ДЕНЬ ПОЭЗИИ 1967
СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ
ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ
ДЕНЬ ПОЭЗИИ 1967
*
ЛЕНИНГРАД
РС
Д 34
Редакционная коллегия: С. В. Ботвинник, П. Н. Ойфа, В. Н. Орлов, А. Е. Решетов (главный редактор), Г. М. Цурикова, О. Н. Шестинский, В. С. Шефнер
Составители: С. В. Ботвинник и П. Н. Ойфа
Художник М. Е. Новиков
1
ВСЕМ ТЕЛОМ, ВСЕМ СЕРДЦЕМ, ВСЕМ СОЗНАНИЕМ — СЛУШАЙТЕ РЕВОЛЮЦИЮ
МОЯ РЕВОЛЮЦИЯ. ПОШЕЛ В СМОЛЬНЫЙ. РАБОТАЛ. ВСЁ, ЧТО ПРИХОДИЛОСЬ
НИКИФОР ТИХОМИРОВ
БРАТЬЯ
Мы с тобой родные братья, Я — рабочий, ты — мужик, Наши крепкие объятья — Смерть и гибель для владык. Я кую, ты пашешь поле, Оба мы трудом живем, Оба рвемся к светлой воле, С бою каждый шаг берем. Я сверлю земные недра, Добываю сталь и медь. Награжу тебя я щедро За твои труды и снедь. Наши руки мощью дышат, Наши груди крепче лат, Наши очи местью пышут, Постоим за брата брат. Мы с тобой родные братья, Я — рабочий, ты — мужик, Наши крепкие объятья — Смерть и гибель для владык. 1917 АЛЕКСАНДР ПОМОРСКИЙ
ИЮЛЬ
Слепы улицы и молчаливы, И тревожны, как сердце, штыки. Лишь огней полночных переливы Падают на зеркало реки. Заперты железные ворота, Мрак на тротуарах распростерт. Мечется за темной рамой кто-то, Во дворцах смятение растет. Офицеры бродят ночью серой, Страх угрюмый тишину прожег, Ненависть, как черная пантера, Делает решительный прыжок. И недаром пулеметы с кровель Мертвый взгляд направили вперед, Чтобы ночи оросились кровью Для последней радости господ. Но гремит с Финляндского вокзала Огненная речь с броневика. На штыках плакаты поднимала Твердая рука большевика. Близок час! От фабрик Ленин двинет По мостам чугунным, через верфь, На дворцы ревущею лавиной Опаленный заревами гнев! А пока на лицах офицеров Тускло светит газовый рожок. Ненависть, как черная пантера, На предместья делает прыжок. 1917 ВАСИЛИЙ КНЯЗЕВ
ПЕСНЯ КОММУНЫ
Нас не сломит нужда, Не согнет нас беда, Рок капризный не властен над нами: Никогда, никогда. Никогда, никогда Коммунары не будут рабами! Все в свободной стране Предоставлено мне, Сыну фабрик и вольного луга. За свободу свою Кровь до капли пролью, Оторвусь и от книг и от плуга. Пусть британцев орда Снаряжает суда, Угрожая Руси кандалами: Никогда, никогда, Никогда, никогда Коммунары не будут рабами! Славен красный наш род, Жив свободный народ — Все идут под знамена Коммуны! Гей, враги у ворот! Коммунары, — вперед! Не страшны нам лихие буруны. Враг силен? — Не беда! Пропадет без следа, Коли жаждет господства над нами: Никогда, никогда, Никогда, никогда Коммунары не будут рабами! Коль не хватит солдат — Станут девушки в ряд. Будут дети и жены бороться; Всяк солдат — рядовой Сын семьи трудовой, — Все, в ком сердце мятежное бьется! Нас не сломит нужда, Не согнет нас беда, Рок капризный не властен над нами Никогда, никогда, Никогда, никогда Коммунары не будут рабами! 1918 НИКОЛАЙ ТИХОНОВ
* * *
Не заглушить, не вытоптать года,— Стучал топор над необъятным срубом, И вечностью каленая вода Вдруг обожгла запекшиеся губы. Владеть крылами ветер научил, Пожар шумел и делал кровь янтарной, И брагой темной путников в ночи Земля поила благодарно. И вот под небом, дрогнувшим тогда, Открылось в диком и простом убранстве, Что в каждом взоре пенится звезда И с каждым шагом ширится пространство. 1922 ВИССАРИОН САЯНОВ
СОВРЕМЕННИКИ
