ЛюБоль

– Не из лучших.

– Люди недовольны. Спрашивают, когда дочь Лебединского отдашь им. На площади дети кукол с красными волосами потрошат. А каждую скотину, которую на убой ведут сукой Лебединской называют. Выйди к ним еще раз. Поговори.

Я поморщился, поднимаясь с пола и спотыкаясь через пустые бутылки, к окну подошел, распахнул настежь. В комнату вихрем ворвались снежинки, оседая на толстый ковер из овечьей шерсти. Внизу жизнь кипит. Дети цыганские деревянными мечами колют друг друга. У одних белый флаг в руках, у других черный. До меня их голоса доносятся.

«У нас твоя дочь, Лебединский недорезанный. Мы ей брюхо вспорем и кишками, как гирляндами, двор украсим»

«Ой, как страшно. Не убивайте мою девочку. Я вам все деньги отдам за её космы красные».

Не отдаст и клпейки. И пядь земли не уступит. Хитрая тварь думать будет, как все провернуть, чтоб и овцы целы остались, и волки сыты. Его овцы и его волки.

– Отдать толпе всегда успеем. Я уже сказал, какие планы у нас на дочь Лебединского. Мы не варвары, мы не отребье и не грязные тупые цыгане, у нас свои законы есть. Она отречется от своих и станет одной из нас. Победа не всегда на поле боя случается.

– Когда, Ману? Пять дней прошло. Людям нужны ответы.

– Будут ответы. Еще троим горло перережем из ее людей и будут ответы.

– А если не согласится, что тогда? Если всех перебьешь, а она не даст согласия. Что тогда? Кого убивать будешь, чтоб отсрочить смерть дочери нашего врага? Недовольных? Как сегодня ночью? Думаешь я не знаю что Ваньку и его зятя с головорезами за стену вывели, и они не вернулись обратно? Сколько наших умрут из-за нее, Ману?

Резко повернулся и помощник отпрянул, увидев мой взгляд. А меня от злости на части рвет. Потому что прав. Потому что да! Готов убивать, чтоб заткнулись. Сколькие умрут? Не знаю. Многие. Пока я не готов с ней расстаться, умрет каждый, кто будет мне мешать или причинит ей вред.

– Ты сомневаешься в моих решениях, Сава? Во мне сомневаешься?

– Мы оба знаем, Ману, что это не самое лучшее твое решение, и оба знаем, почему ты так решил.

Я в один шаг преодолел расстояние между нами и теперь возвышался над Савелием, который смело смотрел мне в глаза, хотя и боялся. Бойтесь. Мне это на руку. Уважайте, любите, но, главное, всегда бойтесь.

– И почему я так решил, по-твоему? Озвучь мне свои предположения.

– Потому что красноволосая сука вскружила тебе голову, потому что ты её хочешь. И из-за бабы, Ману, ты можешь потерять все, что завоевал. Доверие своего народа, который молится на тебя и жаждет наказания для дочери их палача. Жаждет справедливости.

Я зарычал и впечатал Савелия в стену, приподнял за шиворот над полом.

– По-твоему, я готов предать свой народ из-за этой русской шлюхи?

– По-моему, у тебя поехала из-за неё крыша. Ты сам не знаешь, что делать.

– Я могу вырвать тебе язык за эти слова.

– Можешь. Но ты знаешь, что я прав. Какой прок нам от нее? Какой? Если Лебединский никогда ее не признает твоей женой. Думаешь, он будет готов принять наши условия только ради дочери?

Я медленно разжал пальцы.

– Она согласится.

– А если…

– Я сказал, согласится! Надо будет, отрежу ей руку и сам распишусь её пальцами. Надо будет – отрежу две.

– Только бы не убить? Это не просто похоть, да?

Мы смотрели друг другу в глаза, я видел, как там на дне глаз Савы плескается понимание и разочарование, а во мне ярость растет. Голодная, жгучая, как живая. Потому что прав он. И потому что уже знает меня не один год. Потому что каждое слово, как удар хлыста по натянутым нервам и рубцами внутри. Ради суки этой. Если бы убил её там в лесу все было бы кончено.

Вот что было бы честно по отношению к моему народу, да, и по отношению к ней тоже. Но она – мой героин, и я уже не в силах отказаться от дозы.

– Не просто похоть.

– Ты мне скажи, это надо тебе лично, Ману? Она нужна тебе?

– Это надо мне лично, Савелий.

Вот я и сказал это вслух. Выплюнул как грязь и сам ею же и испачкался. Она по мне изнутри стекает. Вязкая жижа пагубной зависимости от суки проклятой, приворожившей меня к себе намертво глазами своими паршивыми, лживыми.

