ЛюБоль

– Осторожно, не то ненароком сверну тебе челюсть. Не дергайся и ничего не случится. Я просто хочу…

Он не договорил. Глаза в прорезях маски потемнели и лихорадочно сверкали, то обжигая, то заставляя трястись от отвращения, презрения и понимания, что я в полной его власти и что этот маньяк может сделать со мной что угодно. Хватка на лице ослабла, и теперь он гладил мои скулы костяшками пальцев, затянутыми в перчатку, но даже сквозь материю я чувствовала, какие горячие у него руки.

Он что-то бормотал на своем языке, как в каком-то трансе, скользя взглядом по моему лицу, и в этот момент я все отчетливей понимала, насколько он пьян, а от того боялась его еще сильнее.

Ману смотрел на мои губы и водил по ним большим пальцем, интонация голоса изменилась, он стал тише и вибрировал странной тональностью. Словно успокаивая то ли себя, то ли меня.

От тела цыгана исходил жар, казалось, он пылал в лихорадке. Прикосновения кожаных перчаток к губам заставляли вздрагивать. Я не привыкла, чтоб меня трогали. Долгие годы это делала лишь я сама и Мира. Но не так, как он.

– Какие нежные губы. Сочные. Сладкие. Так хочется их целовать. Тебя когда-нибудь целовали? Отвечай честно.

Острие ножа сильнее впилось в тело, заставив напрячься снова.

– Да!

– Сколько их было?

– Поцелуев? – я боялась вздохнуть, кинжал мог в любую секунду дрогнуть в его руке.

– Нет…мужчин, которые тебя целовали?

– Вы пришли, чтобы спросить меня об этом после того, как убили десять моих человек и …

– Отвечай! – рявкнул так неожиданно, что я всё же дернулась, но он успел отвести кинжал и снова приставил к моему телу, – Или я прямо сейчас прикажу убить последних семерых и вместе с ними твою любимую собачку Миру.

– Один.

Ману склонял голову все ниже к моей голове, и теперь я не видела его лица под маской, потому что он уперся лбом в стену над моим плечом, а палец продолжал гладить мои губы.

– Давно? – голос прозвучал очень глухо, а я постоянно думала о том, что если он дернется, то пригвоздит меня этим кинжалом к стене, как бабочку.

– Да. Десять лет назад.

Теперь кожаная маска скользила по моей щеке, а он буквально впечатал меня в стену своим телом. И я дожала от страха и напряжения, чувствуя его лихорадку и какое-то больное любопытство. Непонятное мне. Впрочем, я не понимала ничего из того, что он делал.

– Как его звали?

– О, Боже! Какая разница! Зачем вам это?

– Отвечай!

– Я не знаю. Он не говорил мне своего имени.

Я почувствовала, как Ману копошится внизу, резко опустила голову и меня затошнило, когда я увидела, как его длинные пальцы дергают ремень на штанах, где так явно выпирала длинная эрекция. Развращённый порочный ублюдок возбуждался от моих слов. Задохнулась от ужаса, на мгновение теряя здравомыслие, тяжело дыша, на грани истерики. Он же не может меня взять? Только паника заставляла дрожать и задыхаться.

– В глаза мне смотри.

Теперь кинжал упирался мне в подбородок. Я судорожно сглотнула и посмотрела ему в глаза.

– Как ты его называла, Оля?

– Я не помню.

Какие странные у него глаза: черные пречерные как бездна. Моментами они становятся светлее нежно шоколадного цвета и даже янтарного.

– Вспоминай, – удерживает взгляд, и я чувствую, что он продолжает что-то делать рукой, – ты же как-то его называла, если он целовал тебя. Просто отвечай на вопросы, и с тобой сегодня ничего не случится. Обещаю. Вспомнила?

Глаза снова потемнели, и острие кинжала, заставило меня запрокинуть голову, упираясь чуть ниже подбородка.

– Да. Я называла его …мой Хищник.

– Повтори,– глаза на тон светлее, а в них молнии гуляют, одна страшнее другой, с металлическими всполохами. Переплетаются друг с другом, светятся в полумраке. Жуткие глаза и в то же время гипнотически красивые. Как у хищника. Как у волка.

– Мой Хищник…

Кинжал пополз по моей шее ниже, царапая кожу, но не раня. Его рука внизу начала двигаться, и взгляд подернулся пьяной дымкой. Лезвие поддело пуговки на кофте, и я всхлипнула.

– Скажи еще раз, как ты его называла.

– Мой…Хищник.

