованно проплыла Одинокая рыба-пила, И четырнадцать рыб за ней Оседлали морских коней. Я готов отразить ряды Нападенья любой воды, Но оставить я не могу Человека на берегу. У него и у меня Одинаковые имена, Мы взрывали с ним не одну Сухопутную тишину. Но когда до воды дошло, Я налег на свое весло, Он — противник морских простуд Встал у берега на посту. И кричит и кричит мне вслед: — Ты погиб, молодой поэт! — Дескать, пробил последний час Оторвавшемуся от масс. Тучи в небе идут подряд, Будто рота идет солдат, Молнией вооружена, Офицеру подчинена. Лодке маленькой напролом Встал восхода громадный дом. Весла в руки, глаза туда ж, В самый верхний его этаж. Плыть сегодня и завтра плыть, Горизонтами шевелить, — Там, у края чужой земли, Дышат старые корабли. Я попробую их догнать, И стрелять в них, и попадать. Надо опытным быть пловцом, И что шутка здесь ни при чем, Подтверждает из года в год Биография этих вод. Ветер с лодкой вступил в борьбу, Я навстречу ему гребу, Чтоб волна уйти не смогла От преследования весла. 1925

НЭПМАН

Я стою у высоких дверей, Я слежу за работой твоей. Ты устал. На лице твоем пот, Словно капелька жира, течет. Стой! Ты рано, дружок, поднялся. Поработай еще полчаса! К четырем в предвечернюю мглу Магазин задремал на углу. В ресторане пятнадцать минут Ты блуждал по равнине Меню, — Там, в широкой ее полутьме, Протекает ручей Консоме, Там в пещере незримо живет Молчаливая тварь — Антрекот; Прислонившись к его голове, Тихо дремлет салат Оливье… Ты раздумывал долго. Потом Ты прицелился длинным рублем. Я стоял у дверей, недвижим, Я следил за обедом твоим. Этот счет за бифштекс и компот Записал я в походный блокнот, И швейцар, ливреей звеня, С подозреньем взглянул на меня. А потом, когда стало темно, Мери Пикфорд зажгла полотно. Ты сидел недвижимо — и вдруг  Обернулся, скрывая испуг, — Ты услышал, как рядом с тобой Я дожевывал хлеб с ветчиной. Две кровати легли в полумгле, Два ликера стоят на столе, Пьяной женщины крашеный рот Твои мокрые губы зовет. Ты дрожащей рукою с нее О сторож но снимаешь белье. Я спокойно смотрел… Все равно, Ты оплатишь мне счет за вино, И за женщину двадцать рублей Обозначено в книжке моей… Этот день, этот час недалек: Ты ответишь по счету, дружок! Два ликера стоят на столе, Две кровати легли в полумгле. Молчаливо проходит луна. Неподвижно стоит тишина. В ней — усталость ночных сторожей, В ней — бессонница наших ночей. 1925

ТОВАРИЩАМ

На Мишку прежнего стал непохож Светлов, И кто-то мне с упреком бросил, Что я сменил ваш гул многоголосый На древний сон старух и стариков. Фронты и тыл… Мы вместе до сих пор уж. Бредем в строю по выжженной траве. И неизвестно нам, что каждый человек Наполовину вор, наполовину сторож. Мы все стоим на пограничьях рас И стережем нашествие былого, Но захотелось мне, как в детстве, снова Разбить стекло и что-нибудь украсть. Затосковала грудь и снова захотела Вздохнуть разок прошедшим ветерком. И, чтоб никто не мог прокрасться в дом, Я голову свою повесил над замком И щель заткнул своим высоким телом. И пусть тоска еще сидит в груди. Она умолкнет, седенькая крошка: Пусть я ногою делаю подножки Другой ноге, идущей впереди, — Я подружу свои враждующие ноги И расскажу, кому бы ни пришлось, Что, если не сбиваться вкось, Будет трудно идти по прямой дороге. 1925

КНИГА

Безмолвствует черный обхват переплета, Страницы тесней обнялись в корешке, И книга недвижна. Но книге охота Прильнуть к человеческой теплой руке. Небрежно рассказ недочитанный кинут, Хозяин ушел и повесил замок. Сегодня он отдал последний полтинник За краткую встречу с героем Зоро. Он сядет на лучший из третьего места, Ему одному предназначенный стул, Смотреть, как Зоро похищает невесту, В запретном саду раздирая листву. Двенадцать сержантов и десять капралов Его окружают, но маска бежит, И вот уж на лошади мчится по скалам, И в публику сыплется пыль от копыт. И вот на скале, где над пропастью выгиб, Бесстрашный Зоро повстречался с врагом.. Ну, разве покажет убогая книга Такой полновесный удар кулаком? Безмолвствует черный обхват переплета, Страницы тесней обнялись в корешке, И книга недвижна. Но книге охота Прильнуть к человеческой теплой руке. 1925

