ПЕСНЯ В МЕТЕЛЬ
Снег и ветер. На улицах пусто. Льет фонарь неприветливый свет. Размышленьям о судьбах искусства В полутьме предается поэт. Он размаху событий дивится, Отвергая покой и уют. В дневнике песнопевца-провидца Запись: «Хлеба почти не дают». В дни бесхлебицы думу баюкай, Чтó Россию восставшую ждет. Ураганоподобною вьюгой Начался восемнадцатый год. Ликовать еще родине рано, Но, хоть доля ее тяжела, Под свистящим крылом урагана У поэта душа ожила. Значит, в сердце не старом, но мудром Есть запас нерастраченных сил. «Учредилка разогнана утром», — Блок спокойно в дневник заносил. Видно, ждал он таких потрясений, Что великим легендам родня... Позвонил ему нынче Есенин: Мол, ругают и вас и меня. Ну еще бы его не ругали — Обреченные злобы полны. Ну, а он услыхал в урагане Упоительный голос весны. У поэта дорога прямая. Не ему ль диктовала мечта: «Узнаю тебя, жизнь, принимаю И приветствую звоном щита». Сердце вихрю январскому радо. О мечте забывать не веля, От фабричных громад Петрограда Ждет чудесного слова Земля. И забыться уж больше не мог он, Нарастающий слушая гул. ...Вот солдаты прошли мимо окон, Свой бессменный неся караул. Прозвучали шаги и затихли. И, как будто пускаясь в полет, Начинает он слово о вихре, Революции поступь поет. 1955 ВСЕВОЛОД РОЖДЕСТВЕНСКИЙ
ЗВЕЗДА
Когда лежать я буду под землею, Свершив дорогу долгую труда, Хочу, чтобы всходила надо мною Моей страной зажженная звезда. Всю жизнь она в моем стояла небе, Светила верно родине моей. Меня связал нерасторжимый жребий С бессмертием простых ее лучей. Под нею столько протекло событий, Великих испытаний и побед. Пусть навсегда в моем родном зените Стоит ее неугасимый свет! К надежде мира сердце обращаю, И в час, когда ко мне сойдет покой, Пусть и меня вот здесь положат, с краю, Под этой негасимою звездой! 1955 НИКОЛАЙ КУТОВ
ПЕСНЯ
Взял трехрядку саратовский парень. Задышала мехами гармонь. И за песню ему благодарен Взвод, еще не ходивший в огонь. Он поет про разлуку, не зная, Что разлука с друзьями близка И что вычеркнет пуля шальная Гармониста из списков полка. И по-новому как-то взглянули Молодые ребята на мир. Пусть еще и не встали под пули, Он уже по-особому мил. Поезд песню увозит куда-то В даль, в рассвет, что морозен и мглист... А теперь эту песню солдата Запевает другой гармонист. И ему, может быть, неизвестно, Что у ней за плечами года, Что на Волге была эта песня И на Эльбе брала города. 1955 ВАДИМ ШЕФНЕР
СЛОВА
Много слов на земле. Есть дневные слова— В них весеннего неба сквозит синева. Есть ночные слова, о которых мы днем Вспоминаем с улыбкой и сладким стыдом. Есть слова — словно раны, слова — словно суд, — С ними в плен не сдаются и в плен не берут. Словом можно убить, словом можно спасти, Словом можно полки за собой повести. Словом можно продать, и предать, и купить, Слово можно в разящий свинец перелить. Но слова всем словам в языке у нас есть: Слава, Родина, Верность, Свобода и Честь. Повторять их не смею на каждом шагу, — Как знамена в чехле, их в душе берегу. Кто их часто твердит — я не верю тому, Позабудет о них он в огне и дыму. Он не вспомнит о них на горящем мосту, Их забудет иной на высоком посту. Тот, кто хочет нажиться на гордых словах, Оскорбляет героев бесчисленных прах, Тех, кто в темных лесах и траншеях сырых, Не твердя этих слов, умирали за них. Пусть разменной монетой не служат они — Золотым эталоном их в сердце храни! И не делай их слугами в мелком быту — Береги изначальную их чистоту. Когда радость — как буря иль горе — как ночь, Только эти слова тебе могут помочь! 1956 НИКОЛАЙ БРАУН
