ЛюБоль

Ману вошел за ворота триумфально и медленно, продолжая удерживать веревку одной рукой, а другую поднял, приветствуя свою армию смерти, тут же склонившую головы. Я с непониманием и неверием смотрела, как люди кричат, швыряют в воздух головные уборы, тянут к нему руки. Что тут происходит, черт их всех раздери? Разве они не присягнули в верности моему отцу и брату, разве они в чем-то нуждались, когда здесь был мой брат? Почему они рады видеть этого проклятого захватчика? Что происходит вокруг меня? В какой кошмарный фарс я попала?

Они кричали на гортанном и непонятном языке, они швыряли под ноги ему засушенные цветы. Проклятые изменники. Лепестки пионов, которые цветут в начале лета. Это означало только одно – они хранили их. Они ждали, когда этот жуткий монстр в маске войдет сюда…чтобы приветствовать его цветами победы. А папа верил, что цыгане ему преданы…что эти люди никогда не восстанут против него. И страшная догадка пронзила мозг – они сами это сделали. Это они всех убили. Нет одного предателя – они все предатели. Это они впустили проклятого ублюдка в наш дом, на периметр. И этот язык…он говорит с ними на цыганском языке. Он не может быть сыном барона. Не может! Потому что если это правда, то… Я чувствовала, как вместе с телом замерзает все внутри от предчувствия катастрофы. Ведь это война. Война, о которой не знает ни мой отец, ни братья. Война, которая уже началась здесь и сейчас. И у проклятого цыгана есть фора и козырь…Этот козырь, несомненно, я.

Ману двинулся по вымощенной брусчаткой дороге к дому, продолжая тянуть за собой веревку с пленными.

– Я привез вам трофеи – трусливых охранников долбаного Лебединского, сдавших мне свое оружие в обмен на жизнь. На рассвете мы сдерем с них кожу живьем и закопаем в братской могиле как они когда-то закопали наших братьев и сестер!

Люди швыряли в нас лед и комья снега с грязью. Те, кто постарше посылали нам проклятия, а подростки норовили попасть камнями в головы, в лица и, если им это удавалось, триумфально выли и вопили. Толпа восторженно скандировала имя цыгана и вопила на двух языках, озверевшая от запаха крови, предвкушая зрелища и праздник.

Кто-то содрал с моей головы капюшон, и на секунду голоса стихли, а потом началась вакханалия, какое-то дикое безумие. Все эти люди рванули ко мне, пытаясь пробиться сквозь охрану.

– Да это же дочь Лебединского! Сука! Проклятая ведьма! Чтоб ты сдохла шлюха!

– Дочь Лебединского у нас в плену! Она хочет последовать за своим братом! Она хочет, чтоб ее сожгли живьем!

– Разорвать на части суку! Сжечь!

Лица их исказились ненавистью. Я никогда не видела такой отчаянной злобы и презрения. Они жаждали моей крови и смерти. Если бы могли прорваться через плотно стоявших охранниеов, они бы разодрали меня на части. Они плевались и поднимали руки в воздух. Позже я узнаю, что это означает на их языке проклятие. Они проклинали меня. И я с горечью поняла, что, когда убили моего брата, все эти люди радовались его смерти. Его не приняли в Огнево. «Дружелюбные и добрые» цыгане только и ждали момента, когда смогут уничтожить нас. Все сообщения, смски, что он писал мне отсюда, были ложью. Не было никаких венков из красных пионов, не было песнопений у костров и хлеба с солью. Они все жаждали его смерти. Нет! Отец не объединил два народа, он всего лишь загнал стихию в недра страха и сковал оковами рабства, и сейчас она вырвалась на свободу, грозясь поглотить под собой нас всех.

– Отдайте её нам! Лебединскую шлюху нам!

В тот же момент кто-то дернул меня к себе, и я увидела лицо одного из людей цыгана. Того самого, который сопровождал отца Михаила, того, кто привел его в ловушку. Савелий быстро развязал веревку на моих руках и петлю на моей шее. Я со стоном схватилась за истерзанное горло и посмотрела на окровавленные пальцы.