ГРЕНАДА

Мы ехали шагом, Мы мчались в боях И «Яблочко»-песню Держали в зубах. Ах, песенку эту Доныне хранит Трава молодая — Степной малахит. Но песню иную О дальней земле Возил мой приятель С собою в седле. Он пел, озирая Родные края: «Гренада, Гренада, Гренада моя!» Он песенку эту Твердил наизусть… Откуда у хлопца Испанская грусть? Ответь, Александровск, И Харьков, ответь: Давно ль по-испански Вы начали петь? Скажи мне, Украйна, Не в этой ли ржи Тараса Шевченко Папаха лежит? Откуда ж, приятель, Песня твоя: «Гренада, Гренада, Гренада моя»? Он медлит с ответом, Мечтатель-хохол: — Братишка! Гренаду Я в книге нашел. Красивое имя, Высокая честь — Гренадская волость В Испании есть! Я хату покинул, Пошел воевать, Чтоб землю в Гренаде Крестьянам отдать. Прощайте, родные! Прощайте, семья! «Гренада, Гренада, Гренада моя!» Мы мчались, мечтая Постичь поскорей Грамматику боя — Язык батарей. Восход поднимался И падал опять, И лошадь устала Степями скакать. Но «Яблочко»-песню Играл эскадрон Смычками страданий На скрипках времен… Где же, приятель, Песня твоя: «Гренада, Гренада, Гренада моя»? Пробитое тело Наземь сползло, Товарищ впервые Оставил седло. Я видел: над трупом Склонилась луна, И мертвые губы Шепнули: «Грена…» Да. В дальнюю область, В заоблачный плес Ушел мой приятель И песню унес. С тех пор не слыхали Родные края: «Гренада, Гренада, Гренада моя!» Отряд не заметил Потери бойца И «Яблочко»-песню Допел до конца. Лишь по небу тихо Сползла погодя На бархат заката Слезинка дождя… Новые песни Придумала жизнь… Не надо, ребята, песне тужить. Не надо, не надо, Не надо, друзья… Гренада, Гренада, Гренада моя! 1926

ПРИЗРАК

Я был совершенно здоровым в тот день, И где бы тут призраку взяться? В двенадцать часов появляется тень Без признаков галлюцинаций. (Она не похожа на мертвецов, Являвшихся прежде поэтам, Ей френч голубой заменяет покров, И кепка на череп надета. Чернеющих впадин безжизненный взгляд Под блеском пенсне оживает. И таза не видно — пуговиц ряд Наглухо всё закрывает.) — Привет мой земному! — Здорово, мертвец! Мне странно твое посещенье. О, я ведь не Гамлет — мой старый отец Живет на моем иждивенье. Зачем ты явился? О тень, удались! Ведь я (что для призрака хуже?) По убеждениям — матерьялист И комсомолец к тому же. Знакомство вести с мертвецами давно Для нас подозрительный признак. Поэтам теперешним запрещено Иметь хоть малюсенький призрак. И если войдет посторонний ко мне И встретит нас — определенно Я медленно буду гореть на огне Уклонов, Уклонов, Уклонов… Мне голосом тихим мертвец отвечал С заметным загробным акцентом: — Мой друг! Я в твоем общежитье стучал В двери ко многим студентам. — Уйдите! — они мне кричали в ответ Дрожащими голосами. — Уйдите! Вон там проживает поэт, Ведущий дела с мертвецами. О друг мой земной, не гнушайся меня, Забудем о классовой розни. По вашей столице я шлялся два дня, Две ночи провел на морозе. Я вышел из гроба как следует быть: С косою и в покрывале (Такие экскурсии, может быть Ты вспомнишь, и прежде бывали). Но, только меня увидали в лесу В моем облачении древнем, Безжалостно отобрали косу И отослали в деревню. Я в город явился, и многих зевак Одежда моя удивляла. — Снимай покрывало, старый чудак! Кто носит теперь покрывала? Они выражали сочувствие мне И, чтоб облегчить мои муки, Мне выдали френч, подарили пенсне, Надели потертые брюки. Тяжел и неловок мой жизненный путь, Тем более, что не живой я. О друг мой живущий! Позволь отдохнуть Хотя б до рассвета с тобою. Он встал на колени, он плакал, он звал, Он принялся дико метаться… Я был беспощаден. Я призрак прогнал, Спасая свою репутацию. Теперь вспоминаю ночною порой О встрече такой необычной… Должно быть, на каменной мостовой Бедняга скончался вторично. 1926

ЛИРИЧЕСКИЙ УПРАВДЕЛ

Мы об руку с лаской жестокость встречаем: Убийца спасает детей и животных, Палач улыбается дома за чаем И в жмурки с сынишкой играет охотно. И даже поэты беседуют прозой, Готовят зачеты, читают рассказы… Лишь вы в кабинете насупились грозно, Входящих улыбкой не встретив ни разу. За осенью — стужа, за веснами — лето, Проносятся праздники колоколами, Таинственной жизнью в тиши кабинетов Живут управляющие делами. Для лета есть зонтик, зимою — калоши, Надежная крыша — дожди не прольются… Ах, если б вы знали, как много хороших На складах поэзии есть резолюций! Ведь каждая буква из стихотворенья В любой резолюции сыщет подругу, Но там, где начертано ваше решенье, Там буквы рыдают, запрятавшись в угол… Суровый товарищ, прошу вас — засмейтесь! Я новую песню для вас пропою. Улыбка недремлющим красноармейцем Встает, охраняя поэму мою. Устало проходит эпический полдень, Лирический сумрак сгустился над нами. Вы слышите? Песнями сумрак заполнен, И конница снова звенит стременами. Ах, это, поверьте, не отблеск камина — Теплушечный дым над степями заплавал. Пред нами встает боевая равнина Огромною комнатой смерти и славы. Артиллерийская ночь наготове, Ждет, неприятеля подозревая… Атака! Я снова тобой арестован, Тебя вспоминая в теплушке трамвая. Суровый товарищ! Солнце заходит, Но наше еще не сияло как следует. Прошу вас: засмейтесь, как прежде бывало, У дымных костров за веселой беседою. На нас из потемок, даруя нам песни, Страна боевая с надеждой глядела… Страна боевая! Ты снова воскреснешь, Когда засмеются твои управделы. Ты снова воскреснешь, ты спросишь поэта: «Готова ли песня твоя боевая?» Я сразу ударю лирическим ветром, Над башнями смеха улыбку взвивая. 1926