КОНИ НА АНИЧКОВОМ МОСТУ
Веленью мастера покорны, Пройдя чистилище огня, Взвились на воздух вихрем черным Четыре бронзовых коня. И в тот же миг четыре юных Могучих всадника, с земли Вскочив, поводья, словно струны, В единоборстве напрягли. Напрасно кони бьют копытом, Сорваться с места норовят, И ржут, и прядают сердито, И рвут поводья, и храпят. Но мышцы юношей могучих, Сноровка, разум и напор, Остепеняя нрав кипучий, Уже решают старый спор. Поводья натянув тугие, Смиряют дикий нрав коня... Так город мой смирял стихии Воды, и стали, и огня. 1956 АЛЕКСАНДР ГИТОВИЧ
СТАРОМУ ДРУГУ
К. А. Демину
Ну вот мы и встретимся снова, Вдвоем посидим у стола, Обдумаем век наш суровый, Превратные наши дела. Что ж, старое сердце не вынешь, Никак не починишь его... Мы вместе выходим на финиш, И вроде бы — всё ничего. И все же, как надобно смертным, Еще раз проверим, дружок, — Горит ли огонь беззаветный, Который в нас Ленин зажег? 1958 ГЛЕБ ПАГИРЕВ
ЛИНИЯ ЖИЗНИ
Вот говорят: «Что было, то уплыло», свои же корни заживо рубя. Все оставляю при себе, что было, ни в чем не отрекаюсь от себя. Я — не мечта, возникшая из дыма, не облачко, что тает на лету, — былое от меня неотделимо, я из него, как дерево, расту. Оно живет, оно не отзвучало, оно мое — от самых первых дней, там все истоки, все мои начала, все даты биографии моей. Там первые царапины и метки, и первые открытые моря, и годы нашей первой пятилетки, и первый бой, и молодость моя! За мной стоят события, как горы, во мне живут, отчетливо звуча, и выстрелы по Зимнему с «Авроры», и глуховатый голос Ильича. Мой возраст можно высчитать по кольцам, по веткам, по наплывам янтаря. Плакат «Ты записался добровольцем?» мне заменял страницы букваря. За мной стоят трагедии и драмы, не год, не два, а целых сорок лет накапливались ссадины и шрамы, рождался мой сегодняшний портрет. Другой глядит и морщится: калека. Не знает он, бежавший от огня, что все невзгоды нынешнего века ломали и калечили меня. Ну некрасив, ну небезгрешен — каюсь, суди меня хоть с носа, хоть с хвоста, но от того, чем жил, не отрекаюсь, как сукин сын, не помнящий родства. Я не беру назад свои улыбки, не путаюсь в трех соснах, как в лесу, и каждый день за прежние ошибки по всем статьям ответственность несу. Мне прошлое не в тягость, не в обузу, как старая котомка за спиной: оно собой мою питает музу и до конца останется со мной. Живу, тружусь, оттачиваю слово и с настоящим утверждаю связь, не забывая своего былого и в общее грядущее стремясь. 1958 МАРИЯ КОМИССАРОВА
ПОДРУГИ
