Помоги проекту - поделись книгой:
Атаман Семенов дает в мемуарах самую лестную характеристику Унгерну: «Успех самых фантастических наших выступлений в первые дни моей деятельности был возможен лишь при той взаимной вере друг в друга и тесной спайке в идеологическом отношении, которые соединяли меня с бароном Унгерном. Доблесть Романа Федоровича была из ряда вон выходящей. Легендарные рассказы о его подвигах на германском и гражданском фронтах поистине неисчерпаемы. Наряду с этим он обладал острым умом, способным проникновенно углубляться в область философских суждений по вопросам религии, литературы и военных наук. В то же время он был большой мистик по натуре; верил в закон возмездия и был религиозен без ханжества. Это последнее в религии он ненавидел, как всякую ложь, с которой боролся всю жизнь». Боролся, надо сказать, довольно оригинально – либо поколачивая тех, кто, по его мнению, ему врал, либо сразу казня их смертью.
Это вынужден был признать и Семенов, отметивший, что «в области своей военно-административной деятельности барон зачастую пользовался методами, которые часто осуждаются. Надо, однако, иметь в виду, что ненормальность условий, в которых протекала наша деятельность, вызывала в некоторых случаях неизбежность мероприятий, в нормальных условиях совершенно невозможных (дескать, нельзя нам без сирот! – Б. С.). К тому же все странности барона всегда имели в основе своей глубокое стремление к правде и справедливости.
Помню случай: в хайларском гарнизоне был некий доктор Григорьев, который с самого прибытия барона в Хайлар поставил себя в резко враждебные отношения к нему и не останавливался перед чисто провокационными выступлениями с целью дискредитировать барона. Мною было отдано распоряжение о беспощадной борьбе с большевиками и провокаторами, на основании которого, после одного особенно возмутительного выступления доктора Григорьева, барон его арестовал, предал военно-полевому суду, сам утвердил приговор и сам распорядился о приведении его в исполнение, после чего Григорьев был расстрелян. Когда все было кончено, барон поставил меня в известность о случившемся. Я потребовал, чтобы в будущем барон не допускал подобных вопиющих нарушений судопроизводства и без моей санкции не производил никаких расстрелов, но Роман Федорович, который специально приехал из Хайлара, чтобы выяснить этот вопрос, упорно доказывал мне, что в данных условиях не всегда возможно придерживаться буквы закона; обстановка требовала решительности и быстроты в действиях, и в этом отношении, в условиях зарождавшейся Гражданской войны, всякая мягкотелость и гуманность должны быть отброшены в интересах общего дела.
Наряду с тем Роман Федорович был искренне верующим человеком, хотя взгляды его на религию и на обязанности человека в отношении ее были достаточно своеобразны.
Барон был твердо убежден, что Бог есть источник чистого разума, высших познаний и Начало всех начал. Не во вражде и спорах мы должны познавать Его, а в гармонии наших стремлений к Его светоносному источнику. Спор между людьми, как служителями религий, так и сторонниками того или иного культа, не имеет ни смысла, ни оправданий, ибо велика была бы дерзновенность тех, кто осмелился бы утверждать, что только ему открыто точное представление о Боге. Бог – вне доступности познаний и представлений о Нем человеческого разума.
Споры и столкновения последователей той или иной религии между собой неизбежно должны порождать в массах, по мнению барона, сомнения в самой сути существования Бога. Божественное начало во вселенной одно, но различность представлений о Нем породила и различные религиозные учения. Руководители этих учений, во имя утверждения веры в Бога, должны создавать умиротворяющее начало в сердцах верующих в Бога людей на основе этически корректных отношений и взаимного уважения религий.
Вероотступничество особенно порицалось покойным Романом Федоровичем, но не потому, однако, что с переходом в другую религию человек отрекается от истинного Бога, ибо каждая религия по своему разумению служит и прославляет истинного Бога. Понимание Божественной Сути разумом человеческим невозможно. Бога нужно чувствовать сердцем, – всегда говорил он».
Что ж, когда людей убивают сотнями, тысячами, миллионами, это, как правило, делается во имя правды и справедливости. Унгерн и Семенов – не исключение. В своих мемуарах Семенов, похоже, хотел создать у читателей впечатление, будто бессудными казнями грешил только Унгерн, человек со странностями, а он сам, Семенов, в этом не повинен. На самом деле и атаман, и барон, снискали мрачную славу в Забайкалье своими репрессиями против мирного населения, часто не причастного к большевикам, и тем самым только провоцировали рост партизанского движения.
Что же до религиозных взглядов Унгерна, то в семеновском изложении он предстает сторонником единой истинной веры на земле, находящей свое выражение в различных религиях, причем ни одна из них не имеет никаких преимуществ над другими. Потому-то, в частности, барон легко воспринял буддизм в Монголии, не отрекаясь от лютеранства. Он даже готов был творить буддистские обряды, оставаясь в то же время приверженным вере предков, о чем говорил и на допросах у красных: «Унгерн заявляет себя человеком, верующим в Бога и Евангелие и практикующим молитву. Предсказания Священного Писания, приведенные Унгерном в приказе № 15… он считает своими убеждениями». Предсказания же, содержащиеся в знаменитом приказе, звучали следующим образом: «Народами завладел социализм, лживо проповедывающий мир, злейший и вечный враг мира на земле, так как смысл социализма – борьба.