ЕСЕНИНУ

День сегодня был короткий, Тучи в сумерки уплыли, Солнце тихою походкой Подошло к своей могиле. Вот, неслышно вырастая Перед жадными глазами, Ночь большая, ночь густая Приближается к Рязани. Шевелится над осокой Месяц бледно-желтоватый, На крюке звезды высокой Он повесился когда-то. И, согнувшись в ожиданье Чьей-то помощи напрасной, От начала мирозданья До сих пор висит, несчастный… Далеко в пространствах поздних Этой ночью вспомнят снова Атлантические звезды Иностранца молодого. Ах, недаром, не напрасно Звездам сверху показалось, Что еще тогда ужасно Голова на нем качалась… Ночь пойдет обходом зорким, Всё окинет черным взглядом, Обернется над Нью-Йорком И заснет над Ленинградом. Город, шумно встретив отдых, Веселился в час прощальный… На пиру среди веселых Есть всегда один печальный. И когда родное тело Приняла земля сырая, Над пивной не потускнела Краска желто-голубая. Но родную душу эту Вспомнят нежными словами Там, где новые поэты Зашумели головами. 1926

КЛОПЫ

Халтура меня догоняла во сне, Хвостом зацепив одеяло, И путь мой от крови краснел и краснел, И сердце от бега дрожало. Луна закатилась и стало темней, Когда я очнулся и тотчас Увидел: на смятой постели моей Чернеет клопов многоточье. Сурово и ровно я поднял сапог: Расправа должна быть короткой,— Как вдруг услыхал молодой голосок, Идущий из маленькой глотки: — Светлов! Успокойся! Нет счастья в крови, И казни жестокой не надо! Великую милость сегодня яви Клопиному нашему стаду! Ах, будь снисходительным и пожалей Несчастную горсть насекомых, Которые трижды добрей и скромней Твоих плутоватых знакомых!.. Стенанья умолкли, и голос утих, Но гнев мой почувствовал волю: — Имейте в виду, о знакомых моих Я так говорить не позволю! Мой голос был громок, сапог так велик, И клоп задрожал от волненья: — Прости! Я высказывать прямо привык Свое беспартийное мненье. Я часто с тобою хожу по Москве, И, как поэта любого, Каждой редакции грубая дверь Меня прищемить готова. Однажды, когда ты халтуру творил, Валяясь на старой перине, Я влез на высокие брюки твои И замер… на левой штанине. Ты встал наконец-то (штаны натянуть Работа не больше минуты), Потом причесался и двинулся в путь (Мы двинулись оба как будто). Твой нос удручающе низко висел, И скулы настолько торчали, Что рядом с тобой Дон-Кихота бы все За нэпмана принимали… Ты быстро шагаешь. Москва пред тобой Осенними тучами дышит. Но вот и редакция. Наперебой Поэты читают и пишут. Что, дескать, кто умер, заменим того, Напрасно, мол, тучи нависли, Что близко рабочее торжество… Какие богатые мысли! Оставив невыгодность прочих дорог, На светлом пути коммунизма Они получают копейку за вздох И рубль за строку оптимизма… Пробившись сквозь дебри поэтов, вдвоем Мы перед редактором стынем. Ты сразу: «Стихотворенье мое Годится к восьмой годовщине». Но сзади тебя оборвали тотчас: «Куда вы! Стихи наши лучше! Они приготавливаются у нас На всякий торжественный случай. Красная Армия за восемь лет Нагнала на нас вдохновенье… Да здравствует Либкнехт, и Губпрофсовет, И прочие учрежденья! Да здравствует это, да здравствует то!..» И, поражен беспорядком, Ты начал укутываться в пальто, Меня задевая подкладкой. Я всполз на рукав пиджака твоего И слышал, как сердце стучало… Поверь: никогда ни одно существо Так близко к тебе не стояло. Когда я опять перешел на кровать, Мне стало отчаянно скверно, И начал я тонко и часто чихать, Но ты не расслышал, наверно. Мои сотоварищи — те же клопы — На нас со слезами смотрели: Пускай они меньше тебя и слабы — Им лучше живется в постели. Пусть ночь наша будет темна и слепа, Но всё же — клянусь головою — История наша не знает клопа, Покончившего с собою. 1926

*

Я в жизни ни разу не был в таверне, Я не пил с матросами крепкого виски, Я в жизни ни разу не буду, наверно, Скакать на коне по степям аравийским, Мне робкой рукой не натягивать парус, Веслом не взмахнуть, не кружить в урагане, — Атлантика любит соленого парня С обветренной грудью, с кривыми ногами… Стеной за бортами льдины сожмутся, Мы будем блуждать по огромном у полю, — Так будет, когда мне позволит Амундсен Увидеть хоть издали Северный полюс. Я, может, не скоро свой берег покину, А так хорошо бы под натиском бури, До косточек зная свою Украину, Тропической ночью на вахте дежурить. В черниговском поле, над сонною рощей Подобные ночи еще не спускались, — Чтоб по небу звезды бродили на ощупь И в темноте на луну натыкались… В двенадцать у нас запирают ворота, Я мчал по Фонтанке, смешавшись с толпою, И все мне казалось: за поворотом Усатые тигры прошли к водопою. 1926