Пусть поют под ногами каменья, Высоко зацветают поля, Для людей моего поколенья Верным берегом стала земля. И путиловский парень и пленник, Изнуренный кайенской тюрьмой, — Все равно это мой современник И товарищ единственный мой. И расскажут покорные перья, С нетерпеньем, со смехом, с тоской, Все, чем жил молодой подмастерье В полумраке своей мастерской. Снова стынут снега конспираций, Злой неволи обыденный гнет. В эту полночь друзьям не пробраться К тем садам, где шиповник цветет. Но настанет пора — и внезапно В белом пламени вздрогнет закат, Сразу вспышки далекие залпов Нежилые дома озарят. И пройдут заповедные вести Над морями, над звонами трав, Над смятеньем берлинских предместий И в дыму орлеанских застав. Наши быстрые годы не плóхи... В эти мирные дни, и в бою, На больших перекрестках эпохи, Снова сверстников я узнаю. 1925 АЛЕКСАНДР ПРОКОФЬЕВ
РАЗГОВОР ПО ДУШАМ
1 Вставай, запоздалое слово, — извечное, что тропа. Темнее пивных бутылок, неслась на нас шантрапа — Голь, шмоль и компания... (Удавная снасть крута!) Прапоры и капитаны, поручики и рекрута... Штандарты несли дроздовцы — бражка оторви да брось! Всяческих супостатов рубить тогда довелось... Мы гайнули в третье небо... (Двенадцатый полк занемог.) Такому горячему пеклу ад позавидовать мог. Они прокричали: Амба! Полундра! сказали мы. Зеленые, синие, белые — всякому козырю в масть. И мы провели Эпоху среди черноземной тьмы, И мы отстояли, ребята, нашу Советскую власть. Георгий Победоносец летел, не чувствуя ног, Мы падали и отступали, и наступали вновь. Георгий Победоносец откатывался на Стоход, Мы взяли его, как свечку, и вывели в расход. 2 Бери любую погоду из всех залежалых погод. На обморок пуль и крови идет девятнадцатый год. Земля — темнота преисподней, на небе — ни огонька. У нас выпадали зубы с полуторного пайка. Тогда миллионы шатались, словно пижона трость, Ты в гроб пойдешь — не увидишь, что видеть нам довелось. Я всякую чертовщину на памяти разотру. У нас побелели волосы, бубновые на ветру. Нам крышей служило небо, туманы с боков да мгла. Мы пили такую воду, которая камень жгла. Мы шли от предгорья к морю — нам вся страна отдана, Мы ели сухую воблу, какую не ел сатана. Из рук отпускали в руки окрашенный кровью стяг. Мы столько хлебнули горя, что горе земли — пустяк. И все-таки, все-таки, все-таки нас вечер не доконал. Ты в гроб пойдешь и заплачешь, что жизни такой не знал. Не верь ни единому слову, но каждое слово проверь. На нас налетал ежечасно многоголовый зверь. И всякая тля в долине на сердце вела обрез, И это стало законом вечером, ночью и днем, И мы поднимали снова винтовки наперевес, И мы говорили: «Ладно, когда-нибудь отдохнем». Бери запоздалое слово и выпей его до дна, Коль входит в историю славы — единственная страна. Ты видишь — она открыла прекрасную яшму лугов. Но ненависть ставь сначала, а после веди любовь. Проверьте по документам, которые не солгут, Невиданные однолюбы в такое время живут. Их вытянула Эпоха, им жизнь и смерть отдана. Возьми это верное слово и выпей его до дна. Когда умираем, саван — последний надземный курс, Мы сшили себе по савану, идя забирать Шенкурск. Оставь же любовь на завтра. Ты ненависть ощетинь, От нас шарахались волки, когда, мертвецы почти, Тряслись по глухому снегу, отбив насмерть потроха. Вот это я понимаю, а прочее — чепуха. Враги прокричали: Амба! — Полундра! — сказали мы... И вот провели Эпоху среди черноземной тьмы. Зеленые, синие, белые— всякому козырю в масть, Но мы отстояли, товарищ, нашу Советскую власть. 1930 БОРИС КОРНИЛОВ
ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНАЯ
Ребята, на ходу — как мы были в плену — немного о войне поговорим... В двадцатом году шел взвод на войну, а взводным нашим Вася Головин. Ать, два... И братва басила — бас не изъян: — Да здравствует Россия, Советская Россия, Россия рабочих и крестьян! В ближайшем бою к нам идет офицер (англичане занимают край), и томми нас берут на прицел. Офицер говорит: Олл райт... Ать, два... Это смерти сила грозит друзьям, но — здравствует Россия, Советская Россия, Россия рабочих и крестьян! Стояли мы под дулами — не охали, не ахали, но выступает Вася Головин: Ведь мы такие ж пахари, как вы, такие ж пахари, давайте о земле поговорим. Ать, два... Про самое, про это — буржуй, замри,— да здравствует планета, да здравствует планета, планета наша, полная земли! Теперь про офицера я... Каким он ходит пупсиком — понятно, что с работой не знаком. Которые тут пахари — ударь его по усикам мозолями набитым кулаком. Ать, два... Хорошее братание совсем не изъян — да здравствует Британия, да здравствует Британия, Британия рабочих и крестьян! Офицера пухлого берут на бас, и в нашу пользу кончен спор. Мозоли — переводчики промежду нас — помогают вести разговор. Ать, два... Нас томми живо поняли — и песни по кустам... А как насчет Японии? Да здравствует Япония, Япония рабочих и крестьян! Ребята, ну... Как мы шли на войну, говори — полыхает закат... Как мы песню одну, настоящую одну запевали на всех языках. Ать, два... Про одно про это ори друзьям: да здравствует планета, да здравствует планета, планета рабочих и крестьян! 1932 ВОЛЬФ ЭРЛИХ
ШЕСТНАДЦАТЬ РАЗ ХОДИЛИ
Шестнадцать раз ходили На Каргину деревню, Шестнадцать раз бежали Мы с Каргиной деревни. В семнадцатый пошли. Вот шли мы, шли и спали. У нас горох чугунный Под веками катался, Чугунными ногами Мы загребали глину, И так мы все устали И ноги затекли, Что шли мы, шли и спали. Но мы победы нашей Не продали, товарищ, И на ходу мы спали, И сонными руками Мы порубили белых, И, порубив, упали Мы на траву, на глину, И спали, спали, спали... 1932 ЕВГЕНИЙ ПАНФИЛОВ
ЛЕНИН
Смывает все история сурово, Как бурная весенняя вода, Но власть труда и ленинское слово История не смоет никогда. Здесь нашей силы грозное рожденье И счастья небывалого исток. Вот почему, услышав имя «Ленин», Глядят с надеждой Запад и Восток. Встает пред ними легендарный Смольный, Призывно звезды светятся в Кремле, И входит Ленин в лагерь подневольных — Вождем всех угнетенных на земле. Вотще плетут предательские путы Любых мастей бесславные враги — У них отныне руки коротки: Везде — от Сан-Франциско до Калькутты — Народы слышат Ленина шаги. 1937 ГЛЕБ ЧАЙКИН
ПЕРЕКОП
Я узкой тропинкой взошел на курган. Пустынно и тихо. Соленый туман Ползет по сивашским осокам. Здесь, кажется, — жизнь навсегда умерла. Лишь тень проплывает степного орла, Парящего в небе высоком. Печальное место!.. Вокруг ни души. Полынью седой поросли блиндажи. Здесь годы проходят, не тронув Свидетелей битвы. Я вижу подряд То штык — он изломан, то ржавый снаряд, То россыпь зеленых патронов. И проволок рыжих большие клубки, В их петли недвижно вросли будяки — Все это в глаза мне глядело. Я поднял когда-то разивший металл. — Холодный осколок, ты здесь пролетал, Ты рвал чье-то жаркое тело. Чугунный осколок, ты помнишь, скажи, Как наши бойцы штурмовать блиндажи В воде леденящей по плечи Шли молча на приступ по скользкому дну,— И с визгом срезала идущих волну Волна раскаленной картечи. И люди телами мостили мосты, И хлюпали хляби, от крови густы, Но новые шли по запруде, Врага настигали и бились на смерть, И звездами сыпалась черная твердь От грома ночного орудий. Ты помнишь, как грохот орудий умолк, Как белый, слепой, издыхающий волк