Нужен мир – высший дар неба. Ждет от нас подвигов в борьбе за мир и Тот, о ком говорит Св. Пророк Даниил (гл. XI) (на самом деле – XII
Твёрдо уповая на помощь Божию, отдаю настоящий приказ и призываю вас, офицеры и солдаты, к стойкости и подвигу».
На том же допросе Унгерн заявил, что приказ № 15 был написан полковником Ивановским и журналистом Оссендовским. Но, как можно предположить, то место, где речь идет о пророчестве Даниила, было написано самим Унгерном.
Только одну религию не признавал барон и отказывал ее последователям в праве на существование. Это – иудаизм. В данном случае Унгерн готов был даже одобрить переход иудеев в христианство: в Азиатской дивизии служило несколько выкрестов, пользовавшихся доверием Унгерна, в частности братья Вольфовичи и Жуч. И в приказе № 15 барон призывал: «Комиссаров, коммунистов и евреев уничтожать вместе с семьями. Всё имущество их конфисковывать». В Урге же, а ранее в Даурии, евреев Унгерн истребил практически поголовно.
В монгольских и китайских частях Азиатской дивизии Унгерн применял все ту же разработанную Семеновым систему двойного командования. К счастью для барона, ему пришлось сражаться против китайских войск под китайским же командованием, а китайцы тогда в таких условиях были никакими вояками. Но беда Унгерна заключалась в том, что своим невыносимым характером он в конце концов восстановил против себя практически все национальности Азиатской дивизии. В результате китайские и японские части дивизии, так и не проявив себя в бою, в большинстве своем дезертировали, русские казаки восстали против него, а монголы сдали его красным из рук в руки.
Вообще же качество унгерновских формирований достаточно адекватно охарактеризовал один из его противников – советских партизан: «Особенно славилась своей наглостью дикая дивизия, набранная с разного сброда: китайцев, калмык, бурят и прочей сволочи». И что интересно – в Забайкалье инородцы по большей части поддерживали белых, тогда как русских поселенцев главным образом защищали красные. Последние порой проявляли не меньшую жестокость, чем Унгерн, равно как и тувинцы (урянхи), ойроты и другие инородцы по отношению к русским поселенцам.
Как отмечает историк А. Г. Тепляков, «в докладе «О политическом состоянии области» 8 октября 1922 г. секретарь Ойротского обкома РКП(б) вынужден был признать, что красные «часто отличались такими приемами, как, например, рубка на право и на лево всех и вся (кроме бандитов, конечно с последними они драться не способны), не разбираясь со степенью виновности, причем часто погибали и совершенно невинные при огульном истреблении полудиких туземцев (пример: уничтожение цельного поселка Курзун Песчанской волости с населением в 30 душ, причем погибли женщины, дети, старики и пр.). Командиры частей даже лично пристреливали туземцев только за то, что последние не умеют объясниться по-русски (пример: комполка 186… Моговец застрелил женщину-инородку, едущую из Алтайска, только за то, что она не могла с ним по-русски объясниться), полное разграбление целых поселков вплоть до земледельческих принадлежностей».
Демонизация образов атаманов Семенова, Унгерна и Анненкова помогала большевикам замалчивать собственные преступления. Можно вспомнить, что в одном только Семиречье к июню 1919 года, по оценке колчаковской администрации, красные партизаны вырезали до 10 тыс. казахов. А в Приамурье красные уничтожили тысячи оседлых орочен, поддержавших атамана Семенова. Как отмечает А. Г. Тепляков, в одном из документов правительства ДВР расправа над ороченами элегантно объяснялась тем, что «… семеновская политика вовлечения туземцев в Гражданскую войну погубила целые селения оседлых орочен».
А за поддержку белых, по данным того же Теплякова, Хамниган-Бурятский хошун Агинского аймака осенью 1920 года был разгромлен красными партизанами Нестора Каландаришвили: три его сомона полностью опустели, в двух других из 6 тыс. жителей осталось менее 200 чел. Остальные бежали в Монголию, но многие оказались убиты, и их тела валялись непогребёнными еще в марте 1921 г. В Бырцинском дацане и вокруг было подобрано более 70 трупов, в основном монахов, женщин и детей.
Забайкальское казачье войско было беднее казачьих войск Европейской России. Уровень жизни был невысок, зажиточных среди казаков было мало, войско были обложено высокими денежными повинностями, что побуждало многих казаков выходить из казачьего сословия. После свержения самодержавия I съезд Забайкальского казачьего войска, прошедший в марте 1917 года в Чите, принял решение о ликвидации казачества и обращении казаков в граждан. Неудивительно, что после 1917 года почти половина забайкальских казаков оказалась на стороне красных, а с Семеновым в Маньчжурию ушло не более 15 % казаков, вместе с семьями. К красным примкнули и почти все иногородние, среди которых было немало ссыльных. Этим и объясняется то, почему Семенов и Унгерн, произведенный в ноябре 1918 года Семеновым в генерал-майоры, не смогли послать хотя бы несколько казачьих полков на Восточный фронт адмирала Колчака: все силы были скованны борьбой с отрядами красных партизан.