В КАЗИНО

Мне грустную повесть крупье рассказал: — В понте — девятка, банк проиграл! — Крупье! Обождите, я ставлю в ответ Когда-то написанный скверный сонет. Грустная повесть несется опять: — Банк проиграл, в понте — пять! Здесь мелочью выиграть много нельзя. Ну что же, я песней рискую, друзья! Заплавали люстры в веселом огне, И песня дрожит на зеленом сукне… Столпились, взволнованны, смотрят: давно Не видело пыток таких казино. И только спокойный крупье говорит: — Игра продолжается, банк не докрыт! Игрок приподнялся, знакомый такой. Так вот где мы встретились, мой дорогой! Ты спасся от пули моей и опять Пришел, недостреленный, в карты играть… В накуренном зале стоит тишина. — Выиграл банк! Получите сполна! Заплавали люстры в веселом огне, И песня встает и подходит ко мне. — Я так волновалась, мой дорогой! — Она говорит и уходит со мной… На улице тишь. В ожиданье зари Шпалерами строятся фонари. Уже рассветает, но небо в ответ Поставило сотню последних планет. Оно проиграет: не может оно Хорош ею песней рискнуть в казино. 1927

*

М ы с тобой, родная, Устали как будто, — Отдохнем же минуту Перед новой верстой. Я уверен, родная: В такую минуту О таланте своем Догадался Толстой. Ты ведь помнишь его? Сумасшедший старик! Он ласкал тебя сморщенной, Дряблой рукою. Ты в немом сладострастье Кусала язык Перед старцем влюбленным, Под лаской мужскою. Может, я ошибаюсь, Может быть, ты ни разу Не явилась нагою К тому старику. Может, Пушкин с тобою Проскакал по Кавказу, Пролетел, простирая Тропу, как строку… Нет, родная, я прав! И Толстой и другие Подарили тебе Свой талант и тепло. Я ведь видел, как ты Пронеслась по России, Сбросив Бунина, Скинув седло. А теперь подо мною Влюбленно и пылко Ты качаешь боками, Твой огонь не погас… Так вперед же, вперед, Дорогая кобылка, Дорогая лошадка Пегас! 1927

ГРАНИЦА

Я не знаю, где граница Между Севером и Югом, Я не знаю, где граница Меж товарищем и другом. Мы с тобою шлялись долго, Бились дружно, жили наспех, Отвоевывали Волгу, Лавой двигались на Каспий. И, бывало, кашу сваришь (Я — знаток горячей пищи), Пригласишь тебя: — Товарищ, Помоги поесть, дружище! Протекло над нашим домом Много лет и много дней, Выросло над нашим домом Много новых этажей. Это много, это слишком: Ты опять передо мной — И дружище, и братишка, И товарищ дорогой!.. Я не знаю, где граница Между пламенем и дымом, Я не знаю, где граница Меж подругой и любимой. Мы с тобою лишь недавно Повстречались — и теперь Закрываем наши ставни, Запираем нашу дверь. Сквозь полуночную дрему Надвигается покой, Мы вдвоем остались дома, Мой товарищ дорогой! Я тебе не для причуды Стих и молодость мою Вынимаю из-под спуда, Не жалея, отдаю. Люди злым меня прозвали, Видишь — я совсем другой, Дорогая моя Валя, Мой товарищ дорогой! Есть в районе Шепетовки Пограничный старый бор — Только люди И винтовки, Только руки И затвор. Утро тихо серебрится… Где, родная, голос твой?.. На единственной границе Я бессменный часовой. Скоро ль встретимся — не знаю. В эти злые времена Ведь любовь, моя родная, — Только отпуск для меня. Посмотри: Сквозь муть ночную Дым от выстрелов клубится… Десять дней тебя целую, Десять лет служу границе… Собираются отряды… Эй, друзья! Смелее, братцы!.. Будь же смелой — Стань же рядом, Чтобы нам не расставаться! 1927

СТАРУШКА

Время нынче такое: человек не на месте, И земля уж, как видно, не та под ногами. Люди с богом когда-то работали вместе, А потом отказались: мол, справимся сами, Дорогая старушка! Побеседовать не с кем вам, Как поэт, вы от массы прохожих оторваны… Это очень опасно — в полдень по Невскому Путешествие с правой на левую сторону… В старости люди бывают скупее — Вас трамвай бы за мелочь довез без труда, Он везет на Васильевский за семь копеек, А за десять копеек — черт знает куда! Я стихи свои нынче переделывал заново, Мне в редакции дали за них мелочишку. Вот вам деньги. Возьмите, Марья Ивановна! Семь копеек — проезд, про запасец — излишки… Товарищ! Певец наступлений и пушек, Ваятель красных человеческих статуй, Простите меня — я жалею старушек, Но это единственный мой недостаток. 1927