Бежал на изломанных лапах? Молчал генерал, растеряв запевал. Заря полыхала. Над степью стоял И крови и пороха запах. Здесь вновь воцарялся извечный покой, А бой уходил под Юшунь, за Джанкой, И степь засыпала глубоко. И ворон, взлетевший на трупов завал, Садился и клювом железным клевал, Нацелясь, мертвяцкое око. Кто был этот брошенный, сирый мертвец — Латыш, украинец, кавказец, донец,— Чей путь оказался недолог? Кого поднималась в ночи поджидать Любимая девушка, скорбная мать,— Расскажешь про это, осколок? Осколок молчит, и окопы молчат. В гнилых Сивашах поднимается чад, Расходится зыбким туманом. Молчат под землей, кто погиб за народ, Но ветер им вечную славу поет В степи, над высоким курганом. 1937 АЛЕКСАНДР ЧУРКИН
КАЗАЧЬЯ ПЕСНЯ
Шли на войну полки казачьи с Дону, Один казак вниз голову склонил, Ой, заскучал один казак по дому, Коню на гриву повод уронил. Эх, разметались кудри врассыпную, О доме думка мучила его, И в даль глядел он синюю, степную, А в той дали не видно ничего. Тряхнул казак чубатой головою, Сказал своим товарищам с тоской: «Эх, изболело сердце молодое, Ой, как мне, братцы, хочется домой». Лети скорей, дороженька-дорога, Развей казачью думу и тоску... Эх, на дыбы поднял коня гнедого И свистнул саблей острой на скаку. А по степи полки со славой громкой Всё шли да шли со склона и на склон... Ковыльная, родимая сторонка, Прими от красных конников поклон! 1937 ИВАН ФЕДОРОВ
ПАМЯТЬ О ДЕТСТВЕ
Когда Папанин в океане Ледовом вырос, как гора, Дворы покрыла ропаками И айсбергами детвора. Кто: те ли, эти ли любимей? Равно имели мы в виду И тех, дрейфующих на льдине, И этих, зябнущих на льду. Нам дорог берег, обретенный Отцами в схватках боевых. Котовский, Щорс, Чапай, Буденный — Герои сверстников моих. Есть, не в пример наукам хитрым, Совсем не хитрая одна: Распознавать по детским играм, Чем озабочена страна. 1941 АЛЕКСЕЙ ЛЕБЕДЕВ
ТЕБЕ
Мы попрощаемся в Кронштадте У зыбких сходен, а потом Рванется к рейду серый катер, Раскалывая рябь винтом. Под облаков косою тенью Луна подернулась слегка, И затерялась в отдаленье Твоя простертая рука. Опять шуметь над морем флагу, И снова, и суров и скуп, Балтийский ветер сушит влагу Твоих похолодевших губ. ...И если пенные объятья Назад не пустят ни на час И ты в конверте за печатью Получишь весточку о нас — Не плачь, мы жили жизнью смелой, Умели храбро умирать, — Ты на штабной бумаге белой Об этом можешь прочитать. Переживи внезапный холод, Полгода замуж не спеши, А я останусь вечно молод Там, в тайниках твоей души. А если сын родится вскоре, Ему одна стезя и цель, Ему одна дорога — море, Моя могила и купель. Август 1941 ОЛЬГА БЕРГГОЛЬЦ
ЛЕНИНГРАДСКИМ БОЛЬШЕВИКАМ
Нет в стране такой далекой дали, не найдешь такого уголка, где бы не любили, где б не знали ленинградского большевика. В этом имени — осенний Смольный, Балтика, «Аврора», Петроград. Это имя той железной воли, о которой гимном говорят. В этом имени бессмертен Ленин, и прославлен город на века, город, воспринявший облик гневный ленинградского большевика. Вот опять земля к сынам воззвала, крикнула: «Вперед, большевики!», страдный путь к победе указала ленинским движением руки. И, верны уставу, как присяге, вышли первыми они на бой, те же, те же смольнинские стяги высоко подняв над головой. Там они, где ближе гибель рыщет, всюду, где угроза велика. Не щадить себя — таков обычай ленинградского большевика. И идут, в огонь идут за ними, все идут — от взрослых до ребят, за безжалостными, за своими, не щадящими самих себя. Нет, земля, в неволю, в когти смерти ты не будешь отдана, пока бьется хоть единственное сердце ленинградского большевика. Сентябрь 1941 АННА АХМАТОВА
