ЛюБоль

– Я и там побывал – есть места пострашнее пекла, Святой Отец, и они намного ближе, чем вы думаете. Наааамнооого блиииже, – закончил мрачным шепотом, вселяя в отца Михаила праведный ужас, – они в нас самих.

Вернулись остальные люди проклятого головореза в маске и несколько людей сопровождавших отряд священника.

– Твою мать, ну и месиво там! Выживших нет! Они просто вспороли им животы!

– После недельного урагана заметет так, что трупы найдут только весной. Решат, что напали дикие звери. Никто не станет связываться с бандой.

– Святой Боже! Сколько смерти… Неужели нет закона, который может все это прекратить? Мы что живем в каменном веке?

– А если они вернутся? Возьмут еще своих людей и…придут снова. Говорят, банда передвигается даже в ураган и ночью. Они нападают в любое время суток.

– Заткнешься прямо сейчас, трусливая задница!

– Там следы…там был один человек. – сказал задумчиво кто-то из людей охранявших священника, – и это он всех убил.

– И кто это?

– Неизвестно…

– Он вернется. Вот увидите! Говорят здесь бродит беглый зэк и он жрет человечину!

Ману резко обернулся к охраннику священника и двинулся на него.

– Еще одно слово, и я сам раздеру тебя на части так, что со мной ни один беглый зэк не сравнится, привяжу куски твоего мяса дереву и оставлю кормить волков.

– Оставим трупы здесь? – спросил тот, кого Ману называл Ренатом и склонил голову, ожидая ответа.

– Оставим. Им уже не помочь. Пусть снег их укроет.

– Это противоречит законам господним! – воскликнул священник, – Разве можно бросить здесь этих несчастных?

– Они все мертвы, а мы рискуем застрять в бурю на переправе, которая и так может не выдержать вес всего отряда. Или вы готовы пожертвовать своей жизнью, святой отец? – цыган несколько секунд смотрел в глаза священнослужителя, – Так я и думал, – усмехнулся он.

– У меня иная миссия, – высокомерно сказал отец Михаил, – я должен сопровождать мою подопечную. Дайте хотя бы отмолить их души перед Господом.

– Отмаливайте, может ваши молитвы избавят их души от страданий.

Священник подошел и склонился над тремя несчастными мертвецами, лежащими в снегу. Сжимая пальцами крестик на длинной цепи, он освящал их души молитвами, отпуская в царство вечного покоя, беззвучно шевеля губами и стараясь не смотреть на развороченные грудные клетки и вспоротые животы. Поистине, эта миссия не нравилась ему все больше и больше, но мысли о повышении ранга и деньгах, которые обещал дать сам Лебединский не давали ему покоя.

Проклятый Ману был прав – они только задержат всех в дороге. Все равно уже все мертвы. Вдруг один из мертвых резко схватил священника за руку.

– Это предатели! – хриплый шепот заставил отца Михаила вздрогнуть от ужаса, – цыгане – изменники, мать вашу! Кому…кому вы доверились? Все цыгане …это убийцы…За их головы…

Его слова оборвал нож, он метко встрял прямо во рту раненого, пригвоздив к земле, и заставил замолчать навечно, заливая снег кровью. Отец Михаил медленно поднял голову и увидел Савелия, склонившегося над ним и бесцеремонно выдернувшего нож из глотки мертвеца.

– Ни звука, святой отец, иначе следующим я перережу глотку тебе, – вытирая окровавленное лезвие о рясу отца Михаила.

– Предатель! – зашипел священник, вскочил на ноги и заорал – Взять его! Взять их всех! Предатель! Все они – предатели!

Люди священника схватились за оружие, но их уже успели окружить плотным кольцом, а Савелий приставил нож к горлу священника.

– Я предупреждал!

– Тцццц….как неловко вышло. Не дергаемся. Вы же не хотите, чтобы я перерезал ей горло? – голос предводителя заставил всех замолчать, – Вам дорога ваша эммм госпожа, не так ли? Она как раз пришла в себя, – он перевел взгляд на девушку и рывком прижал к себе, заставив ту глухо застонать, – Как вовремя. Сложите оружие и станьте на колени.

Ману приблизил лезвие ножа к лицу девушки и, проведя тонким лезвием по скуле, вжал острием в щеку. Та зажмурилась, кусая губы, а он обвел всех сверкающим взглядом. В темноте отцу Михаилу опять показалось, что глаза проклятого цыгана черные как у самого дьявола.