ПРОВОД

Человек обещал Проводам молодым: — Мы дадим вам работу И песню дадим! — И за дело свое Телеграф принялся, Вдоль высоких столбов Телеграммы неся. Телеграфному проводу Выхода нет — Он поет и работает, Словно поэт… Я бы тоже, как провод, Ворону качал, Я бы пел, Я б рассказывал, Я б не молчал. Но сплошным наказаньем Сквозь ветер, сквозь тьму Телеграммы бегут По хребту моему: «Он встает из развалин — Нанкин, залитый кровью…» «Папа, мама волнуются, Сообщите здоровье…» Я бегу, обгоняя И конных и пеших… «Вы напрасно волнуетесь…» — Отвечает депеша. Время! Дай мне как следует Вытянуть провод, Чтоб недаром поэтом Меня называли, Чтоб молчать, когда Лидочка Отвечает: «Здорова!», Чтоб гудеть, когда Нанкин Встает из развалин… 1927

ПЕРЕД БОЕМ

Я нынешней ночью Не спал до рассвета. Я слышал — проснулись Военные ветры. Я слышал — с рассветом Девятая рота Стучала, стучала, Стучала в ворота. За тонкой стеною Соседи храпели, Они не слыхали, Как ветры скрипели. Рассвет подымался, Тяжелый и серый, Стояли усталые Милиционеры, Пятнистые кошки По каменным зданьям К хвостатым любовникам Шли на свиданье. Над улицей тихой, Большой и безлюдной, Вздымался рассвет Государственных будней. И, радуясь мирной Такой обстановке, На теплых постелях Проснулись торговки. Но крепче и крепче Упрямая рота Стучала, стучала, Стучала в ворота. Я рад, что, как рота, Не спал в эту ночь, Я рад, что хоть песней Могу ей помочь. Крепчает обида, молчит, И внезапно Походные трубы Затрубят на Запад. Крепчает обида. Товарищ, пора бы, Чтоб песня взлетела От штаба до штаба! Советские пули Дождутся полета… Товарищ начальник, Откройте ворота! Туда, где бригада Поставит пикеты, — Пустите поэта! И песню поэта! Знакомые тучи! Как вы живете? Кому вы намерены. Нынче грозить? Сегодня на мой Пиджачок из шевьота Упали две капли Военной грозы. 1927

ЖИВЫЕ ГЕРОИ

Чубатый Тарас Никого не щадил… Я слышу Полуночным часом Сквозь двери: — Андрий! Я тебя породил!.. — Доносится голос Тараса. Прекрасная панна Тиха и бледна, Распущены косы густые, И падает наземь, Как в бурю сосна, Пробитое тело Андрия… Я вижу: Кивает смешной головой Добчинский — старый подлиза, А рядом с обрыва Вниз головой Бросается бедная Лиза… Полтавская полночь Над миром встает… Он бродит по саду свирепо, Он против России Неверный поход Задумал — изменник Мазепа. В тесной темнице Сидит Кочубей И мыслит всю ночь о побеге, И в час его казни С постели своей Поднялся Евгений Онегин: — Печорин! Мне страшно! Всюду темно! Мне кажется, старый мой друг, Пока Достоевский сидит в казино, Раскольников глушит старух!.. Звезды уходят, За темным окном Поднялся рассвет из тумана… Толчком паровоза, Крутым колесом Убита Каренина Анна… Товарищи классики! Бросьте чудить! Что это вы, в самом деле, Героев своих Порешили убить На рельсах, В петле, На дуэли?.. Я сам собираюсь Роман написать — Большущий! И с первой страницы Героев начну Ремеслу обучать И сам помаленьку учиться. И если, не в силах Отбросить невроз, Герой заскучает порою, — Я сам лучше кинусь Под паровоз, Чем брошу на рельсы героя. И если в гробу Мне придется лежать, Я знаю: Печальной толпою На кладбище гроб мой Пойдут провожать Спасенные мною герои. Прохожий застынет И спросит тепло: — Кто это умер, приятель? — Герои ответят: — Умер Светлов! Он был настоящий писатель! 1927

В РАЗВЕДКЕ

Поворачивали дула В синем холоде штыков, И звезда на нас взглянула Из-за дымных облаков. Наши кони шли понуро, Слабо чуя повода. Я сказал ему: — Меркурий Называется звезда. Перед боем больно тускло Свет свой синий звезды льют… И спросил он: — А по-русски Как Меркурия зовут? Он сурово ждал ответа; И ушла за облака Иностранная планета, Испугавшись мужика. Тихо, тихо… Редко, редко Донесется скрип телег. Мы с утра ушли в разведку, Степь и травы — наш ночлег. Тихо, тихо… Мелко, мелко  Полночь брызнула свинцом, — Мы попали в перестрелку, Мы отсюда не уйдем. Я сказал ему чуть слышно: — Нам не выдержать огня. Поворачивай-ка дышло, Поворачивай коня. Как мы шли в ночную сырость, Как бежали мы сквозь тьму — Мы не скажем командиру, Не расскажем никому. Он взглянул из-под папахи, Он ответил: — Наплевать! Мы не зайцы, чтобы в страхе От охотника бежать. Как я встану перед миром, Как он взглянет на меня, Как скажу я командиру, Что бежал из-под огня? Лучше я, ночной порою Погибая на седле, Буду счастлив под землею, Чем несчастен на земле… Полночь пулями стучала, Смерть в полуночи брела, Пуля в лоб ему попала, Пуля в грудь мою вошла. Ночь звенела стременами, Волочились повода, И Меркурий плыл над нами — Иностранная звезда. 1927

ПЕРЕВОДЫ ИЗ А. МКРТЧЬЯНЦА [2]

1

Греческое тело обнажив, Девушка дрожит от нетерпенья… Тихо спит мое стихотворенье, Голову на камень положив. Девушка сгорит от нетерпенья, Оттого, что вот уж сколько лет Девушка, какой на свете нет, Снится моему стихотворенью.