МУЖЕСТВО
Мы знаем, чтó ныне лежит на весах И чтó совершается ныне. Час мужества пробил на наших часах, И мужество нас не покинет. Не страшно под пулями мертвыми лечь, Не горько остаться без крова, И мы сохраним тебя, русская речь, Великое русское слово. Свободным и чистым тебя пронесем. И внукам дадим, и от плена спасем Навеки! Февраль 1942 СЕРГЕЙ ОРЛОВ
* * *
Его зарыли в шар земной, А был он лишь солдат, Всего, друзья, солдат простой, Без званий и наград. Ему как мавзолей земля — На миллион веков, И Млечные Пути пылят Вокруг него с боков, На рыжих скатах тучи спят, Метелицы метут, Грома тяжелые гремят, Ветра разбег берут. Давным-давно окончен бой... Руками всех друзей Положен парень в шар земной, Как будто в мавзолей... 1944 ГЕОРГИЙ СУВОРОВ
* * *
Еще утрами черный дым клубится Над развороченным твоим жильем. И падает обугленная птица, Настигнутая бешеным огнем. Еще ночами белыми нам снятся, Как вестники потерянной любви, Живые горы голубых акаций И в них восторженные соловьи. Еще война. Но мы упрямо верим, Что будет день — мы выпьем боль до дна, Широкий мир нам вновь раскроет двери, С рассветом новым встанет тишина. Последний враг. Последний меткий выстрел. И первый проблеск утра, как стекло. Мой милый друг, а все-таки как быстро, Как быстро наше время протекло. В воспоминаньях мы тужить не будем, Зачем туманить грустью ясность дней,— Свой добрый век мы прожили как люди — И для людей. 1944 АНАТОЛИЙ ЧЕПУРОВ
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Как звóнок этот зимний воздух, Как много в нем тепла, Когда в зеленоватых звездах Береговая мгла, Когда совсем ушли печали И снова тишина, Когда полмира за плечами, А Родина одна. 1946 БОРИС ШМИДТ
* * *
Лес да перелески, Звезды словно зерна... Край ты мой карельский, Северный, озерный. Калевалы руны, Пудожа былины, Ладоги буруны, Олонца равнины. Край мой белоснежный... Ветер ветру вторит Песни Заонежья, Сказки Беломорья. Белая береза Смотрит с косогора На каменотеса Каменного Бора. Ходят в море парни На судах моторных. Край мой светозарный, Край ты мой озерный. Ветви сосен машут, Свет-заря алеет. Не сыскать мне краше, Не найти милее. Край ты мой, известный Вышивкой узорной, И рудой железной, И трудом упорным, Сказкой да побаской, Славой лесорубов. Край ты мой рыбацкий, Сердцу самый любый. 1949 Петрозаводск СОЛОМОН ФОГЕЛЬСОН
БЕЛОКРЫЛЫЕ ЧАЙКИ
Колышется даль голубая, Не видно вдали берегов, — Мы с детства о море мечтаем, О дальних огнях маяков... Летят белокрылые чайки — Привет от родимой земли. И ночью и днем В просторе морском Стальные идут корабли! Манит нас простор величавый, С могучей стихией борьба, — На ленточках золотом славы Сверкает морская судьба! Летят белокрылые чайки — Привет от родимой земли. И ночью и днем В просторе морском Стальные идут корабли! И если опять над морями Взовьется сражения дым, — Мы знаем, что Родина с нами, А с ней мы всегда победим! Летят белокрылые чайки — Привет от родимой земли. И ночью и днем В просторе морском Стальные идут корабли! 1950 СЕМЕН БЫТОВОЙ
ПОСЛЕДНИЙ ШАМАН