– Значит, сдержим людей столько, сколько возможно. Брошу слух среди наших по таборам, что надо обрюхатить шлюху, вытравить семя Лебединское и заставить Олега преклонить перед нами колени.

Я коротко кивнул, продолжая смотреть ему в глаза, вспоминая, как мы с ним познакомились, когда я беглых к себе взял, сколько раз Сава был готов умереть за меня и за свой народ. Сколько месяцев провел в услужении жирному отцу Михаилу, чтобы воплотить мои планы в жизнь.

– Священник может проболтаться.

– Не проболтается – заперт в келье. Трясется, как псина полудохлая. Боится кары Божьей или того что Лебединский узнает и отрежет ему яйца.

– Пожалуй, после венчания не мешало бы Богу его покарать.

Я расхохотался, и Сава следом за мной. Только смех натянутый, и между нами дрожит его ожидание моих решений, а у меня их нет пока. Ни одного.

– Что там с ублюдками слышно? Наш человек вернулся?

– Нет, не вернулся. Ничего нового. Шайка Удава уходит в лес. По пути наши таборы разоряют. Взяли троих тварей в плен, среди них ведьма слепая. Говорят, родная тетка Удава.

– Допросили?

– Допрашивают двоих. Ведьма слишком опасная. Четверых наших отравила ядом, прежде чем ее вырубили. Корчатся в страшных муках.

– Сам допрошу. Где она?

– Заперта сука старая.

– Отведи меня к ней. У меня заговорит.

Глава 13.1

Едва я вошел в полутемное помещение подвала, старуха к стене шарахнулась и зашипела, как ящерица. Глаза жуткие, на обоих бельма, подбородок дергается. И вонь…невыносимая вонь грязного тела. Гайдак где держал эту сучку старую? Но ведь держал и зачем-то она была ему нужна.

– Звеееерь, лютыыый, – зашипела и в стену ногтями скребётся, точно просочиться сквозь камни хочет, а я усмехнулся – знает, что в один миг ей шею сверну.

– Не бойся. Убивать тебя пока никто не собирается. А если полезной окажешься, еще и накормят.

– Интересно они знают какой ты психопат?

Её слепота – это лишь видимость, видит она намного лучше чем можно себе представить. Старая цыганка потомственная ведьма. Одна из самых сильных если верить слухам. Именно поэтому ее при себе держал Гайдак и так глупо потерял.

– Почему уходили, что за стратегия? Гайдак решил сменить место дислокации или задумали что-то?

– Две маски, а останется одна и та ненадолго.

– Я тебя погадать не просил, для этого таборные гадалки есть. Ты на вопросы отвечай, старая, иначе к рассвету твоя шкура на стене рядом с медвежьми висеть будет и вонять за версту жиром и гнилью.

Она снова зашипела, показывая мне желтые зубы, готовая драться, но в то же время смертельно перепуганная. Знает, что смерть рядом, и нервничает.

– Зло идет сюда…

– Что ты мелешь? Какое зло? Правду говори. Я терпением не отличаюсь. Голову мне не морочь.

– Старая Сара всегда правду говорит. Ведьмам запрещено лгать. Их Боги покарают и силу отнимут. Придет к тебе зло и все отнимет. Плакать будешь.

Я смотрел, как она зубами клацает и скрюченные пальцы то сжимает, то разжимает. Мимо меня смотрит, но за каждым моим движением головой ведет.

– Отдай девку. Мир еще много лет продлится.

Я насторожился. Она дернула за самую больную струну внутри меня.

– При чем здесь девка?

– Он за ней придет. И тогда кровь реками литься будет.

Вдруг посмотрела прямо на меня белыми глазами, и я почувствовал, как по коже паутина расползается, но проникнуть не может – не по зубам я старой суке. Потому что человек во мне давно умер. Потому что вытравили из меня все человеческое.

– Погубит тебя. В ней твоя смерть.

– Правильно! Моя! Я ее такой сделал, старая, я же и обратно верну.

– Не вернешшшь. Поздно уже. Они придут за ней, если не отдашь. И люди твои умрут. Из-за тебя и страсти твоей дикой.

– Ты совсем помешалась в своем лесу. Самое страшное зло здесь я, да и ты – то еще отродье.

– Тьма не всегда так черна, как кажется. Смерть она белая, а не черная. Запомни. Свет наполнен тьмой… и она страшнее тем, что ты ее не видишь. Сражайся со Светом, Ману, иначе он отберет ее у тебя. Все изменится…не будет, как прежде никогда. Ты открыл ящик пандоры.