Колчаковский генерал Викторин Михайлович Молчанов, отступивший в Забайкалье вместе с остатками армии Колчака, вспоминал, как весной 1920 года «нас стали атаковать партизанские полки красных. Это были огромные соединения, большинство из них состояли из забайкальских казаков, которые ненавидели атамана Семёнова».
Буряты, монголы-харачены, баргуты, татары, эвенки, калмыки и другие инородцы Забайкалья были настроены преимущественно антибольшевистски, так как большевики разрушали их традиционный уклад жизни и преследовали буддистскую и мусульманскую религию. Поэтому Семенов, который сам был бурятом по матери, и Унгерн считали их даже более надежными, чем некоторые казачьи части. Но буряты и другие инородцы были немногочисленны, и даже в Азиатской дивизии все равно преобладали казаки.
После занятия семеновцами Забайкалья Унгерн был произведен в полковники и назначен комендантом станции Даурия, где формировал Азиатскую конную дивизию из казаков, бурят и монгол. Он чувствовал себя, в свою очередь, достаточно независимо от Семенова. На допросе в Троицкосавске 27 августа 1921 года Роман Федорович показал, что «себя подчиненным Семенову не считает. Признавал же Семенова официально лишь для того, чтобы оказать этим благоприятное воздействие на свои войска». Унгерн учитывал, что популярность коренного забайкальского казака Семенова в Забайкалье не сравнима с его собственной. Никакими особыми военными подвигами время, связанное с пребыванием барона в Даурии, ознаменовано не было. По окрестностям лишь ходили слухи о творившихся там бессудных казнях и о том, что трупы расстрелянных, зарубленных или удавленных выбрасываются в сопки на съедение бродячим собакам. Неслучайно уже с весны 1918 года имя Унгерна исчезает со страниц семеновских мемуаров и появляется вновь только в связи с походом Азиатской дивизии в Монголию.
Л. В. Вериго ставил Унгерна выше Семенова: «Отличаясь выдающейся храбростью, а также безупречной честностью – это в полном смысле бессребреник, Унгерн соединял в себе полное нежелание кому-либо подчиняться, и одновременно с этим был чрезвычайно суеверный человек. Не проходило дня, чтобы ему лама (бурятский священник), а таких в забайкальских полках много, не гадал на бараньей лопатке (особый способ гаданья), и если лама нагадал ему плохо, то никакими приказаниями, ничем Унгерна в бой невозможно было послать, но если лама нагадал хорошо, то Унгерн совершал что угодно и шел на самое рискованное дело.
В полную противоположность Семенову, Унгерн – женоненавистник, и до 1919 года – полный девственник, но в отношении спиртных напитков Унгерн тоже полная противоположность Семенову, насколько Семенов мало пил, настолько Унгерн был алкоголиком. В чем они сходились – это только в полном неумении разбираться в окружающих людях. Сам по себе Унгерн, мрачный и замкнутый, никогда, конечно, никому не льстил, но себе лесть считал за правду. Возражений никогда никаких не терпел, противоречий тоже, и всякого хоть раз ему противоречившего – уже ненавидел. Сам не желая подчиняться, требовал себе полного подчинения, и никогда не разбираясь с обстоятельствами дела, раз ему показалось, что поступили не так, как ему хотелось, он немилосердно избивал палкой, называемой «дашур» (это особая полицейская палка монголов и китайцев), и, зачастую, настолько серьезно, что избитых им относили в лазарет на несколько дней. Он не считался ни с годами, ни с занимаемым местом, а просто или бил, или порол. Все расправы, что особенно нехорошо, производились им только по докладу двух-трех лиц, которым Унгерн верил, хотя и это оказалось до поры до времени, так как одного из них – именно Лауренца – он расстрелял, а двух просто прогнал – братья Еремеевы.
Семенову он не верил, то есть не верил в его способности (в этом отношении он был прав), зачастую в лицо, а зачастую – открытыми телеграммами называл его просто дураком или ругал матерной бранью. О подчинении он не хотел и слышать, и это началось сразу же после его удаления в Хайлар. В общем, что делал Унгерн, никто не знал, как никогда никто не знал, что формирует Унгерн, сколько у него людей, на какие средства, куда он пошел воевать – все это было никому не известно. Столкновения Семенова с Унгерном начались уже после занятия Читы, и особенно после того, как Семенов привез к себе Машу, которую Унгерн не переваривал.
В начале Унгерн начал нанимать для отряда на службу монголов, но потом сношения с монголами завел самостоятельные, хотя его сношения ограничились только привлечением к себе их на службу, и называемая Монгольская бригада – была детищем Унгерна.
Впоследствии Унгерн отказался от Монгольской бригады, когда он выпорол как-то их князька, и эта бригада, уже под командованием полковника Левицкого, впоследствии убитого этими же монголами, выведена была в Верхнеудинск. С того времени у Унгерна появляется новое увлечение – формирование татарских частей. Но все эти формирования обыкновенно ограничивались тем, что являлись какие-то люди, магометане, брали у Унгерна деньги, где-нибудь торговали, послав ему три-четыре человека татарчуков.