Жил он отчужденно, одиноко, Стал, как говорится, не у дел, И, как прежде, Ястребиным оком На людей уж больше не глядел. Год почти скитался без работы, Все забыли, кажется, о нем. И на зимнем празднике охоты Не плясал, как демон, над огнем. Не взывал ни к злым, Ни к добрым духам, В золотистый бубен не стучал. Стало тихо в стойбище. По слухам, Он и в чýме целый день молчал. Крепкий чай тянул из медной кружки, Развалясь на меховом полу. Даже костяные побрякушки Были просто брошены в углу... Но дождался наконец минуты! Слышал я недавно от друзей — Он свои шаманьи атрибуты Сдал в этнографический музей. И расписку взял, — Чтоб без обмана, — В сундучке хранится у него: «Принято от бывшего шамана Личное имущество его...» Нынче ходит с искоркой во взгляде — В самом деле, Жизнь не так плоха, — Он в оленеводческой бригаде В должности второго пастуха. Позабыл свои пустые бредни, Обязался стать передовым И упитанности выше средней Добиваться важенкам своим... Так из мрака Потянулся к свету, Держится отныне на виду. Сразу на год выписал газету «Тихоокеанскую звезду». Пусть обучен грамоте не очень, Да глаза остры Не по годам, — Но пастух до самой поздней ночи Всю ее читает по складам. А кругом от очага дымище, Но сидит, склонившись над огнем, И читает, И глазами ищет, Нет ли где заметочки о нем... 1953 Нижний Амур ПЕТР КОБРАКОВ
ИСТОРИЧЕСКАЯ АРКА
Над ней летит Коней шестерка грозная. А рядом — Зимний, Площади разлив... Вплела узор свой арка В небо звездное, Полудугой дома соединив. За красоту ее Спасибо зодчему. Пред нею Остановится любой, Припомнив, Как матросы и рабочие За власть Советов Шли на смертный бой. Здесь каждый раз Мне видится: Колоннами Идут они в грохочущей ночи, И режут мрак над ними Обнаженные Прожекторов широкие мечи. До гребней крыш Ночь темный полог свесила... И слышу я В застывшей синеве Тяжелый выстрел Броневого крейсера, Зарею полыхнувший на Неве. 1953 ВЛАДИМИР ЗАВОДЧИКОВ
НАД ОЗЕРОМ
Оно от неба — голубое, А начал ветер дуть сильней — И всем казалось: над прибоем Взлетела стая лебедей. Швырялись волны пеной белой В береговой гранит седой, И берег вздрагивал. Но дело Не только в пене над водой: По вспышкам пены легкокрылой, Что мчит упругая волна, Мы узнаем, какие силы Таит до срока глубина. 1953 НИКОЛАЙ ЗАБОЛОЦКИЙ
ХОДОКИ
В зипунах домашнего покроя, Из далеких сел, из-за Оки, Шли они, неведомые, трое — По мирскому делу ходоки. Русь металась в голоде и буре, Все смешалось, сдвинутое враз. Гул вокзалов, крик в комендатуре, Человечье горе без прикрас. Только эти трое почему-то Выделялись в скопище людей, Не кричали бешено и люто, Не ломали строй очередей. Всматриваясь старыми глазами В то, что здесь наделала нужда, Горевали путники, а сами Говорили мало, как всегда. Есть черта, присущая народу: Мыслит он не разумом одним, — Всю свою душевную природу Наши люди связывают с ним. Оттого прекрасны наши сказки, Наши песни, сложенные в лад. В них и ум и сердце без опаски На одном наречье говорят. Эти трое мало говорили. Что слова! Была не в этом суть. Но зато в душе они скопили Многое за долгий этот путь. Потому, быть может, и таились В их глазах тревожные огни В поздний час, когда остановились У порога Смольного они. Но когда радушный их хозяин, Человек в потертом пиджаке, Сам работой до смерти измаян, С ними говорил накоротке, Говорил о скудном их районе, Говорил о той поре, когда Выйдут электрические кони На поля народного труда, Говорил, как жизнь расправит крылья, Как, воспрянув духом, весь народ Золотые хлебы изобилья По стране, ликуя, понесет, — Лишь тогда тяжелая тревога В трех сердцах растаяла, как сон, И внезапно видно стало много Из того, что видел только он. И котомки сами развязались, Серой пылью в комнате пыля, И в руках стыдливо показались Черствые ржаные кренделя. С этим угощеньем безыскусным К Ленину крестьяне подошли. Ели все. И горьким был и вкусным Скудный дар истерзанной земли. 1954 АНАТОЛИЙ ЧИВИЛИХИН