– Идите за мной. Иначе они разорвут вас на части.

Закрывая собой от разъяренной толпы, он потащил меня, удерживая под руку в сторону дома. Я оглядывалась в поисках Миры, но так и не увидела ее среди толпы.

* * *

Он вел меня по длинной узкой лестнице вниз, в подвал, вдоль влажных от сырости стен, и я чувствовала, как силы покидают мое тело, и, когда споткнулась в очередной раз, он поднял меня на руки, но я тут же впилась ему в шею ногтями, и он, взвыв от боли, отшвырнул меня с такой силой, что я покатилась по ступеням, чувствуя, как потемнело в глазах от ударов.

– Проклятье! – завопил он, трогая затылок, а я вскочила на ноги, тяжело дыша, и, глядя ему в глаза, прошипела:

– Это чтоб ты никогда не забывал, что ко мне нельзя прикасаться, и хозяину своему скажи, если кто приблизится – глаза выдеру!

Савелий стиснул челюсти и шумно выдохнул.

– У меня приказ закрыть вас здесь, и я его выполню, даже если мне придется для этого отрезать вам пальцы! Пошла! Вперед!

– Так отрежь, проклятый ублюдок! Чего ты ждешь? Я никуда не пойду. Ты никто, чтобы приказывать дочери Лебединского! Ты вонючий плебей! Цыганское отродье как и твой хозяин! Пошел ты на хер!

– Отрежет, если я ему прикажу это сделать.

Голос Ману заставил меня вздрогнуть и вжаться в стену, я увидела, как он спустился по лестнице. Блики от тусклого освещения плясали по его черной маске, отражаясь в глазах, как всегда, непроницаемых и страшных.

– Иди, Савелий, празднуй победу с остальными. Я сам разберусь с дочкой чуть ли не короля или кем она там возомнила своего папашу олигарха…

Когда Савелий оставил меня наедине с этим ублюдком, я почувствовала, что вот теперь мне становится по-настоящему страшно, потому что он не боялся ничего и никого. И я в этом уже убедилась. Жуткое чудовище, превратившее мою жизнь в ад в одно мгновение, пыталось издевательски вежливо оказывать мне уважение, и от того я чувствовала себя еще более униженной, чем если бы со мной обходились грубо. Я попятилась вниз по лестнице, оглядываясь комнаты подвала с решетчатыми дверьми, и понимая, что там буду в большей безопасности, чем так близко от него.

– Правильно, Оля, умное решение. Страх – это самое естественное состояние для человека. Ведь ваши пальцы вам еще понадобятся, чтобы ублажать своего мужа, как, впрочем, и ваше тело, и ваш грязный рот, которым вы ругаетесь, как шлюшка, а не дочь Лебединского. Вас разве не учили не сквернословить?

Вздернула подбородок, глядя ему в глаза, а он расхохотался. Как всегда, от его смеха по коже пошли мурашки. Мне захотелось, чтобы он замолчал, чтобы эхо от его голоса не оглушало, пульсируя в висках.

– У меня нет мужа. Я – вдова. А к моему телу никто и никогда не прикоснется без моего желания!

– Пока нет, но скоро будет. За этим я и привез вас сюда. А насчет вашего тела…разве вы не знаете, что прикасаться можно по-разному, как и вызывать желание?

Теперь истерически расхохоталась я, чувствуя, как мои нервы сдают, как мне хочется выдрать у него нож, спрятанный в сапоге и воткнуть ему в живот или в глаз.

– Скоро вас обвенчают и у вас появится муж.

Я продолжала смеяться и не могла остановиться. Какой обряд венчания? Со мной?

– И кто он этот безумец, который отважится жениться на дочери Лебединского без его ведома?

– Он стоит перед вами. Это я.

Глава 10.1

– Отец! Я не знал, что так выйдет! Победа была почти у меня в руках! Ничтожный ублюдок…он подставил меня с этой сделкой. Кто мог подумать, что они пойдут на такую хитрость?!