Постарели мои подружки, А давно ли, казалось мне, И задиры, и хохотушки, Распевали свои частушки И невестились по весне. Им с миленышами давно ли Было любо с глазу на глаз В их веселой девичьей доле Целоваться по стольку раз, Задаваться и красоваться Не в шелках, камнях дорогих, И красавицами казаться В пестрых ситчиках полевых. Время косы их не щадило Золотые, совсем как рожь, Раньше срока посеребрило, Побелило пылью порош. И, надев на подруг шинели И армейские сапоги, Время гнало их сквозь метели, По фронтам, где враги, враги. Смерть кружила над переправой, Над черемухами в цвету... Умирали они со славой На железном своем посту. Сиротели они, вдовели... Только гляну — и вспомню вдруг, Как себя они не жалели, Как впрягались на пашне в плуг, Как детей без отцов растили, Дни и ночи одни, одни, Ждали писем, судьбу молили: Ты от пули их сохрани! Весь их путь — это путь России Многотрудный, из мрака в свет, — Нет правдивей его, красивей, И счастливее тоже нет. 1959 АЛЕКСЕЙ ТИТОВ
РОДОСЛОВНАЯ
Страницы лет, — никак нельзя истлеть им. Из тьмы веков слышны мне голоса, Как будто бы в семнадцатом столетьи Я в глухомани дикой родился. Здесь люди жили нище и убого, Заботами тревожились с утра, Молились богу и ругались в бога, Как при отце великого Петра. Они пощады слезно не просили, Когда их брали в плети, в батоги, И мне досталось той мужичьей силы, Что между пальцев гнула пятаки. Досталось мне и той хмельной любови, Что обжигает, без вина пьяня. Встречать беду без слез, не хмуря брови, Жизнь научила с детских лет меня. Досталось мне и горя и кручины — Для многих было так заведено: В избе чадила горькая лучина, Плясало на полу веретено. Размеренного времени улитка Стереть не в силах древности следы. Так сотни лет подряд льняная нитка Тянулась из кудельной бороды. И только сказки открывали двери В тот мир, который новизной богат. Я многим сказкам лишь потом поверил, Когда впервой увидел Ленинград. Всех городов России был он краше, И разве знать в то время мы могли О том, что кости дальних предков наших Фундаментом для города легли. Они свои оставили приметы, Но мне мой дальний предок незнаком. Моих родных дешевые портреты Война слизала жарким языком. Она, как смерч, прошла над нашим кровом. Все раны залечили мы давно. Портретов нет, но есть дела, которым Историей бессмертие дано. Открытий новых яркие страницы Находят место славное свое. К высокой цели Родина стремится, И я — один из сыновей ее. 1959 Петрозаводск АЛЕКСАНДР РЕШЕТОВ
РОЩА
Соловьиной песнею манила, Молодой и мертвою листвой. Думы сокровенные будила, Как сестра, беседуя со мной. По годам она — я знаю — старше, Что ей наши краткие года? Я умру, а роща будет так же С каждою весною молода. Пусть топор березу не ударит. Тронь ее ладонью и щекой, И душе мятущейся подарит Роща величавый свой покой. С животворным, С этим свежим светом Возвращаясь к людям и делам, Я листал железо, Был поэтом, Другом был друзьям, Врагом — врагам. По земле горящей шел солдатом, Сам, как головня, чернел в тоске. Мог отбедовать, в чужбину вмятым, От пределов отчих вдалеке. И в Сахаре мертвые не ропщут. Но и там я верил бы живой, Что тебе, березовая роща, Ликовать и плакать надо мной. 1960 НИНА ОСТРОВСКАЯ
ПАМЯТНИК ДЕВОЧКЕ В ХИРОСИМЕ
Если умирающий изготовит тысячу игрушечных журавлей, он останется жить...