Первое столкновение Унгерна с Семеновым было из-за Маши, следующее – из-за разрыва Семенова с адмиралом Колчаком, когда Унгерн, узнав о посланной Семеновым телеграмме, ответил: «Удивляюсь твоей глупости, что ты – о двух головах, что ли, очевидно, ты только ебешь Машку, и ничего не думаешь».
Следующее столкновение было опять-таки из-за Маши. Семенов ехал в Харбин, по дороге остановился в Даурии, и когда туда прибыл, а ехал он вместе с Машей, то Унгерн не пустил Машу никуда со станции. После этого инцидента Унгерн уехал из Даурии, и решил уйти совсем, это было в марте 1919 года. Но и в этом Унгерн остался себе верен – он выехал абсолютно без денег, и занимал их у Никитина, Микеладзе и других, несмотря на то, что только что, до этого инцидента, по его распоряжению у проезжавших из Советской России китайцев было отобрано шесть миллионов рублей.
Выехал Унгерн в Пекин, и вот тут-то и произошла с ним сначала никому не понятная вещь. Он женился на китаянке.
Как оказалось впоследствии, Унгерн познакомился с несколькими китайцами, принадлежащими к монархической партии и стремящимися к восстановлению монархии; китайцами, даже отчасти родственными бывшему императорскому дому, и у него зародилась мысль начать с ними переговоры, втянув в это дело Семенова, или, вернее, через него Чжан Цзолиня, так как сам он не мог начинать переговоры с Чжан Цзолинем. Дабы закрепить этот союз, Унгерн и женился на одной из дочерей одного из родственников императорского дома, так сказать, брак был чисто политический. Женившись, он должен был поехать в Забайкалье – к Семенову, втянув его в это дело. Вот поездка Семенова в 1919 году в Мукден и имела главной целью эти переговоры. Японцы были посвящены в эти планы, и план этот ими, конечно, был одобрен, что он не удался – это теперь видно из того, что «Аньфуисты» потерпели поражение, потому что не были своевременно поддержаны Чжан Цзолинем.
Мысль идти в Монголию у Унгерна появилась уже в конце 1919 года, когда он учел прекрасно положение Омского правительства, и то, что японцы все равно покинут Семенова, а потому он и стал усиленно готовиться к этому движению, заранее выслав туда своих агентов».
Здесь сомнения вызывает только тезис Вериго о том, что и план воссоздания Срединной империи, и идея похода в Монголию была подсказана Семенову Унгерном. Сам атаман в мемуарах настаивает на собственном авторстве этого проекта, и здесь он вызывает больше доверия, чем Вериго. Все-таки Семенов гораздо больше и дольше, чем Унгерн, был укоренен в дальневосточных делах, гораздо лучше знал историю, культуру и быт Монголии и Китая, и его гораздо логичнее подозревать в авторстве грандиозного, хотя и совершенно авантюристического плана восстановления империи Чингисхана. Но можно не сомневаться, что Унгерн, с его волей и энергией, загорелся сразу же этой идеей, а впоследствии неоднократно подбивал нерешительного Семенова на реализацию этого грандиозного плана, обещавшего большую войну. Ведь Роман Федорович стремился воевать, а Григорий Михайлович заботился прежде всего о том, чтобы комфортно обустроить собственную власть в Забайкалье, а если повезет, – то и на сопредельных территориях.
Семенов и Унгерн пытались попасть на международную мирную конференцию по итогам Первой мировой войны в Версале, чтобы там добиться признания независимости Великой Монголии в составе Внутренней и Внешней Монголии, Барги, Забайкалья, а в перспективе – Тибета. Такое государственное образование целиком зависело бы от семеновских военных формирований и японских денег. Опираясь на подобное «государство», атаман и барон рассчитывали получить независимую от других стран Антанты базу для борьбы с большевиками и щедрую финансовую и материальную помощь из Токио. Однако в «версальские залы», равно как и в любые другие, Семенова не пустили. Да и японцы от подобного проекта были, мягко говоря, не в восторге. В Токио планировали самостоятельно завладеть Маньчжурией. Посредники в лице Семенова и Унгерна японцам в этом деле не требовались.
Вскоре после заключения Компьенского перемирия, 11 ноября 1918 года, Унгерн писал генералу Павлу Петровичу Малиновскому, представителю атамана Семенова в Харбине: «Поинтересуйтесь у Константина Попова подробностями программы международной конференции в Филадельфии, а также выясните, какие имеются возможности для посылки на нее делегатов. Нужно послать туда представителей Тибета, Бурятии и т. д., одним словом – Азии. Я думаю, что мирная конференция уже не будет иметь никакого смысла, если она откроется раньше, чем кончится война. Присутствие наших представителей на конференции может оказаться чрезвычайно плодотворным. Послы от Бурятии в течение месяца, а послы от Тибета в течение двух месяцев будут готовы к отъезду. Об этом деле совершенно забыл, поэтому прошу ответить мне срочно, иначе буду сильно занят. Конечно, таким образом, чтобы никто не узнал, что мы тут и пальцем шевельнули! Далее, попробуйте заинтересовать Вашу супругу лозунгом: женщины всех стран, образовывайтесь! Ей следует написать письмо дуре Панкхурст; поскольку на Западе женщины имеют равные права с мужчинами, они должны прийти на помощь своим сестрам на Востоке. Последние уже созрели для этого, но не имеют вождей. Вожди Новой России, как, например, Семенов, мечтают лишь о том, чтобы своих любовниц уравнять в правах с «евнухами».