Олег Лебединский смотрел на старшего сына, который опустил взгляд, как провинившийся ребенок, и отцу хотелось отхлестать этого розовощекого тупого бугая по лицу. Да так отхлестать, чтоб раны от острых камней с перстня династии Лебединских оставили кровавые полосы. На память. Макар – старший сын. Надежда на светлое будущее корпорации трусливо трясся, стоя перед отцом, опустив голову и покрываясь липким потом.

– Ты! Ты должен был подумать! Ты должен был знать все, прежде чем идти с ним на встречу. А еще…ты должен был договориться с Казахом. И ты бы кормил сейчас рыб своим никчемным мясом, если бы я не пришел прикрыть твой зад, которым ты так ритмично двигал ночью, взобравшись на шлюху вместо того, чтобы просчитать все ходы, на худой конец, вздрючить свою собственную жену, у которой, поди, между ног мхом поросло от того, что ты свою сперму спускаешь куда попало, но только не в пи**** своей жены!

– Но мы же победили! Отец!

Кажется, он ничерта не понимал. Наследник, мать его. Тот, кто должен завладеть корпорацией после смерти отца и удерживать купленные, можно сказать отвоеванные с таким трудом земли. Земли, на которых выстроились заводы и предприятия, принадлежащие Лебединским. А он не справился с самым слабым и мелким противником, позволил себя загнать в ловушку. И сейчас об этом позоре знает каждая псина. Трусливый придурок, который проиграл какому-то…Казаху. По глупости! Цену перебили и компанию выкупили. Лебединским достались лишь огрызки в виде пятнадцати процентов. Это уже после встречи и после того, как чуть не началась перестрелка. За товар пришлось вывалить в три раза больше.

Огромные голубые глаза смотрели на отца с раболепной преданностью и даже страхом. Единственное достоинство поганца – это красивая физиономия и неуемная кобелиная энергия.

– Я вышвырну тебя заграницу, если мы хотя бы еще раз победим такой ценой. Ты будешь наследником какого-то страхового агентства, а не моих земель и корпорации. Это я тебе обещаю.

Макар судорожно сглотнул и, казалось, каждый волосок на его светлой голове завибрировал от страха.

– Остриги патлы. Похож на пидора!

– Я бы… все бы получилось. Я не думал…

– Решил, что тебя там ждут с распростертыми объятиями? Это тебе сказала та шлюха, которая сосала у тебя ночью? Ты идиот или притворяешься? Я очень надеюсь на второе, но первое все же намного очевидней. Лучше бы я отдал тебя в свое время в монастырь. Пошел вон отсюда. У меня нет настроения смотреть на тебя.

– Деньги от продажи товара…Отец!

– Ни копейки не заслужил.

– Но мои люди!

– Твои люди свою долю получат. За то, что послушали твои тупые приказы и пошли за тобой на верную смерть. А ты можешь всем хвастать, что папочка помог тебе победить злого Казаха, когда ты наложил в штаны от страха. Пошел вон отсюда!

* * *

Ему всегда нравилось смотреть на город с высоты. Так он чувствовал свою победу полнее.

– Что делать с людьми Казаха?

Голос Ивана, личного охранника и верного приспешника, отвлек от мыслей о полном триумфе в скором будущем.

– Как и всегда – избавиться от них. И от тел тоже.

– Деньги?

– Треть отдать отцу Даниилу на Храм. Остальное в общую казну. Фирма Казаха теперь наша. Начни там наводить порядок, поставь наших людей. Что с Обереговым? С банками?

– Пока ведем переговоры.

– Давайте побыстрее. Сейчас самое время отстранить владельца. Мне нужны офшорные счета, а Оберегов отказывается. Сджелай его посговорчивее.

Лебединский так и не обернулся к своему верному псу, он продолжал смотреть, как заходящее солнце освещает город и окрашивает в пурпурные тона.

– Пусть Васька нарисует для меня это великолепное зрелище.

– Васька недавно умер…печень не выдержала. Слишком много пил.

– Жаль. Он прекрасно рисовал. Ты можешь отдыхать, Иван. Отмечайте нашу победу. Пейте, веселитесь и трахайтесь.