– Все должно было пройти гладко до самого Отрадного. Без жертв, но, видимо, вашему Богу стало скучно. Или он покинул вас, отдав мне на растерзание. Пусть ваши люди сложат оружие, иначе я нарисую на лице вашей госпожи крестик в знак ее святости.

– Сражайтесь с предателями! – завопил священник, – Режьте их!

Но охранники смотрели не на него, а на цыгана, который водил острием кинжала по щеке Ольги.

– Так кому вы присягнули в верности? Вашему олигарху Лебединскому или Богу? Или вы думаете, что кучка охранников сможет справиться с тринадцатью наемниками? – он кивнул своим людям, и в ту же секунду раздалось несколько выстрелов. Трое из людей отца Михаила замертво упали в снег, тот едва успел моргнуть, как его с ног до головы забрызгало кровью.

Остальные швырнули пистолеты, поднимая руки и опускаясь на колени. Ману удовлетворенно усмехнулся и снова повернулся к отцу Михаилу:

– Бог принес в жертву ваших людей, отец Михаил. Остальные жалкие трусы. Савелий, свяжи своего дьяка, да покрепче. Будет сопротивляться – перережь ему глотку. Он мне особо не нужен. Мне была нужна только эта сука. Охранникам вспороть животы, обезглавить, тела в пропасть, а головы закопать.

– Зачем? Они же бросили оружие! Стали на колени! – голос девушки зазвучал в тишине так звонко, что отец Михаил поморщился, обливаясь холодным потом от ужаса и предчувствия смерти. Пусть замолчит! Она разозлит монстра еще сильнее!

Ману дернул девушку за волосы, заставляя посмотреть на себя.

– В нашем мире нет справедливости. Разве отец не научил тебя этому? Как долго я ждал этого дня, Ольга Лебединская. Добро пожаловать в Отрадное, – под истошные крики несчастных, эхо которых разносилось вместе с завыванием ветра, – В мое Отрадное. В мои земли. Позволь представиться – Ману. Сын цыганского барона Баро. Здесь все принадлежит мне. И ты теперь тоже моя!

Глава 9.1

Я никогда не видела столько смерти. Даже после, когда она будет идти за мной по пятам, не забуду этот жуткий день моего прибытия в Огнево. Адскую дорогу пешком. Дорогу прозрения. Так я ее назвала. Потому что только сейчас я увидела, кто и чего стоит на самом деле, как человек меняется за какие-то часы до неузнаваемости.

Нас вели через снежную пустыню. Связали веревками и тянули. Как свору ободранных собак. Он вел меня на поводке. Жуткий Ману в маске. Убийца, живодер и психопат. Слышала историю о том, как цыгане не поладили между собой и вырезали друг друга. Но мне все эти рассказы казались просто страшной сказкой. Отец договорился с оставшимися цыганами, выкупил Огнево, и оно стало нашим. Цыгане больше не враждовали, наступил мир.

Из семьи Баро никто не выжил. Кто-то рассказывал о призраках цыганских ведьм и убитых детей, но это не более чем просто сказки. Местные в деревне крестились когда речь заходила о Баро. Он был самим Сатаной, наркоторговцем, отдавал приказы воровать детей и продавать на органы. Так что никому не было жаль…ни его, ни его ужасную семью. А Ману он врет. Никто не выжил. Я знаю эту историю.

А я не верила в восставших мертвецов. Я тогда мало во что верила… и моя вера медленно выворачивалась наизнанку с каждой минутой этого адского плена.

Когда самозванец шел быстрее, нам приходилось бежать, задыхаясь и спотыкаясь, проваливаясь в сугробы. Два часа, как два столетия. Людей пугает жара и засуха, но нет ничего страшнее снега и льда. Холода, пробирающего до костей, и жажды. Мучительной и иссушающей. Вокруг мерзлая вода, а ты не можешь ее испить, потому что тебе не дают, и в воздухе звучит звук выстрела. Ману наказывает каждого, кто смеет зачерпнуть снег, превращая наш путь до самого поместья в адскую пытку.

Я не смотрела под ноги, я уже старалась не смотреть и не думать ни о чем. Только выжить и дойти в Огнево. Мне почему-то казалось, что там все будет иначе, что там – наши люди, там тело Артема, там папины парни, и они отобьют нас у проклятых черных шакалов, которые посмели напасть на отряд Ольги Лебединской и схватить ее в плен.

Никогда до этого я не задумывалась о том, что же на самом деле значит предательство. Я видела иные ценности, я выросла с иными представлениями о чести. Пусть я не молилась Богу и не приняла постриг, но я с трепетом относилась к тем, кто верил.