(Японская сказка)
Не веря в возможность разлуки, Любуясь, как дышит земля, Стоит она, вытянув руки, Пуская в полет журавля. Волнами зеленого мрака В аллеях течет тишина... ...Еще ты живая, Садако, На койке лежишь у окна. Взметнулись, тоскуя, ресницы... Не надо, не думай, держись; Есть старая сказка о птице — О птице, дарующей жизнь... Кричат журавли на закате Над медленной желтой рекой, И девочка в тихой палате Им тонкою машет рукой. А вишни качают ветвями, И вновь просыпается сад, — Вдоль детской кровати рядами Бумажные птицы стоят... Но всё, что ей в жизни осталось — Роняя бумагу и клей, Услышать сквозь боль и усталость Встревоженный крик журавлей. А вечер мучительно длинный, И близится страшная ночь, И птицы из сказки старинной Уже ей не могут помочь... О, память, она негасима — За годом сменяется год, Но черная тень Хиросимы Над миром смятенным плывет... А вишни качают ветвями, И ветер ласкает живых, Взметая багряное пламя Весенних цветов полевых. И детям Японии снится — Ступеней немой полукруг И умная добрая птица, Летящая в небо из рук. 1961 БОРИС НЕКРАСОВ
ЕСТЬ ТАКОЕ ИМЯ
История — великий ревизор — По своему большому разуменью Венчает славой, предает забвенью Или выносит строгий приговор. Она диктует нам свои права, Незыблемые, жесткие законы. Романовы, Стюарты и Бурбоны Для нас — как грош, истертые слова. Но есть такое слово в мире! Есть! Нетленное, как сам народ нетленен. То имя, дорогое людям, — ЛЕНИН — Эпохи нашей совесть, ум и честь. Оно и в планах наших и в делах. Оно, как звезды на Кремлевских башнях, Сияет нам не только в дне вчерашнем, Но и сегодня, и в грядущих днях. И потому всё крепче год от года То имя-знамя наш скрепляет строй, Что он — не бог, не царь и не герой, А мозг народа и душа народа, И каждый день ведет народ на бой! 1962 МИХАИЛ САЗОНОВ
КУЗНЕЦ
Сказал мне кузнец родовитый, Свое передав ремесло: — Всем сердцем его полюби ты, Чтоб в душу корнями вросло. Трудись, не жалея размаха, Чтоб каждый удар был хорош! И кровлю, и хлеб, и рубаху — Ты все, что захочешь, скуешь. — ...Волнуется пламя, бушует. Я сталь накалил добела. Работу, как радость большую, Упрямая жизнь мне дала. Чтоб крепче, надежнее стала, Не покорялась рублю, Я правду скую из металла, В огне горновом закалю. 1965 ВЯЧЕСЛАВ КУЗНЕЦОВ
* * *
Меня попробуй оторви-ка от этих флагов — на ветру!.. Россия, я твоя кровинка; коль ты умрешь, и я умру. ...Жужжит оса, бубнит осинка, туман, как парус, на бугре. Россия, я твоя росинка — студеным утром, на заре. 1965 ЛЕОНИД ХАУСТОВ
С ВЕРШИНЫ ЛЕТ
Тяжка мне невесомая винтовка И горек дым угасшего костра. Беззвучная идет артподготовка, И катится беззвучное «ура». У ног беззвучно плюхается мина. Безмолвный крик мой гасится во мне. В пустой ладони — скомканная глина, И мир в бесцветном рушится огне... С вершины лет не то что из окопа — Иной обзор, масштаб совсем другой: Видна мне вся распятая Европа, Которую спасаю подо Мгой. 1965 ИВАН ДЕМЬЯНОВ
НА ПИСКАРЕВСКОМ КЛАДБИЩЕ
Павшим в блокаду —
вечно живым!
Шуршание листьев железных в венках... И шепот березовых листьев... Здесь Слава и Скорбь — Обнялись на века Под небом простреленным, мглистым... Суровый, шинельного цвета гранит, Знамена из камня — недвижны... О вас, ленинградцы, гранит говорит, Отдавшие жизни — для жизни! Пурга по могильным траншеям мела... Глубь горя попробуй измерь ты! Бессмертны герои — их смерть умерла До их героической смерти! Их твердости вечно завидуй, гранит, — Таким в испытаньях ты не был: Горою мучений и счастья лежит Кусочек блокадного хлеба!.. Они и доныне под камнем не спят. Их сны и теперь неспокойны. Ты слышишь их голос, их гнев, Ленинград, — Устами их прокляты войны! Покуда живут еще мира враги — И смерть упакована в тонны... Здесь нету могил и не будет могил — Здесь мужества бастионы! 1965 
Афиша вечера А. Блока в Петрограде 29 июля 1920 г.