Олег Александрович поставил ногу на выступающий камень и, положив руку на колено, пытался запомнить все до мельчайших деталей. Город словно был его детищем. Принадлежал ему. Свергнув конкурента он почти победил. Он любил коллекционировать свои победы. Особенно такие, когда возможности противника превышала его собственные. Но Лебединский всегда говорил, что один лев с легкостью может перебить целую стаю шакалов, особенно если сожрал вожака. Побеждают не численностью, а мозгами. Теперь нужно дожать Оберегова. Интересно где сейчас его жена и дети?

– Приехал Артур. У него важные новости.

– Я устал. Утром. – потом обернулся к Ивану, стоявшему позади своего господина, – Что там у него? Есть что-то интересное?

Иван, получивший далеко не один смертельный удар защищая своего хозяина, весь покрытый шрамами и ожогами. Страшный, как ад, и преданный, как пес. Он доказывал свою верность десятилетиями. Единственный, к кому Олег Лебединский мог рискнуть повернуться спиной. Впрочем, рука олигарха всегда лежала на заряженном стволе, а взгляд внимательно следил за тенью собеседника. Скорее привычка, чем опасение. Ивану Олег доверял как самому себе.

Он толкнул носком сапога камень, и тот полетел с горы вниз. Если каждый день сбрасывать по одному из этой насыпи ничего не останется уже через год. Так же он поступит и с Обереговскими банками. По одному раз в месяц и уже чрез год они все будут принадлежать Лебединскому целиком и полностью. Он, Олег Александрович Лебединский, никуда не торопится.

Огнево тоже досталось ему не сразу. Не один год пришлось распивать рюмку мира с цыганским бароном прежде, чем тот сам можно сказать подставился. Добровольно. Победа без потерь. Побеждать мозгами намного интересней, чем силой. Олег Александрович любил продумывать такие победы и вынашивать их месяцами. Выстраивать на своеобразной карте деревянных солдатиков и «воевать» за каждую из сторон с полной отдачей, пока не найдет брешь и слабое место, и не ударит именно туда. Отец Даниил, как всегда, преувеличил силу врага и опасность, исходящую от цыган с Огнево в то время. Он говорил, что цыгане наводят порчу, что они делают разные ритуалы чтобы ослабить и даже умертвить Лебединского.

Священнику всегда удавалось поселить в Олеге Александровиче суеверный ужас и веру в силу Тьмы, которая может свергнуть Свет.

Иногда по ночам Олег снова и снова видел страшные глаза огромного волка и кровь, стекающую с его клыков на заснеженную дорогу. Этот волк был похож на сына цыганского барона. На того ублюдка, которого Олег заставил вечно смеяться, а потом отправил на тот свет. Отец Даниил обещал, что Олег избавится от ночных кошмаров, когда захватит земли врага. Прошло много лет, а он все еще видел тревожные сны, и Даниил объяснял это тем, что зло и нечистая сила слишком близко. ПрОклятые преследуют его, потому что не убили в детстве ведь они всегда были соседями. Олег должен истребить их всех, и тогда к нему придет покой.

– Воронецкие предлагают жениться на их дочери Лиле. А по второму вопросу с вами он хочет говорить лично.

Снова Иван отвлек его от воспоминаний. Олег Александрович вздернул светлую бровь. Предлагают? Прекрасно. Он думал, что хотя бы поторгуются, но видимо дела совсем плохи…

Глава 10.2

Я ждал этого момента долгих пять лет. Я прокручивал его в голове миллионы раз и с разных сторон. Я разговаривал с ней и получал её ответы. Самое паршивое, что я угадал почти каждый из них. И эту презрительную усмешку, и эту брезгливость в бирюзовых глазах. Только иногда я все же думал, что она меня узнает. Я надеялся на это. На то, что у нее не было мужчин после меня. И если я единственный, кто к ней прикасался, она не могла забыть… А потом думал о том, что меня не было слишком долго. Пока учился ходить и разговаривать, пока зарастали раны, пока рубцевались шрамы, что мешало ей завести себе еще одного «друга», а то и несколько? Дочь Лебединского не может быть святой и невинной. У нее в крови грязь и порок. Он живет в ее генах. Как и у всех олигархов. И я был прав. Не узнала. Она меня забыла. Как самый незначительный эпизод в своей жизни.