В Харбине нужно основать небольшую общину индусок, армянок, японок, китаянок, монголок, русских, полек, американок. Почетной председательницей должна быть госпожа Хорват или супруга посла в Пекине или в Токио. Газета должна объявлять об этом раз в месяц на разных языках. Благодарю за Вашу работу, которая отнимает у Вас день и ночь, боюсь, однако, что не долго еще буду Вам досаждать. Политические дела занимают меня целиком».
Однако активно реализовывать эти планы атаман и барон начали несколько месяцев спустя.
Кстати сказать, в этом письме Унгерн явно иронизирует над старым другом. Можно догадаться, что причиной их размолвки стала женщина. Как отмечает в своих мемуарах Волков, «Унгерн несколько раз требовал резко от атамана Семенова порвать связь с цыганкой Машкой, любовницей атамана, которую, ввиду ее исключительного влияния на дела в Забайкалье, называли «семеновской царицей». Унгерн однажды даже пытался, после скандала, поводом которого послужила Машка, увезти атамана в свою дивизию. Открыл в кафешантане Машку Унгерн, затем свою любовницу он передал атаману. Впоследствии, в пику атаману, Унгерн назвал кобылу свою Машкой.
Однако дружбу Семенова и Унгерна этот инцидент не поколебал. Семенов продолжал ценить Унгерна. На одном из банкетов в Даурии он тепло отозвался о нем в присутствии иностранцев: «Земля держится на трех китах, а народная власть в Сибири – на Забайкальских казаках, на Первой маньчжурской дивизии и на Конно-азиатской дивизии барона Унгерна-Штернберга».
25 февраля 1919 года в Чите открылась «панмонгольская» конференция, провозгласившая создание буддийского государства «Великая Монголия», которое должно было объединить территории Внешней и Внутренней Монголии, Бурятии, Тывы и части Маньчжурии. Главой правительства «Великой Монголии» был избран представитель Внутренней Монголии влиятельный лама Нейсе-геген. Но представителей Халхи (Внешней Монголии) на конференции вообще не было.
Великая Монголия провозглашалась федеративной монархией во главе с одним из авторитетных духовных лидеров Внутренней Монголии – ламой Нэйсэ-гэгэном. В нее должны были войти Внутренняя и Внешняя Монголия, а также Барга (северо-восточная Монголия в составе Китая) и Бурятия (последнее и вызвало недовольство белого Омска). Столицей предполагалось сделать г. Хайлар (центр Барги). Сформировалось Временное правительство монгольского государства. Семенова избрали Верховным Уполномоченным Монголии, преподнеся ему титул Вана – Светлейшего князя Монголии («…и подарили ему белого иноходца и шкуру очень редкого белого бобра – ценные талисманы, которые преподносятся самым высоким лицам», как отмечал один из современников). Таким образом, на съезде наметилась схема устройства политической власти в Монголии – теократическая монархия. Реальная же власть должна была принадлежать атаману Семенову, как командующему вооруженными силами нового государства.
В основном монгольские и бурятские части были сконцентрированы в Азиатской дивизии Унгерна, который еще 8 декабря 1918 года был назначен командующим Туземным конным корпусом, преобразованным потом в Азиатскую дивизию. Она и должна была стать армией «Великой Монголии». Семенов выдал великомонгольскому правительству 2 млн рублей японских кредитов и пообещал изыскать кредитов еще на 6 млн долларов. Но это обещание так и осталось обещанием. Самостоятельно воевать с Китаем из-за Монголии Семенов, разумеется, не мог, тем более что его силы все более втягивались в борьбу с красными партизанами. В Даурии же, где находился военный городок и штаб Азиатской дивизии, обосновалось и правительство «Великой Монголии», никаких территорий под своей властью не имевшее. Скорее оно стало неким пропагандистским органом для служивших в дивизии Унгерна монгол и бурят.
При дивизии была создана военная школа для подготовки офицерских кадров из бурят и монголов. Заведовал ею есаул Баев. Как и заместитель Унгерна, Шадрин, он владел монгольским языком не хуже, чем родным.
Панмонгольский проект, однако, не получил сколько-нибудь значительной поддержки в Монголии, и не только из-за оккупации китайскими войсками Халхи в октябре 1919 года. Монгольские князья и ламы часто не имели никаких интересов за пределами своего хошуна. Да и японцы к проекту охладели. Тем более что создание Великой Монголии могло вызвать жесткою конфронтацию с США и европейскими державами в Китае, а без ввода значительного контингента японских войск существование подобного эфемерного государства вообще было невозможно. Это показал позднейший опыт марионеточной империи Маньчжоу-Го. Семенову так и не удалось добиться признания независимости «Великой Монголии» на Версальской мирной конференции. Европейские державы Антанты подобное государственное образование вообще не рассматривали всерьез.