2

Молодое греческое тело Изредка хотелось полюбить, — Так, бывало, до смерти хотелось, Ночью просыпаясь, закурить. И однажды полночью слепою Мимо спящей девушки моей Я промчусь, как мчится скорый поезд Мимо полустаночных огней.

3

Дикая моя натура! Что нашла ты в этой сладкой лжи? Никакая греческая дура Тело предо мной не обнажит. Так однажды в детстве в наказанье Мать меня лишила леденцов, — Ничего не выдало лицо, Но глаза лоснились от желанья.

4

Молодость слезами орошая, В поисках последнего тепла, Видишь — голова моя большая Над тобой, как туча, проплыла. Никогда она не пожалеет, Что плыла, как туча, над тобой, Оттого, что облако имеет Очень много общего с землей. 1927

СТАРОСТЬ

Вот я обтрепан ветрами, Как старое зданье, Форму теряю свою, Как раздетый солдат. Мышцы ослабли, И дремлют воспоминанья, Первые ласточки — Старые ласточки — Спят. Вся в сарпинке веселья, Не веруя в старость чужую, Юность рядом идет, Как моя проходила в те дни. И под солнцем ее, Притворяясь своим, Прохожу я, Больше чем нужно — На три четверти скрытый в тени… С улиц врываясь, Звенит на столе у поэта Крошками хлеба Разбросанный праздничный звон… Близится старость… И мельтешат у окон Стаи ворон, С отвращением ждущие лета… 1927

ПОХОРОНЫ РУСАЛКИ

И хотела она доплеснуть до луны

Серебристую пену волны.

Лермонтов

Рыбы собирались В печальный кортеж, Траурный Шопен Громыхал у заката… О светлой покойнице, Об ушедшей мечте, Плавники воздев, Заговорил оратор. Грузный дельфин И стройная скумбрия Плакали у гроба Горючими слезами, Оратор распинался, В грудь бия, Шопен зарыдал, Застонал И замер. Покойница лежала Бледная и строгая. Солнце разливалось Над серебряным хвостом. Ораторы сменяли Друг друга. И потом Двинулась процессия Траурной дорогою. Небо неподвижно. И море не шумит… И, вынув медальон, Где локон белокурый, В ледовитом хуторе Растроганный кит Седьмую папиросу, Волнуясь, Закуривал… Покойницу в могилу, Головою — на запад, Хвостом — на восток. И вознеслись в вышину Одиннадцать салютов — Одиннадцать залпов — Одиннадцать бурь Ударяли по дну… Над морем, Под облаком Тишина, За облаком Звезды Рассыпанной горсткой… 51 с берега видел: Седая волна С печальным известьем Неслась к Пятигорску. Подводных глубин Размеренный ход, Качающийся гроб — Романтика в забвенье. А рядом Величавая Рыба-счетовод Высчитывает сальдо — Расход на погребенье. Рыба-счетовод Не проливала слез, Она не грустила О тяжелой потере. Светлую русалку Катафалк увез — Вымирают индейцы Подводной прерии… По небу полуночному Проходит луна, Сказка снаряжается К ночному полету. Рыба-счетовод Сидит одна, Щелкая костяшками На старых счетах. Девушка приснилась Прыщавому лещу, Юноша во сне По любимой томится. Рыба-счетовод Погасила свечу, Рыбе-счетоводу Ничего не приснится… Я с берега кидался, Я глубоко нырял, Я взволновал кругом, Я растревожил воду, Я рисковал как черт, Но не достал, Не донырнул До рыбы-счетовода. Я выполз на берег, Измученный, Без сил, И снова бросился, Переведя дыханье… Я заповедь твою Запомнил, Михаил, Исполню, Лермонтов, Последнее желанье! Я буду плыть Сквозь эту гущу вод, Меж трупов моряков, Сквозь темноту, Чтоб только выловить, Чтоб рыба-счетовод Плыла вокруг русалки С карандашом во рту… Море шевелит Погибшим кораблем, Летучий Голландец Свернул паруса. Солнце поднимается Над Кавказским хребтом, На сочинских горах Зеленеют леса. Светлая русалка Давно погребена, По морю дельфин Блуждает сиротливо… И море бушует, И хочет волна Доплеснуть  До прибрежного Кооператива. 1928