– Ты? Он есть ты? – она хохотала и не могла остановиться, а мне хотелось рывком сжать ее идеальное горло и заставить заткнуться. Никто и никогда не смел смеяться мне в лицо с тех пор, как я надел маску. Каждый, кто осмелился – смеялся последний раз в своей жизни. Только я уже давно понял, что не могу ее убить. Я пока не готов к этому шагу. Потому что меня подпитывает не только жажда мести, но и больная любовь к этой женщине, вывернувшей мне мозги еще пять лет назад. Права была моя маленькая Дана, назвавшая ее ведьмой и поплатившаяся за мою слабость своей жизнью.

И вдруг Оля замолчала сама, губы скривила очередная презрительная усмешка.

– А кто сказал, что я соглашусь на этот брак? Брак с цыганом. Пусть даже и баронской крови. Ни один священник не обвенчает нас без обоюдного согласия.

И я знал об этом. Иначе этот брак не признает ни одна церковь и ни одна вера. А я хотел не просто ЗАГС. Я хотел ее душу!

– У меня есть миллионы способов заставить тебя согласиться, Ольга Лебединская. Миллионы изощренных и болезненных способов. Я использую каждый из них.

Прошептал и увидел, как она содрогнулась от моего шепота. Каждый раз, когда слышала мой голос, вздрагивала от ужаса и отвращения. Что будет, когда она увидит мое лицо?

– Думаешь, я боюсь боли? – нагло посмотрела мне в глаза, и я мысленно застонал, проклиная прозрачность этой бирюзы, в которой дрожало отражение черной маски. Захотелось заорать, чтобы она их закрыла. Ненавижу зеркала. Я уничтожил их все. Но нашел единственное в ее глазах. И когда-нибудь я вырежу из них свое отражение кинжалом.

– Что ты знаешь о боли, маленькая ведьма? Я познакомлю тебя с ней очень медленно. С каждой гранью этой самой боли, которая тебе и не снилась. Ты думаешь это будут физические страдания? Нееет. Слишком мало. Я заставлю тебя стоять на коленях и плакать кровавыми слезами, а на тебе в этот момент не будет ни единого шрама. Ты истечешь кровью изнутри.

Последний раз, когда я видел ее так близко, она смотрела на меня совсем иначе. Но тогда на мне не было маски, и она называла меня просто «мой». Я запомнил каждое ее слово. Потом, выучив ее язык, я перебирал все, что она мне говорила. Но с того момента между нами разверзлась такая пропасть, которую не перепрыгнуть и не переплыть. Она переполнена кровью моих родных и моего народа. Ее отец по сей день увеличивает в ней уровень ненависти и жажды мести, превращая моих соотечественников в живое мясо, торгуя ими для тяжелого труда и удовлетворения самых низких желаний высокородных ублюдков. Поэтому пропасть между нами не сократится никогда. Потому что я не забуду и не прощу.

И она. Как противовес каждому моему решению. Каждому проклятию, посланному Лебединским. Такая красивая. До боли красивая, лживая и высокомерная сука. С изумительной кожей, созданной для диких ласк, с пухлыми губами, созданными для поцелуев, с волосами цвета моей одержимости, которые хочется наматывать на руку или нежно перебирать пальцами каждый завиток. Проклятая, как и я сам.

Хочу её. Потому что слишком близко. Потому что теперь в моей власти. За это я ненавижу нас обоих с такой силой, что ломит кости и темнеет перед глазами.

– Сначала попробуй заставить меня встать на колени. Разве ты не был рабом моего отца? Разве он не платил тебе? Заставь, а потом хвались.

Меня заводил даже её гнев, в паху простреливало адским возбуждением и вместе с этим хотелось задушить её только за слово «раб» и за то, как она его произнесла. Нет, это не было обычным оскорблением. Она просто называла вещи своими именами. Для дочери олигарха Лебединского я всегда буду цыганским рабом.