Унгерн же остался полновластным господином Даурии и прилегающего к этой станции участка Забайкальской железной дороги. Ничьей власти над собой, даже Семенова, барон не признавал, чувствуя себя удельным князем и собирая дань с проходящих поездов. Заодно с поездов ссаживали пассажиров, заподозренных в большевизме. Их участь была незавидна. Обычно несчастных выводили в сопки и расстреливали. Туземный корпус надо было на что-то содержать, а производить полноценное финансирование атаман Семёнов не мог. Поэтому реквизированные из поездов товары отправлялись в Харбин, где продавались через торговых агентов. На вырученные средства закупались продукты, фураж, снаряжение, обувь.
Однако надежность монголов как бойцов оставляла желать много лучшего, особенно после того, как определилось поражение белых армий на Востоке России. В начале сентября 1919 года князь харачинов Фушенга, возглавлявший один из полков Азиатской дивизии, поднял восстание на станции Даурия, вырезав русских офицеров своего полка. Тогда русские части смогли разбить восставших. Несколько сот харачин сложили оружие. А сам Фушенга был убит осколком снаряда.
Следующий эпизод, связанный с теми же харачинами, относится к январю 1920 года. Некто, укрывшийся под псевдонимом Ургинский (скорее всего, это был Б. Н. Волков), писал в статье «К событиям в Монголии», опубликованной в № 1–2 пекинского журнала «Русское обозрение за 1921 год: «Дикая бригада» атамана Семенова (так неофициально называлась Отдельная Монголо-Бурятская конная имени Зорикто-батор бригада
Перебив русских, как будто отомстив за смерть Фушенги, харачины двинулись в Монголию. Став лагерем на монгольской территории в 40 верстах от Кяхты, руководитель отряда Нейсе-геген вступил в переговоры с начальником китайского гарнизона в Кяхте относительно возвращения харачин на родину. Начальник гарнизона, не располагая достаточными силами, чтобы уничтожить харачинский отряд, охотно поддерживал начатые переговоры и предложил, для удобства ведения их, разместить отряд Нейсе-гегена по фанзам в китайском Маймачене, торговом местечке, находящемся против Кяхты.
Около ста харачин не поверили китайцам и двинулись в Монголию в юго-восточном направлении, намереваясь пробраться к себе на родину, а остальные харачины переселились в Маймачен. Там по случаю их приезда начальник гарнизона устроил обед для командного состава и баню для нижних чинов. Во время пиршества помещение, где происходил обед, было окружено китайскими войсками, и все харачины арестованы. Нейсе-геген и 12 человек из командного состава были расстреляны, а остальные харачины переведены в Ургу, где были направлены на принудительные работы.
Избежавшая возмездия китайцев банда харачин, войдя в долину реки Иро, прошла целый ряд заимок русских колонистов и мелких русских золотых приисков. Все эти заимки и прииски подверглись полному разграблению, а русское и китайское население их не избегло издевательств и пыток. Особенно пострадали русские: Рассохин, Петров и Лизото, которых монгольские бандиты жгли каленым железом и вздергивали на дыбу, сделав калеками на всю жизнь…»
Но подобные инциденты никак не поколебали убеждения Унгерна об исключительных моральных качествах народов Востока, у которых должны учиться погрязшие в грехе разврата и революции европейцы. Он надеялся с их помощью повернуть вспять колесо истории, вернуть монархам их троны.
Летом 1919 года, как мы помним из рассказа Вериго, Унгерн отправился в Пекин для установления контактов с китайскими монархистами. 16 августа в харбинской церкви он венчался с «маньчжурской принцессой». Как отмечает в мемуарах Волков, «перед походом в Монголию… Унгерн неожиданно для всех женился на дочери китайского генерала, «хранителя ключей пекинского дворца». В отряде его много потешались над этим браком, говоря, что брак этот «характера династического исключительно». Торновский уточняет, что, согласно семейной хронике Унгернов-Штернбергов, изданной в Риге в 1940 году, «барон, генерал Р. Ф. Унгерн-Штернберг женат первым браком на принцессе Цзи, рожденной в 1900 г. в Пекине и в браке именовавшейся Еленой Павловной». По словам Торновского, «баронесса Елена Павловна жила на ст. Маньчжурии, в то время как супруг жил на ст. Даурия, когда не был в походах против большевиков. Изредка супруг навещал баронессу. В 1920 г. в мае или июне месяце генерал Унгерн, снабдив жену приличными денежными средствами, отправил в Пекин «в отчий дом». Многое говорит за то, что судьбой своей жены генерал Унгерн не интересовался… Генерал Унгерн был большой враг женщин, и надо полагать, что женитьба его на принцессе Цзи имела чисто политический характер и вытекала из назойливой идеи: «реставрация китайской монархии», и женитьбой он приближался к претендентам на китайский законный императорский трон». Принцесса Цзи была родственницей генерала Чжан Кунью, командовавшего китайскими войсками в Маньчжурии на западном участке КВЖД. С ним Унгерн постоянно переписывался. Существует легенда, что от этого брака у Унгерна родился сын, но достоверных данных о нем нет.