Обложка отдельного издания поэмы А. Блока «Двенадцать». 1918 г.
В. Маяковский отвечает На вопросы. 1930 г.
Вс. Рождественский и Н. Тихонов. Начало 30-х годов.
А. Гитович, А. Твардовский, М. Исаковский (справа — работники смоленского издательства «Рабочий путь» Смолян и Зибаров).
ВАСИЛИЙ СОКОЛОВ
СЛИЯНИЕ
Соскучился я по Волге!..
Из письма В. И. Ленина к родным
Волна клубится долго, долго, Накатываясь на бетон, Где слиты горьковская Волга И тихий шолоховский Дон. В одном стремленье — Сила к силе, В едином русле две руки. Плечистее, Упорней, шире Простор прославленной реки. И стрежень вольницы Степана, Махая гривой, словно конь, Летящий в ночь, во мглу тумана, Сечет огонь, Сечет огонь. И электрическое чудо Вслед человеческим трудам Бежит, усталости не чуя, Вдаль по бессчетным проводам. В степи, за кровлями селений — Потоки вызревших хлебов. О Волга! Помнишь ли, как Ленин Скучал, храня к тебе любовь? Тебя ничуть не старят годы, Как песню русскую, как стих. Растут, В твои глядятся воды Громады городов твоих. Твои волжане неустанны. Покорны горы им и степь, Где плещут черные фонтаны И знойно дышит спелый хлеб. Всё принимая к сердцу близко, Как был бы Ленин видеть рад Родной высокий кряж Симбирска, И Жигули, И Волгоград. Он любовался бы подолгу И, восторгаясь, узнавал Неузнаваемую Волгу, Ту, о которой тосковал. 1966 Новгород МИХАИЛ ДУДИН
ВДОГОНКУ УПЛЫВАЮЩЕЙ ПО НЕВЕ ЛЬДИНЕ
Был год сорок второй. Меня шатало От голода, От горя, От тоски. Но шла весна. Ей было горя мало До этих бед. Разбитый на куски, Как рафинад, сырой и ноздреватый, Под голубой Литейного пролет, Размеренно раскачивая латы, Шел по Неве с Дороги жизни лед. И где-то там Невы посередине Я увидал с Литейного моста На медленно качающейся льдине — Отчетливо — Подобие креста. А льдина подплывала. За быками Перед мостом замедлила разбег. Крестообразно, В стороны руками, Был в эту льдину впаян Человек. Нет, не солдат, убитый под Дубровкой На окаянном Невском пятачке, А мальчик, По-мальчишески неловкий, В ремесленном кургузом пиджачке. Как он погиб на Ладоге, Не знаю, Был пулей сбит или замерз в метель. ...По всем морям, Подтаявшая с краю, Плывет его хрустальная постель. Плывет под блеском всех ночных созвездий, Как в колыбели, На седой волне. ...Я видел мир, Я полземли изъездил, И время душу раскрывало мне. Смеялись дети в Лондоне. Плясали В Антафагасте школьники. А он Все плыл и плыл в неведомые дали, Как тихий стон Сквозь материнский сон. Землетрясенья встряхивали суши. Вулканы притормаживали пыл. Ревели бомбы, И немели души. А он в хрустальной колыбели плыл. Моей душе покоя больше нету. Всегда, Везде, Во сне и наяву, Пока я жив, Я с ним плыву по свету, Сквозь память человечества плыву. 1966 МАЙЯ БОРИСОВА
ФОТОГРАФИИ В МУЗЕЕ РЕВОЛЮЦИИ