– Заставлю. И не один раз. – наклонился к ней, принюхиваясь к запаху волос, пахнет, как и тогда, морским бризом, свежестью и женщиной, – ты станешь на колени добровольно, как самая грязная шлюха. Потому что я прикажу подвесить труп твоего брата за ноги у ворот и скормлю его гнилое мясо собакам вместо того, чтобы придать тело земле. Потому что пришло время перевернуть все с головы на ноги, и очень скоро такие, как твой отец, сами станут нашими рабами.

В её глазах блеснули слезы, и она замахнулась, чтобы вцепиться мне в лицо, но я перехватил ее тонкую руку за запястье. Первое прикосновение за пять лет. Я бы обгорел до костей за право прикасаться к ней каждый день… но не в этой жизни и не в этом мире, который ее отец вымостил для меня на крови моих близких, на слезах моего народа.

– Если и этого недостаточно для твоего согласия – я расчленю каждого из твоих людей у тебя на глазах. Я буду отрезать от них по кусочку и кормить ими своих доберманов. Каждый день по одному и каждый на твоей совести. Или у дочери Лебединского она отсутствует так же, как и у ее отца?

Она смертельно побледнела, глядя расширенными от ужаса глазами на мои пальцы. Да, девочка, я все еще прикасаюсь к тебе. Я бы прикасался даже если бы ты сожгла мне кожу до костей. Физическая боль ничто в сравнении с тем, как болит внутри, когда я каждый день закрываю глаза и вижу изнасилованных мать и сестру. Когда думаю, сколько потных и вонючих ублюдков покрыли их, прежде чем они умерли под одним из них. Когда смотрю в зеркало и вижу собственное уродливое лицо. Когда смотрю на тебя и понимаю, что ты никогда не будешь принадлежать мне, даже если и станешь моей женой.

Но и в этом есть свое наслаждение. Я бы никогда не принес столько ужаса, будь я таким, как все. Ты содрогнешься, когда поймешь, какое чудовище жаждет получить тебя в жены.

– Мой брат мертв, а я не верю в Бога. Ему уже все равно, что станет с его телом, а я буду оплакивать его душу до самой смерти. Моя совесть чиста. На моих руках нет его крови, и я любила его всем сердцем. Он знал об этом, и этого достаточно. Мои люди и так умрут ты не оставишь их в живых, так что я буду милосердной и позволю этому произойти быстрее.

Я усмехнулся, не отрывая взгляда от ее глаз. Слишком благородно для дочери паршивого предателя. Слишком честно для мерзкой твари, которая удерживала меня в своих объятиях, пока ее отец резал на куски мой народ.

– Какая красивая сделка с собственной совестью. Блестящая защита. Браво. Суд аплодировал бы тебе стоя.

– Зачем тебе все это? Я могу позвонить отцу, и он даст за меня миллионы. Он вернет тебе Огнево. Отпусти меня, и ты станешь богатым человеком!

– Что еще он сможет мне вернуть, Ольга Лебединская? Он вернет мне мать, которую трахали ваши люди прямо на глазах у её мужа? Он вернет мне сестру? Ее пустили по кругу по приказу твоего отца. Он вернет мне мою жизнь до того, как мой народ открыл двери предателям и впустил смерть в свой дом? Он вернет мне все это? Я видел цыганских девочек, совсем маленьких, девочек с пустыми глазами в услужении старым и обрюзгшим жирным свиньям, тыкающим в них свои вялые стручки и толстые пальцы, я видел мальчиков с разорванными и искалеченными телами. Я видел стариков, забитых насмерть за то, что не могут работать. Моих соотечественников, моих людей, которых лишили будущего только за то, что они другие, у них другой цвет кожи и они говорят на другом языке. Это все можно вернуть? Исправить?

Она судорожно сглотнула и медленно выдохнула, взгляд подернулся дымкой слёз. Я бы мог на это купиться несколько лет назад, но не сейчас. Я больше не верил ни слезливым речам, ни отчаянью во взглядах, а верил только в поступки.

– Мне жаль, что тебе пришлось пережить и видеть все это…