Как полагает Евгений Белов, «спал ли Унгерн хоть одну ночь с этой «принцессой» – неизвестно… Барон не имел никаких связей с женщинами и был жесток с ними: во время своего пребывания в Монголии (1920–1921) он за малейшую провинность приказывал Сипайлову и другим палачам бить их палками, а иногда расстреливать и вешать. Необычайная жестокость! Его женоненавистничество, видимо, было связано с тем, что он физически не мог вести половую жизнь с женщинами. Юзефович выдвинул предположение, что Унгерн был гомосексуалистом. Но едва ли это предположение верно. Ведь барон ежедневно, ежечасно находился в гуще своих солдат и офицеров, скрыть этот порок, если он имел место, было невозможно. В воспоминаниях сослуживцев Унгерна не содержится даже намека на то, что ему были присущи гомосексуальные наклонности. Мы можем только предположить, что в половом отношении он страдал каким-то недостатком».
Скорее, думаю, дело здесь в природном аскетизме барона, его убеждении, что женщина на войне может только мешать воину. Что же касается Сипайлова, то тот действовал по приказу и с ведома Унгерна. На допросе у красных барон показал: «Деятельность в Урге полковника Сипайло, выражавшаяся в расстрелах, убийствах, конфискациях, была Унгерну известна так же, как и его пьянство. О насилиях его над женщинами Унгерн не знает и считает эти слухи вздорными».
Строго говоря, на общий исход войны с большевиками силы Семенова и Унгерна в Забайкалье никак не влияли. Сам Унгерн также в то время самостоятельной роли не играл. Его самостоятельность ограничивалась реквизицией грузов, проходящих через Даурию. Положение изменилось, когда в ноябре 1919 года рухнул Восточный фронт белых. Красные войска вплотную приблизились к Забайкалью, что вызвало подъем там партизанского движения.
По мнению Д. Р. Касаточкина, «Унгерн рассматривал реквизиции, исходя из собственных (порой специфических) представлений о дозволенном. Согласно его понимания изъятия необходимых средств на борьбу (даже у невиновных) являлось не преступлением или военной добычей. Барон оценивал это как способ борьбы с большевиками и спасения гибнущий России. Видя, как какой-нибудь состав пушнины вывозится за границу из погибающей страны, чтобы наполнить золотом чей-то бездонный карман, Унгерн считал, что он сам использует данный груз более благородно. Таким образом, мнение о том, что Унгерн ненавидел «своих» куда сильнее, чем большевиков имеет основание». Яир ж, таким же образом пытались «восстановить справедливость» и другие атаманы Гражданской войны. Но подобная «борьба за справедливость» разлагала колчаковский тыл и фактически помогала красным. Унгерновцы конфисковывали как деньги, золото и драгоценности, так и большие партии товаров, которые потом продавали в Маньчжурии по бросовым ценам. А упрямившиеся пассажиры рисковали лишиться не только имущества, но и жизни.
Видно, Унгерн основательно достал каппелевцев своим своеволием. Бывший начальник 4-й Уфимской дивизии генерал-майор Павел Петрович Петров так передает в мемуарах свои безрадостные впечатления от встречи с семеновцами и унгерновцами: «Вооруженные силы атамана Семенова к моменту прихода каппелевцев ни по количеству, ни по качеству не представляли надежной опоры его власти. Неудачи под Иркутском, крушение фронта на востоке отразились и на них в сильной степени. В штабе у него считали, что на 20 января было около 7200 штыков и 8880 шашек, а за месяц до 20 февраля разбежалось 2700 штыков и 1900 шашек, причем насчитывали в оставшихся надежных только около 2000 штыков и столько же шашек. Из всех оставшихся сил азиатская конная дивизия барона Унгерна, стоявшая в районе ст. Даурия, представляла собой скорее угрозу для власти, чем опору, так как барон был ни с кем не считавшийся, своего рода военный авантюрист. Его в Чите называли соловьем-разбойником на пути в Харбин.
Семеновцы и каппелевцы подчинялись общему командованию в лице ген. Войцеховского, как командующего Дальневосточной армией, и главному командованию в лице атамана Семенова. Предполагалось, что в Чите для управления всеми армейскими вопросами будет один штаб, почему командующий армией считался одновременно начальником Штаба Главнокомандующего. Но все же оставался как бы другой штаб – помощника атамана по военной части – генерал-юрист Афанасьев и, кроме того, начальник личной канцелярии атамана Власьевский. Через этих приближенных атаман развил такую систему назначений, наград и чинопроизводства, что окончательно развратил военнослужащих. Всякий, кто хотел и умел, мог добиться производства за неведомые заслуги. Войцеховский добивался, чтобы всякие награды делались по его представлению, но все это обходилось. Атаман на словах охотно соглашался с доводами Войцеховского, а на деле все шло, как раньше. Были такие недоразумения, что давали повод думать, как будто атаман не понимает пределов своей власти и не считается с военными узаконениями.
В апреле месяце Войцеховский оставил свой пост. Его место занял генерал Лохвицкий. Положение не изменилось. Лохвицкий также не мог закрывать глаза на попустительства со стороны атамана, допускаемые им для прятавшихся за его спину приятелей. На этой почве часто возникали недоразумения. Не мог он допустить и особого положения для барона Унгерна и его контрразведки, когда получались сведения о беззакониях в Даурии и даже о преступлениях…
Серьезной работы для подготовки тыла к сопротивлению не производилось. Ей сначала мешал барон Унгерн, безраздельно властвовавший в районе Даурии, а затем политическая игра атамана. Барон Унгерн в середине октября покинул свое насиженное гнездо на ст. Даурия, возможно, недовольный атаманом, и двинулся походным порядком в пределы Внешней Монголии».