ИГРА

Сколько милых значков На трамвайном билете! Как смешна эта круглая Толстая дама!.. Пассажиры сидят, Как послушные дети, И трамвай — Как спешащая за покупками мама. Инфантильный кондуктор Не по-детски серьезен, И вагоновожатый Сидит за машинкой… А трамвайные окна Цветут на морозе, Пробегая пространства Смоленского рынка. Молодая головка Опущена низко… Что, соседка, Печально живется на свете?.. Я играю в поэта, А ты — в машинистку; Мы всегда недовольны — Капризные дети. Ну, а ты, мой сосед, Мой приятель безногий, Неудачный участник Военной забавы, Переплывший озера, Пересекший дороги, Зажигавший костры У зеленой Полтавы… Мы играли снарядами И динамитом, Мы дразнили коней, Мы шутили с огнями, И махновцы стонали Под конским копытом, — Перебитые куклы Хрустели под нами. Мы играли железом, Мы кровью играли, Блуждали в болоте, Как в жмурки играли… Подобные шутки Еще не бывали, Похожие игры Еще не случались. Оттого, что печаль Наплывает порою, Для того, чтоб забыть О тяжелой потере, Я кровавые дни Называю игрою, Уверяю себя И других… И не верю. Я не верю, Чтоб люди нарочно страдали, Чтобы в шутку Полки поднимали знамена… Приближаются вновь Беспокойные дали, Вспышки выросших молний И гром отдаленный. Как спокойно идут Эти мирные годы — Чад бесчисленных кухонь И немытых пеленок!.. Чтобы встретить достойно Перемену погоды, Я играю, как лирик — Как серьезный ребенок… Мой безногий сосед — Спутник радостных странствий! Посмотри: Я опять разжигаю костры, И запляшут огни, И зажгутся пространства От моей небывалой игры. 1928

БОЛЬШАЯ ДОРОГА

К застенчивым девушкам, Жадным и юным, Сегодня всю ночь Приближались кошмаром Гнедой жеребец Под высоким драгуном, Роскошная лошадь Под пышным гусаром… Совсем как живые, Всю ночь неустанно Являлись волшебные Штабс-капитаны, И самых красивых В начале второго Избрали, ласкали И нежили вдовы. Звенели всю ночь Сладострастные шпоры, Мелькали во сне Молодые майоры, И долго в плену Обнимающих ручек Барахтался Неотразимый поручик… Спокоен рассвет Довоенного мира. В тревоге заснул Городок благочинный, Мечтая бойцам Предоставить квартиры И женщин им дать Соответственно чину, Чтоб трясся казак От любви и от спирта, Чтоб старый полковник Не выглядел хмуро… Уезды дрожат От солдатского флирта Тяжелой походкой Военных амуров. Большая дорога Военной удачи! Здесь множество Женщин красивых бежало, Армейцам любовь Отдавая без сдачи, Без слез, без истерик, Без писем, без жалоб. По этой дороге, От Волги до Буга, Мы тоже шагали, Мы шли, задыхаясь, — Горячие чувства И верность подругам На время походов Мы сдали в цейхгауз. К застенчивым девушкам, В полночь счастливым, Всю ночь приближались Кошмаром косматым Гнедой жеребец Под высоким начдивом, Роскошная лошадь Под стройным комбатом. Я тоже не ангел, — Я тоже частенько У двери красавицы Шпорами тенькал, Усы запускал И закручивал лихо, Пускаясь в любовную Неразбериху. Нам жены простили Измены в походах, Уютом встречают нас Отпуск и отдых. Чего же, друзья, Мы склонились устало С тяжелым раздумьем Над легким бокалом? Большая дорога Манит издалече, Зовет к приключеньям Сторонка чужая. Веселые вдовы Выходят навстречу, Печальные женщины Нас провожают… Но смрадный осадок На долгие сроки, Но стыд, как пощечина, Ляжет на щеки. Простите нам, жены! Прости нам, эпоха, Гусарских традиций Проклятую похоть! 1928

КРИВАЯ УЛЫБКА

М. Голодному и Л. Ясному

Меня не пугает Высокая дрожь Пришедшего дня И ушедших волнений, — Я вместе с тобою Несусь, молодежь, Перил не держась, Не считая ступеней. Короткий размах В ширину и в длину — Мы в щепки разносим Старинные фрески, Улыбкой кривою На солнце сверкнув, Улыбкой кривою, Как саблей турецкой… Мы в сумерках синих На красный парад Несем темно-серый Буденновский шлем, А Подлость и Трусость, Как сестры, стоят, Навек исключенные Из ЛКСМ. Простите, товарищ! Я врать не умею — Я тоже билета Уже не имею, Я трусом не числюсь, Но с Трусостью рядом Я тоже стою В стороне от парада. Кому это нужно? Зачем я пою? Меня все равно Комсомольцы не слышат, Меня все равно Не узнают в бою, Меня оттолкнут И в мещане запишут. Неправда! Я тот же поэт-часовой, Мое исключенье Совсем неопасно. Меня восстановят — Клянусь головой!.. Не правда ль, братишки Голодный и Ясный? Вы помните грохот Двадцатого года? Вы слышите запах Военной погоды? Сквозь дым наша тройка Носилась бегом, На нас дребезжали Бубенчики бомб. И молодость наша — Веселый ямщик — Меня погоняла Со свистом и пеньем. С тех пор я сквозь годы Носиться привык, Перил не держась, Не считая ступеней… Обмотки сползали, Болтались винтовки… (Рассеянность милая, Славное время!) Вы помните первую Командировку С тяжелою кладью Стихотворений? Москва издалека, И путь незаметный, Бумажка с печатью И с визой губкома, С мандатами длинными Вместо билетов В столицу, На съезд Пролетарских поэтов. Мне мать на дорогу Яиц принесла, Кусок пирога И масла осьмушку. Чтоб легкой, как пул, Мне дорога была, Она притащила Большую подушку. Мы молча уселись, Дрожа с непривычки, Готовясь к дороге, Дороги не зная… И мать моя долго Бежала за бричкой, Она задыхалась, Меня догоняя… С тех пор каждый раз, Обернувшись назад, Я вижу Заплаканные глаза. — Ты здорово, милая, Утомлена, Ты умираешь, Меня не догнав. Забудем родителей, Нежность забудем — Опять над полками Всплывает атака, Веселые ядра Бегут из орудий, Высокий прожектор Выходит из мрака. Он бродит по кладбищам Разгоряченный, Считая убитых, Скользя над живыми, И город проснулся Отрядами ЧОНа, Вздохнул шелестящими Мостовыми… Я снова тебя, Комсомол, узнаю, — Беглец, позабывший Назад возвратиться, Бессонный бродяга, Веселый в бою, Застенчивый чуточку Перед партийцем. Забудем атаки, О прошлом забудем. Друзья! Начинается новое дело, Глухая труба Наступающих буден Призывно над городом Загудела. Рассвет подымается, Сонных будя, За окнами утренний Галочий митинг. Веселые толпы  Бессонных бродяг Храпят По студенческим общежитьям. Большая дорога За ними лежит, Их ждет Дорога большая Домами, Несущими этажи К празднику Первого мая… Тесный приют, Худая кровать, Запачканные Обои И книги, Которые нужно взять, Взять — по привычке — С бою. Теплый народ! Хороший народ! Каждый из нас — Гений. Мы — по привычке — Идем вперед, Без отступлений! Меня не пугает Высокая дрожь Пришедшего дня И ушедших волнений… Я вместе с тобою Несусь, молодежь, Перил не держась, Не считая ступеней. 1928