Кинжал срезал еще одну пуговицу, вспорол материю, и кофта соскользнула с моих плеч, обнажая грудь. Сзади ледяной холод, а от цыгана огнём даже воздух полыхает. Я все еще смотрю ему в глаза, завороженная адскими молниями, а они вертятся там в зрачках, беснуются, цепляясь друг за друга.

– Он тебя трогал? – хрипло, надрывно.

– Да.

– Вот здесь?

Лезвие скользило по обнаженной груди, словно рисуя окружность, и соски сжались в твердые бусины от прикосновения. Ко мне пять лет никто не прикасался, и вместе с отвращением внутри происходило что-то странное. Напряжение, оно вибрировало на кончиках груди и где-то внизу живота. Я не знала, на что это похоже, но в тот же момент мое собственное тело начинало нагреваться и даже пылать.

Его рука задвигалась быстрее, с шуршанием материи и звуком трения, когда он отпустил мой взгляд и посмотрел на грудь, тяжело дыша, приоткрыв рот. В прорези маски видны только губы. Они подрагивают, и его дыхание такое горячее, оно обвевает мое лицо. И я уже понимаю, что именно происходит. Что он сейчас делает. Будь он проклят за это унижение!

Провел лезвием по соску, заставляя взвиться и сцепить челюсти.

– Здесь?

– Да.

– Тебе нравилось?

– Да.

– Очень?

– Да!

Провел по соску еще раз, и я вся внутренне сжалась, чувствуя слабость в ногах и головокружение. Прикосновения посылали импульсы в пах. Вызывали странную пульсацию и томление между ног, вместе с диким страхом и отвращением к тому, что происходит. Я понимала, что это и есть насилие. Да, не в полном смысле этого слова, но это насилие.

– Не трогай меня.

– Страшно? Возбудиться, когда тебя трогают кинжалом? Опасно и страшно…я знаю…о, какая же ты красивая, Оляяяя.

– Чтоб ты сдох. Чтоб ты сдох долго и мучительно.

Но он уже ничего не слышал, быстро и со свистом выдыхая, двигая рукой, смотрел на мои соски, и его глаза то закрывались, то открывались снова.

– Как ты его называла?

Я молчала, кусая губы и молила, чтобы это поскорее закончилось.

– Как называла? – поднял кинжалом мое лицо, снова заставляя запрокинуть голову.

– Мой…

– Еще. Повторяй, блядь, мать твою!

– Мой! Мой! Мой Хищник!

– Твою…гребаную мать! – выдохнул, резко подавшись вперед, наваливаясь на меня, ударяясь лбом о стену, роняя кинжал и вздрагивая всем телом, а меня пошатнуло, но он удержал сильно за талию, все еще содрогаясь и глухо постанывая. От отвращения потемнело перед глазами. Проклятый цыганский ублюдок только что кончил, а я…я помогла ему в этом. Сильно оттолкнула от себя, задыхаясь от отчаянной ненависти и презрения к нему и к себе.

– Чтоб ты сгорел в аду! Сотни раз!

Стиснула кофту на груди, глядя, как он пошатываясь застегивает штаны, подхватывает кинжал с пола, прячет за пояс. Выпрямился и посмотрел на меня, заправляя рубашку в штаны:

– Ад здесь, Оля. Оглянись по сторонам, видишь его? Нет? Правильно. Он внутри тебя и меня. Только что ты его почувствовала. Я поделился с тобой моим адом.

Снова схватил меня за лицо и заставил смотреть себе в глаза уже в который раз.

– Пока это так. Баловство. Я покажу, как это бывает по-настоящему адски приятно, Оля. Я затрахаю тебя пальцами, языком и членом. Кстати… вы так пахнете, когда возбуждены, что у меня скулы сводит от желания вас сожрать. Вы раньше тоже так возбуждались? Или это моя заслуга?

– Будь ты проклят!

Он расхохотался, облокачиваясь локтем о стену. Казалось, все мои оскорбления отскакивают от него и рассыпаются вокруг, даже не пачкая его и не задевая, и от этого моя злость и ярость усиливается троекратно.

– Уже! Проклят миллионы раз! Не слышала про жуткого цыгана с ужасной маской на лице? Про убийцу и палача? Про маньяка, убивающего таких как твой отец?

Пошатнулся и снова засмеялся, продолжая сжимать мои щеки. Он, словно наслаждался рассказывая о себе…только с какой-то едва уловимой горечью. И я не понимала, кажется она мне или все же звучит в его голосе.

– Это все про меня. Страшный, уродливый, дикий, больной! Все я. Ведь никто не видел моего лица.

Очертил овал вокруг головы.

– А, может быть, жуткий? Хотела бы увидеть, что прячется под этой маской?