Я поражаюсь благородству лиц. Мне говорят: — Пойми, ведь это ретушь, Несовершенство техники... — Ну, нет уж! — Я говорю: — Секрет не в свойствах линз... Вот фотоснимки роковых годов: Фас, профиль. С полицейских документов. Но чувствуется медность монументов В открытой лепке стриженых голов. Я поражаюсь чистоте их черт: Ни прыщика, ни складки, ни морщины У этого усатого мужчины, У девушки с косичкой на плече. Мужчина — с револьвером на бедре, С могучей саблей, вынутой из ножен. А девушка — селькор и книгоноша. Снялась весной. Убита в ноябре. Мне говорят: — Ведь магний, а не блиц, И позы неестественны и чинны... — Нет, — говорю,— совсем иной причиной Я объясню вам красоту их лиц! Возьмем фонарь прожектора: легла На гладь его и пыль, и слякоть мошек, Но грянет луч, и что сравниться сможет С пронзительной прозрачностью стекла! И эти люди хоть сотворены Из рядовой, из обиходной плоти, Но свет их внутренний настолько плотен И ярок, что изъяны не видны. Но ты, фотограф, ты снимай меня На фоне яблок или кордной пряжи, На фоне формул, у станка и даже Из-под копыт бегущего коня. Мне правый профиль тенью засмоли, Заставь глядеть на призрачную точку! Как буду благодарна я за то, что Ты выявил возможности мои. Чтоб дух момента прочь не ускользал, Поймай меня в тенета скрытых камер! А пред моими бойкими зрачками Все возникает тот музейный зал, Где объективно смотрят в объектив Радетели, воители, трибуны, Не в мишуре эффектных атрибутов — В своем лице эпоху воплотив. 1967 2
СЕРГЕЙ ОРЛОВ
ОКТЯБРЬСКИЙ ПАТРУЛЬ
Земля была все той же, небо то же Меж затененных каменных громад. И по бедру легко стучали ложа Патрульных, обходивших Петроград. Пальтишки настежь. Холодок осенний Был нипочем на утренней заре. День начинался. Первый день творенья В семнадцатом, восьмого в ноябре. Был город тем же. Но над ним на Зимнем Горел, плескался, вился алый стяг На тонком древке в небе блекло-синем, И был патрульных скор и весел шаг. От Смольного по каменным ступеням Они спустились и пошли смеясь. Из кабинета глянув вслед им, Ленин Свет погасил. Заря в окно лилась. И шли они счастливые, как дети, Посередине улицы втроем, И эхо их шагов по всей планете Уже катилось, как весенний гром. Ломались троны, падали короны, Горел разбитый бомбами рейхстаг. Был Невский тих, снежком посеребренный; Шагал патруль, легко чеканя шаг. Балтийский ветер дул с реки морозной, Шагал патруль, по Невскому шагал, И космодром, нацеленный на звезды, Гагарину скафандры примерял. Вниз на Гавану с гор спускался Кастро, Меконг с сампанов вел огонь в зенит. Шагал патруль уверенно и властно, Зажав в багровых кулаках ремни. Над Африкой гремели барабаны, Знамена поднимали племена, И сотрясались города и страны,— Такой была на Невском тишина. Вдали, у Александровского сада, Проснулись птицы, плыл костра дымок, И самый юный, с сердцем нету сладу, Пел песенку веселую, как мог. Земля была все той же, небо то же, — Но он не тот. Не бог и не герой. На внуков и детей своих похожий, Он с песней шел, как будто брат с сестрой. Был первый день. Еще был молод Ленин, Немногим больше сорока пяти. Шагал патруль, и, разгоняя тени, Вставало солнце на его пути. С Путилова, а может быть, с Айваза, С Обуховского, знать, наверняка, Шагал и пел он, юный, синеглазый, Девчонкой не целованный пока. Я с ним сойдусь в одном окопе вместе — Блокаду прорывать в сорок втором. Он будет мой товарищ и ровесник, Мы встанем с ним на бруствер и пойдем Под пулями и минами, как надо. И я себя почувствую, что вдруг, В семнадцатом году по Петрограду Иду на розовеющем ветру. Что жив еще и молод в Смольном Ленин, Он в синее окно глядит нам вслед. Мы только что спустились по ступеням И двинулись с винтовками в рассвет. Еще на свете первый день творенья. Горят огни на рострах. Спит вода. Стоят в метро вагоны без движенья, И лишь патруль идет через года. МАЙЯ БОРИСОВА