Совсем мозги от старости иссохли. Чокнутая старуха. Гайдлак, наверняка, увидел место потеплее. Зима гонит шайку на юг. Вряд ли они испугались нашествия Лебединского.

– Не станешь ты бароном из-за неё. Не здесь. Не в этой жизни. Если выбор не сделаешь, она тебя погубит. Зверем лютым и одиноким будешь. Все потеряешь. Отдай ее. Вернииии. Женщина-смерть с красными волосами не имеет права любить ее обещали их Богу. Не тронь её тело. И душу не тронь.

Захотелось старой суке выдрать язык, а еще лучше – голову открутить, чтоб заткнулась.

– Мне плевать на твои пророчества. И толку от тебя нет. Ничего умного не сказала. Велю тебе пальцы отрубить.

Дернула головой, как змея из стороны в сторону двигает, а шея на месте и глаза все белее и белее, как снег.

– Я могу пригодиться. Тебе ведь нужен проводник через лес? Людей твоих могу вылечить. Я пригожусь, Ману. Не убивай Сару. Сара много чего умеет. Её сами Боги выбрали. Гайдак молился на Сару, но потерял. Она сама ушла. Смерть шайку первой заберет.

Я смотрел на старую тварь и думал, насколько она может быть полезной в дороге, и не лжет ли мне. Подлая сука могла что-то придумать, чтобы шкуру свою вонючую спасти. Лучше избавиться от неё. Нельзя доверять отщепенцам, рем кто из табора бежал и к врагам примкнул. Они, как гиены.

– Не нужна ты мне, ведьма проклятая.

Я развернулся к двери, слыша, как внизу снова начались беспорядки и голоса людей скандировали «смерть красноволосой суке».

– Она согласится. Сегодня согласится. И её тело получишь. Заставь ее хотеть. Разбуди в ней женщину.

Повернулся к ведьме: все так же смотрит сквозь меня и ногтями по воздуху водит.

– Люби её тело, и оно ответит. Только душа полна ненависти и презрения…душу не так просто получить. Да, и зачем тебе душа, когда твоя плоть разрывается от похоти.

Знает, на какие струны надавить, видит, что внутри меня происходит. Тем и опасна. Но мы ведь любим говорить о своей боли и слабости. Мы любим, когда кто-то её готов унять и дает нам бальзам, чтобы не так сильно болело. Ведьма только что дала мне то, что я отчаялся увидеть – надежду. И, пожалуй, за это я пощажу её.

– Если лжешь, и она не согласится, я отрежу тебе язык.

– Сара никогда не лжееет.

В дверь кельи постучали, и когда я распахнул ее настежь, увидел одного из охранников.

– Пленница зовет тебя, Ману.

Вздернул бровь, а сердце глухо ударилось о ребра. Резко обернулся к старой ведьме, а она по-прежнему смотрела сквозь меня.

– Вылечи моих людей. Через неделю пойдем через лес. Поведешь нас через болота.

– Сара не может повести, у нее ноги перебиты. За неделю не заживут. Твои люди это сделали, Ману.

Я нахмурился, опуская взгляд к ее ногам. Тряпки, намотанные на подошвы, взмокли от крови.

– А мне какое до этого дело? Ты ведьма – ты себя и лечи.

– Найди для меня травы целебные, у ваших целительниц они есть, я вылечу раны и смогу идти.

– Да, мне проще оторвать тебе голову, ведьма.

Я смотрел на неё и думал о том, что старая сука права – нужна она мне.

– Тебе принесут травы, и врач займется твоими ранами. Будешь сидеть здесь, пока мой отряд не двинется в поход.

– Глаз с нее не спускать. Не открывать келью и не разговаривать с ней.

* * *

Спускался по лестнице, и удары сердца отсчитывали каждую из ступеней. Если ведьма не солгала, то меня все же ждет победа над высокомерной, упрямой сучкой. Подошел к клетке и, едва увидев девушку, снова почувствовал, как падаю в пропасть и внутри все накаляется до невыносимого ощущения горящих нервов и напряжения в каждой мышце. Особенно в паху, где скручивает всего от одного взгляда на эти волосы. Личный фетиш.

Стоит спиной ко мне, и локоны до колен вьются. Окутывают ее алым, живым плащом. А мне видится, как они разбросаны по моей постели, как оплетают мое тело, пока я жадно вбиваюсь в нее, покорную и стонущую подо мной. От предвкушения сводит скулы и глухой стон триумфа дрожит в пересохшем горле. Сломалась? Неужели сломалась?

Открыл клетку, но Ольга не обернулась, только тихо сказала то, от чего у меня кровь в висках запульсировала до разрыва барабанных перепонок.