От усталости рябило перед глазами, а туфли стерлись и промокли, и я уже не чувствовала пальцев от дикого холода. Мира поддерживала меня под локоть, когда я спотыкалась. Она растирала мне руки. Мне казалось, кожа под веревками вздулась волдырями и, когда их снимут, она облезет струпьями.

– Попроси, он пощадит тебя, развяжет. Он же предлагал! Зачем ты отказалась? Мне невыносимо видеть твои мучения!

– Просить? Его? Я лучше сдохну, чем попрошу о чем-то этого проклятого ублюдка.

– Ты женщина. Всего лишь слабая женщина, попавшая в плен. Кто посмеет тебя осудить?

– Чем я лучше всех остальных? Они идут, и я буду идти. Они умрут, и я умру. Ты же не просишь для себя.

– Я из этих мест. Я цыганка. Они принимают меня за свою.

– А я дочь самого Олега Лебединского, и я повела свой отряд в эту ловушку, а значит, я разделю участь моих людей.

Мира тяжело вздохнула и снова насыпала мне снег за веревки, утихомиривая боль.

Бесконечное шествие смерти следом за ее приспешником. Он даже не оборачивался на пленников, а только дергал иногда веревку, чтобы заставить нас идти быстрее, и, самое страшное, ему было наплевать, сколько из нас дойдут туда живыми. Моих раненых парней становилось все меньше, они умирали жуткой смертью у меня на глазах, и я ничем не могла им помочь. Отец Михаил скулил и стонал, как побитая собака, и иногда мне хотелось придушить его лично, чтобы заткнулся. Как быстро меняются ценности, как быстро верность рассыпается в прах под тяжестью животного ужаса и банального эгоизма. Тот, кто проклинал цыгана всего лишь пару часов назад, сейчас готов был стелиться у его ног лишь бы выжить, и я содрогалась от омерзения. И этого человека дали мне в наставники, оберегать мою душу от зла и соблазнов, а он готов был предать своего Бога за глоток воды.

Отец Михаил умолял Ману развязать его, обещал деньги и вечные молитвы за душу этого дьявольского отродья. Когда он в очередной раз заорал имя цыгана, взывая к нему в мольбах, я схватила его за руку.

– Если вы не заткнетесь, я лично вас прикончу! Я вырву вам глаза! Молитесь за тех, кто остался на дороге! Не позорьте имя моего отца!

– Они уже мертвы! Им не нужны мои молитвы!

– Вы – священник! И, если вам суждено умереть здесь, вы умрете с честью!

– Я молод! Я жить хочу!

– Я бы убила вас лично за трусость! Вы омерзительны!

Он отпрянул, выдернув руку, заливаясь слезами от ужаса. Но заткнулся. Перестал умолять и унизительно звать цыгана по имени. Гнусное пресмыкающееся, которое должно было молиться за души убитых и растерзанных этим садистом в маске, а не вымаливать для себя пощады. Только цыган вдруг остановился и повернулся к священнику.

– Говоришь, будешь молиться за меня, святой отец? А если я прикажу перерезать тебе горло, тоже помолишься?

Ману выдернул нож из-за пояса, и священник упал на колени, протягивая к цыгану дрожащие руки.

– Пощадите!

– Зачем? Ты устал, падаешь с ног, задерживаешь отряд. Ты мне не нужен.

– Я не простой смертный. Я – священник, я служитель Господа, я могу вымолить у Бога благосклонность для вас! Я буду молиться за вашу душу денно и нощно! Я ведь избран!

– Кем? Олегом Лебединским? Отцом Даниилом? Людьми?

– Самим Господом. Он отметил меня при рождении, и я посвятил ему жизнь!

– Неужели? А Разве Когортов Николай Андреевич не пропил все свои деньги и не отдал своего единственного сына в услужение отцу Даниилу, потому что прокормить было нечем, а так церковь разрешила ему побираться у ворот?

– Пощадите! И я буду молиться о вашей душе.

– Молиться о том, чтобы я вырезал твоих собратьев, разорял их и шел по их трупам без единой царапины? Лжешь, и я отрежу тебе за это язык.

Глаза под маской сверкнули предвкушением, а я пожелала ему трижды сдохнуть и ослепнуть. Им обоим!

– Да! Молиться за вас. Каждый день и каждую ночь!

Цыган, казалось, раздумывает. Потом спрятал нож, а под священником разлилась желтая лужица.

– Твои молитвы моей душе уже не помогут, но кое-что ты для меня сможешь сделать.

– Что угодно. Что угодно – только развяжите и дайте мне воды!