СВЕТЛАЯ ПЕСНЯ
Парное молоко сияющего дня... И радость поутру пронзительна, как жалость, Когда плывут снега, медлительно снижаясь, И на каналах лед — листок, а не броня. Парное молоко... Его тепло и пена... Оно текло и пело, и полнило меня. А я его пила глотками, постепенно — Парное молоко сияющего дня. Я падала на дно, не доставая дна, На ласковое дно подставленных ладоней. И в наклоненный мир, как в голубой подойник, Звенело молоко сияющего дня. Пусть поутру стучат сто тысяч молотков, Сто тысяч топоров оглаживают древо! В меня, как в юный дом, плыви светло и древне Сияющего дня парное молоко. МИХАИЛ ДУДИН
ГОРЫ ИЗ ОКНА НОЧЬЮ
На горизонте горы голы Стоят, как древние глаголы, И их читают небеса. Там на утес утес нанизан, И по сбегающим карнизам, На их отливе темно-сизом, Чернеют голые леса. Молчат всю ночь ночные горы, Ущелий каменные створы, Паров окаменевший чад, Седых вершин зубцы и льдины, Завалов плотные плотины, Где лампы прячут Аладины, — О чем они в ночи молчат? Какие ледяные мысли Над лбами каменными свисли В наплывах фирнового льда? Вы — не вместились в теоремы, Вы угрожающи и немы, Как непрочтенные поэмы Вселенной мудрого труда. Какие беды и загадки Лежат в изгибах каждой складки Глубоких каменных морщин? Ты стар, наш мир. Ты очень молод, Ты на частицы не размолот, В тебе огонь и вечный холод, — И ты — един. И ты — один. Лишь только ветер межпланетный Качнет былинку незаметно — Антенны травы навострят. И ты пойми в тот миг мгновенный, Всей собранностью вдохновенной, Как через пропасти Вселенной С Землею Звезды говорят. ЕЩЕ СОН
Снилось мне безумное движенье, Странная предметов чехарда. Потеряв земное притяженье, Уходили в небо поезда. Улетали в небо пароходы, Отделялись от земли дома. Вечные явления природы Были вне законов и ума. Все, что было зримо, — мимо, мимо! Поднималось, исчезая, вверх. Уносил с Земли необратимо И меня последний фейерверк. С высоты, где плавали светила, Слаженности четкой не губя, На Земле, что книзу уходила, Я увидел самого себя. Только каждое мое движенье, Каждой мысли каждый поворот Повторял в обратном направленье Мой земной далекий антипод. Только я одно понять старался, Почему Земле для добрых дел Нужен был не тот, что с ней остался, А другой, который улетел. ЛЮДМИЛА ЩИПАХИНА
СВЕРСТНИЦЕ
Мир горячим дыханьем Обдает нам виски. В Асуане барханы Осыпают пески. На реке Ориноко Обвалилась скала... Ты сидишь одиноко Над пустыней стола. Но, возникнув из мрака, Гимн свободе трубя, Патриоты Ирака Окружают тебя! Разве нервы из стали, Разве сердце пустует, Если негры восстали? Если Лондон бастует? Ты всегда с ними вместе! Мир — твой друг и сосед. И слетаются вести Ураганом газет. Вот, застыв над гробами, Тонет лето в слезах... Убивают Гримау У тебя на глазах. А вокруг утопает Город в мирной тиши. Как тебе подобает Жить на свете, скажи? От Афин до Певека Пусть, гордясь и любя, Люди дочерью века Называют тебя!