*

Я годы учился недаром, Недаром свинец рассыпал — Одним дальнобойным ударом Я в дальнюю мачту попал… На компасе верном бесстрастно Отмечены Север и Юг. Летучий Голландец напрасно Хватает спасательный круг. Порядочно песенок спето, Я молодость прожил одну, — Посудину старую эту Пущу непременно ко дну… Холодное небо угрюмей С рассветом легло на моря, Вода набирается в трюме, Шатается шхуна моя… Тумана холодная примесь… И вот на морское стекло, Как старый испорченный примус, Неясное солнце взошло. На звон пробужденных трамваев, На зов ежедневных забот Жена капитана, зевая, Домашней хозяйкой встает. Я нежусь в рассветном угаре, В разливе ночного тепла, За окнами на тротуаре Сугубая суша легла. И где я найду человека, Кто б мокрою песней хлестал, — Друзья одноглазого Джека Мертвы, распростерлись у скал. И все ж я доволен судьбою, И все ж я не гнусь от обид, И все же моею рукою Летучий Голландец убит. 1928

*

 Товарищ устал стоять… Полуторная кровать По-женски его зовет Подушечною горою. Его, как бревно, несет Семейный круговорот, Политика твердых цен Волнует умы героев. Участник военных сцен Командирован в центр На рынке вертеть сукном И шерстью распоряжаться, — Он мне до ногтей знаком — Иванушка-военком, Послушный партийный сын Уездного града Гжатска. Роскошны его усы; Серебряные часы Получены благодаря Его боевым заслугам; От Муромца-богатыря До личного секретаря, От Енисея аж До самого до Буга — Таков боевой багаж, Таков богатырский стаж Отца четырех детей — Семейного человека. Он прожил немало дней — Становится все скучней, Хлопок ему надоел, И шерсть под его опекой. Он сделал немало дел, Немало за всех радел, А жизнь, между тем, течет Медлительней и спокойней. Его, как бревно, несет Семейный круговорот… Скучает в Брянских лесах О нем Соловей-разбойник… 1928

Три стихотворения

1. ПОЕЗД

Он гремит пассажирами и багажом, В полустанках тревожа звонки. И в пути вспоминают Оставленных жен Ревнивые проводники. Он грохочет… А полночь легла позади На зелено-оранжевый хвост. Машинист с кочегаром Летят впереди Лилипутами огненных верст. Это старость, Сквозь ночь беспощадно гоня, Приказала не спать, не дышать, Чтобы вновь кочергой, Золотой от огня, Воспаленную юность мешать. Чтобы вспомнить расцвет Увядающих губ, Чтобы молодость вспомнить на миг… Так стоит напряженно, Так смотрит на труп Застреливший жену проводник.

2. ВЕТЕР

Сквозь лес простирая Придушенный крик, Вприсядку минуя равнины, Проносится ветер, Смешной, как старик, Танцующий на именинах. Невежда и плут — Он скатился в овраг, Траву разрывая на части, Он землю копает: Он ищет, дурак, Свое идиотское счастье. Не пафос работы, Не риск грабежа, А скучное, нудное дело: Проклятая должность — Свистеть и бежать — Порядком ему надоела. Он хочет сквозь ночь Пронести торжество Не робким и не благочинным, Он ропщет… И я понимаю его По многим, по тайным причинам…

3. ПОЕЗД И ВЕТЕР

Через голубые рубежи, Через северный холодный пояс Ветер вслед за поездом бежит, Думая, что погоняет поезд. Через Бологое в Ленинград, Дуя в вентиляторы ретиво, Он бежит за поездом — Он рад Собственной инициативе. Он обманут, Он трудится зря. Он ненужен, но доволен зверски, На себя ответственность беря За доставку поездов курьерских. Он боится время потерять, И гудит, И носится по крыше… Так не станемте ж его разуверять: Пусть гудит, Чтоб не было затишья…