– У тебя нет ни лица, ни сердца, ни души. Мне плевать, как ты выглядишь. Там внутри ты разложившийся и омерзительный, твоя внешность не имеет никакого значения.

Он пафосно кивнул, задерживая поклон.

– Не имеет вообще! И сердца нет, и души! Ты права. Завтра, если я все еще не услышу от тебя «да», умрут все остальные. Твою собачку Миру я оставлю на закуску. И да… даже в такой мороз тела все же разлагаются. А ваш брат? Вы помните, когда он умер? Пока вы решитесь, вам уже станет нечего хоронить.

– Проклятый больной ублюдок.

– Он самый. Вам принесут поесть и… спасибо. У вас красивая грудь. Особенно соски. Они очень маленькие, темно-розовые и очень твердые. Очень скоро я буду их сосать и ласкать часами напролет. Вам понравится…может быть, вы даже назовете меня, как его – «Мой Хищник», когда кончите.

– Никогда!

– Никогда не кончите или никогда не назовете?

– Иди ты на хер!

Когда за ним захлопнулась клетка и вверху стихли тяжелые шаги, я с силой ударила кулаками по стене. Я била ими, пока не содрала костяшки пальцев, а потом лихорадочно пыталась застегнуть оставшиеся пуговки на груди. Я знала только одно – я больше не вынесу чьих-то пыток. Я не хочу никого терять, хочу похоронить Артема и увидеть Миру. А еще я безумно хочу ЕГО смерти. Да, сейчас он победил. Мне придется согласиться. И, может быть, тогда я убью его намного быстрее! Как говорит мой отец, побеждать надо не силой, а мозгами. И я больше не намерена проигрывать.

Глава 12.1

Я не притрагивался к ней целую вечность. Целую проклятую вечность я каждый день думал о ней. О мести и о ней. О смерти и о ней. О власти и о ней. Обо всем и всегда, черт ее раздери, о ней. У меня были женщины до нее, у меня были женщины после нее, а она никогда не была моей. Я её даже не имел…но, то что мы делали там, на берегу реки…я помнил в тысячу раз ярче, чем любой самый феерический секс в моей жизни. Словно запомнил каждое прикосновение, как заноза в мозги въелось, отпечаталось тайными знаками и ныло, болело тянущей болью жажды повторения. И чем больше понимал, что никогда…тем больше болело и сильнее. Права была моя сестра – ведьма она проклятая, приворожила меня. Иначе и не назовешь. В душу продралась, пустила там корни, как паразит, и проросла внутри. Магия её волос и запаха. Говорят, ведьмы пахнут так, что мужчина лишается покоя, если хоть раз вдохнул их запах возбуждения, станет зависимым. А я не только вдыхал, я её возбуждение языком слизывал и пальцами собирал, членом терся и скрежетал зубами, чтобы не войти раньше времени. Берег для себя же.

Иногда закрывал глаза и под кончиком языка ощущал вкус её кожи, а под пальцами мягкость и влажную тесноту плоти.

У меня не было недостатка в женщинах. На определенном этапе меня перестало волновать собственное лицо, а их волновали мои бабки либо то, что я давал им в постели. Моя популярность у женского пола росла пропорционально количеству скулящих от наслаждения сук, готовых рвать друг другу глотки за право подольше задержаться рядом со мной. Они выползали на дрожащих ногах с онемевшими языками, сведенными скулами и растёртыми до крови промежностями, а у меня все еще стоял. Извечная проблема получить разрядку. Редкая, как цветок победы, распускающийся один раз в году.

И некоторые задерживались, как, например, моя любовница Тамара. Замужняя рыжеволосая шлюха. Ее муж из свиты Артема Лебединского. Он сдох одним из первых когда я пришел с Отрадное.

Возможно, именно поэтому Тамара сейчас жила в моем доме вместе с прислугой. Мне нравилась ее готовность раздвигать ноги по первому зову… а еще мне нравились её медные волосы. Почти красные. Нравились и одновременно с этим ненавидел их. Я наматывал их на кулак, я терся о них лицом, губами, зудящим членом и, наконец, получал разрядку. Кончал и рычал проклятия от облегчения и горечи на губах.

Она терпела, даже когда я их срезал под корень бритвой, а потом остервенело трахал ее во все отверстия, вдавив лысую голову в кровать и представлял на ее месте совсем другую женщину. Сейчас я ее не звал. Без волос она потеряла свою привлекательность для меня…Да, и зачем, если суррогат больше не нужен. Оригинал совсем рядом. Так близко, что меня от этой мысли трясет всего.