Я с ненавистью посмотрела на священника – трусливая псина. Жалкое подобие человека. Как высокомерно он смотрел на цыгана каких-то несколько часов назад и сейчас скулит, и молит, словно презренный раб своего хозяина.

– Я отрекусь от веры, я стану вашим верным слугой.

Ману расхохотался, и его смех просочился мне под кожу, отравляя ее ненавистью и яростью.

– Мне не нужно твое отречение, как раз, наоборот, твой сан мне может пригодиться. А вот верным слугой…Я сомневаюсь насчет верности, но мне нравится твое рвение. Снимите с него веревки. Посмотрим, какой ты верный, святой отец. Савелий, дай ему воды.

Глава 9.2

Отца Михаила развязали, и он снова мешком рухнул к ногам цыгана. Ему поднесли флягу с водой, но, когда тот собрался отпить, Ману выбил у него сосуд, и вода расплескалась в снег под хохот ублюдков и скулеж священника.

– Верным… верным рабом! Клянусь!

– Если я прикажу перерезать всех твоих людей, включая дочь Лебединского, ты это сделаешь?

– Зубами им глотки перегрызу.

Головорезы Ману весело хохотали, а сам предводитель перестал вдруг смеяться, когда священник потянулся целовать его руку. Пнул ногой в грудь.

– Ноги целуй, ублюдок. Руки ты пока не заслужил. Вылизывай подошву, чтобы я поверил в твою верность, пресмыкающееся.

И я смотрела, как чопорный отец Михаил лижет сапог цыгана. Стоит на коленях и, как пес, вылизывает грязь и мокрый снег. Как низко может пасть человек ради собственной шкуры, как легко ломается под давлением обстоятельств. Ману смотрел на меня с триумфом, вздернув подбородок, и я могла поклясться, что проклятый ублюдок улыбается. Думает, и я стану перед ним на колени? Никогда – я лучше сама перережу себе горло. Он перевел взгляд на священника.

– Достаточно. Дайте куртку моему рабу. Он нализал себе на пару глотков глинтвейна и кусок хлеба. В дорогу! Мы почти у цели!

* * *

Я смотрела на людей моего отца, стоящих на коленях вдоль дороги, и не могла разобраться, что меня настораживает, и почему по спине пробегает ледяной холод ужаса. Пока не поняла, что все они мертвы, проткнуты кольями и пригвождены к мерзлой земле в вечном поклоне при въезде в Огнево. Десятки трупов, облепленных воронами, припорошённые снегом. Они приветствовали отряд выклеванными глазницами и развевающимися на ветру волосами. Люди моего брата. Божеее…Я узнавала их одного за одним. Помнила каждого в лицо, и сердце сжимали клещи ужаса и ненависти к их убийцам. Как это произошло? Кто предал их? Что же это за ад вокруг меня?

Теперь я уже не сомневалась – проклятый цыган в кожаной маске убил моего брата. Если я выживу, если меня не убьют прямо здесь, то когда-нибудь я отомщу и лично убью этого ублюдка. Я воткну ему нож прямо в сердце и несколько раз проверну там, ловя его последний вздох. Когда-нибудь я отомщу за нас всех.

Цыган поравнялся со мной и, когда я подняла к нему лицо, сделал широкий жест рукой.

– Добро пожаловать в Огнево, госпожа Лебединская. Ваши верные охранники выстроились в ряд, приветствуя вас. Я заставил их всех преклонить колени пред их госпожой в надежде, что вы оцените. Посмотрите, в вашу честь звонит колокол в церкви. Огнево ждет вас с распростертыми объятиями.

Я посмотрела на возвышающийся за за забором особняк, и сердце сжалось от понимания, что это конец. Дом больше не принадлежал ни мне, ни моему отцу. Проклятые ублюдки во главе с цыганом-предателем захватили его, видимо, еще несколько дней назад.

Цыган издевательски рассмеялся, а я зажмурилась, глотая слёзы.

– Отец найдет меня и сделает все чтобы ты заплатил за это!

– Я очень надеюсь на то, что он тебя найдет. Разве ты этого не поняла? Тебя никто не прячет, Оляяяя.

Нет, я не поняла. Ничего я не поняла. Да и как понять, когда вокруг меня одни мертвецы, и дом, который сулил мне новую жизнь, превратился в кладбище, усеянное костями моих людей. Я не знаю, что за чудовище влезло, втерлось к ним в доверие, что за монстр, который смог убить столько людей и не боялся полиции, наказания, был уверен в своей безнаказанности. Сколько мертвецов стоят, окрашивая снег в алый цвет страданий и смерти.