Иногда думал, что все кончено. Избавился, отболело – теперь только жажда мести и крови династии Лебединских и ничего больше. А потом снова накатывало…иногда волнами тихими, а иногда девятым валом, и тогда я убивал. Я лез в самое пекло и искал смерть. Но она тоже любила со мной играть в прятки. Ей не нравилось мое жуткое лицо, не нравились мои правила, и она слишком часто мне проигрывала. Иногда мне казалось, что эта сука просто меня боится. Танцевал над трупами поверженных врагов, а она из-за кустов наблюдала, а потом уходила куда-то в свой черный ад. То ли ей не нравилось, как я танцую, то ли у нее занижена самооценка.

И я снова воскресал для еще одного раунда.

Терпел насмешки, подыхал от ненависти к себе и ждал своего часа. Стиснув зубы, срезал клеймо которое выжег на мне своей печаткой Лебединский, отслужил в отряде смертников в горячих точках, став одним из лучших в свите моего же врага, и пришел к тому, что у меня есть сейчас, а увидел её опять, и всё к черту. Всё в бездну. Опять трясет в жажде адской, опять пекло невыносимое.

Прикоснулся и понял, что меня потом холодным прошибает от радости и этого унизительного обожания, когда голод прикосновений лишает разума. Когда-то видел тех, кто героин вдыхал через трубку, они за дурь убивали родню, продавали собственные органы. Ползали на сгнивших культях, как собаки, и подаяние просили, чтоб только дозу купить. Жалкие недочеловеки. Только ничем не отличался от них. Так и я на её запах шел, а влечение превратилось в наваждение.

Я жаждал Олю так сильно, что мне становилось наплевать, что нас с ней разделяет, плевать на слова монаха и справедливое замечание Савелия, на мой народ, который уже пятый день ждет, когда я отдам им на растерзание дочь их мучителя и палача или приму какое-то решение. И они правы. Они тысячу, миллион раз правы. Так и должно было бы быть за все те унижения, что они вытерпели здесь, в своем доме, когда подыхали от боли и голода под захватчиками. Детей хоронили, матерей и отцов, братьев и сестер. Мертвая долина вся костями моих собратьев усеяна. А я просто жду её согласия. Они смотрят на меня глазами, полными надежды, как на Бога, а я жду, когда эта проклятая девка просто согласится лечь в мою постель. Даже против воли, даже с ненавистью в глазах, но согласится, и она молчит… Не понимает, что от ее согласия, будь она трижды проклята, зависит её жизнь.

С первой секунды она действовала на меня, как наркотик. От возбуждения и похоти терял контроль. Думал, потому что тогда мальчишкой был. Все же пять лет прошло. А на губы её посмотрел вблизи, и все тело судорогой свело, внутренности скрутило в жгуты, в пружины ржавые. И глаза. Проклятые омуты, как вода в Океане. Тело совершенное. У меня были сотни женщин, тысячи. Красивых женщин. Шлюх и аристократок. Но ни одна не заставляла выть волком от вожделения. Грудь ее увидел, соски торчащие розовые, и дрожащими пальцами потянул за ремень, член ладонью обхватил и как в трансе двигал рукой по болезненной от возбуждения плоти, пока пальцы и ее платье семенем не испачкал. Оргазм, как адский смерч. Как агония. Казалось, под кожей все нервы полопались. С другими сутки напролет трахаю и кончить не могу, а с ней…

Её голосом «мой Хищник»… и точка невозврата пройдена. Плевать, что насильно, плевать на презрение в её глазах, на ненависть, на отвращение. Никогда женщин силой не брал. Шлюх и тех за бабки. А с ней в животное превращаюсь. Ненависть и похоть, одна эмоция страшнее другой, а от прикосновений кровь кипит, как в жерле вулкана магма, и жжет меня изнутри. Я хочу, чтобы она была моей. И она станет моей. Насильно. Против воли. Надо будет – тысячами убью её ублюдочных охранников псов ее отца, но она согласится. Не согласится – руку отрежу и подпись ее пальцами поставлю. Так и буду держать при себе безрукую. Но при себе. Рядом. Не отпущу больше.

Швырнул бутылку из-под виски в камин и голову запрокинул, закрывая глаза, а перед ними снова грудь ее идеальная, округлая, с кожей перламутровой, отливает в свете фонаря серебром. Все эти дни напивался до полусмерти, чтоб к ней снова не пойти. Моментами казалось, что легче спуститься туда, порвать на ней одежду и свернуть ей шею, а потом сдохнуть у её ног, как собака у ног хозяйки.

Глава 12.2

– Хреновое утро, Ману?

Поднял голову, нащупывая на полу маску. К черту. Сава и так не раз видел мое лицо. Уже давно не содрогается от ужаса.