Унгерн продолжал задерживать проходившие через станцию поезда и брал из них все необходимое для дивизии по своему усмотрению. Это вызывало недовольство каппелевцев. Впрочем, подобным «самоснабжением» в Гражданскую войну занимался не он один, тем более что боеприпасы и продовольствие от атамана Семенова поступали в дивизию нерегулярно.
Но кое-кто из каппелевцев сказал об Унгерне и доброе слово. Так, уже упоминавшийся генерал Владимир Александрович Кислицын вспоминал: «Из Борзи моя дивизия перешла на станцию Даурия, где я сменил части барона Унгерна. С бароном Унгерном я близко познакомился еще тогда, когда жил на ст. Борзя. Он часто приезжал ко мне в своем поезде. Мы много дружески беседовали с ним. Это был честный, бескорыстный, неописуемой храбрости офицер и очень интересный собеседник. В Даурии я сдружился с ним еще больше. Бывало, он сидит у меня до тех пор, пока не придет моя жена или кто-нибудь из дам. При их приходе он тотчас же старается встать и попрощаться: терпеть не мог женщин. Безумно смелый человек, он страшно стеснялся дам.
Неприхотливость и нетребовательность барона Унгерна к личным удобствам были изумительными. В Даурии он отдал в мое распоряжение всю свою квартиру, а сам перебрался в какую-то комнатку. Вообще, он был большим оригиналом по натуре. Например, на чердаке своего дома в Даурии он держал почему-то волков (видно, барон чувствовал свое внутреннее родство с этими животными
На службе это был очень строгий и требовательный начальник. Особенно строгим он был по отношению к офицерам. Рыцарь и идеалист по натуре, он требовал рыцарства и от окружающих его офицеров. Всякая бесчестность, трусость или корыстолюбие вызывали в нем взрыв негодования, и тогда он был страшен в своем гневе для провинившегося. Его отношение к солдатам отличалось большой заботливостью об их нуждах. Как человек редкой бескорыстности, он не тратил на себя почти ничего, и все отдавал на свою дивизию. Сам он ходил в рваных, заплатанных шароварах и старой шинели.
Все время барон Унгерн звал меня идти вместе с ним в задуманный им поход в Монголию. Он предлагал мне командование над нашими соединенными силами (Кислицын, напомню, командовал самой боеспособной в семеновском войске Особой маньчжурской дивизией
– Ты будешь командиром корпуса. Я подчинюсь тебе и буду тебя слушать и все исполнять. Иди только с нами.
Я не верил в успех задуманной операции, да, кроме того, и не считал возможным отрываться от армии атамана Семенова, считая своим долгом разделить то, что пошлет судьба войскам обожаемого нами вождя. По всем этим соображениям я не согласился с предложением барона Унгерна.
Накануне своего похода барон пришел вечером ко мне, отдал обручальное кольцо своей жены-китаянки и золотой портсигар. Все это он просил меня хранить у себя. Я отказался лично брать эти вещи на хранение. При бароне, я позвал моего помощника генерал-майора Саблина и начальника штаба дивизии полковника Мельникова и передал им вещи барона для хранения в денежном ящике штаба дивизии.
Кроме того, отправляясь в поход, барон оставил мне передаточную записку на все свое имущество, находившееся в его квартире. Эта записка хранится до настоящего времени. Она гласит так:
«Обстановку моей квартиры, собственность Азиатской конной дивизии, передаю начальнику 1-й сводной Маньчжурской атамана Семенова дивизии генерал-лейтенанту Кислицыну. Генерал барон Унгерн. 15 августа 1920 г. Даурия».
Эта краткая записка барона Унгерна о передаче мне его собственного имущества является еще одним доказательством бескорыстности и исключительной честности и идеализма барона. Даже на обстановку своей квартиры он смотрел, как не на свое имущество, а как на собственность Азиатской конной дивизии.
По мнению этого идеалиста и горячего патриота, все силы и все средства должны были направляться в этот трагический период России только на борьбу с большевиками. Ничего для себя. Все для России. Отсюда становится понятным и нетребовательность барона к удобствам, и почти полный отказ его от собственности, и его жестокость к корыстолюбцам и лицам, небрежно относящимся к обязанностям.
Что бы ни говорили о жестокости барона и его сумасбродствах, надо признать, что это был выдающийся человек. Таких на редкость честных и преданных идее Белого движения людей было слишком мало!
Все имущество, находившееся на квартире генерала Унгерна, мною было передано по описи генералу Саблину и полковнику Мельникову. После в квартиру барона въехал генерал Артамонов.
Прощаясь со мной, генерал барон Унгерн еще раз просил меня принять командование над его отрядом. Он обещал обеспечить мою жену золотом так, чтобы она ни в чем не нуждалась. Я отказался. Простились мы с ним очень сердечно: расцеловались, а барон даже прослезился. Больше я этого честного, бескорыстного воина уже не видел. Он погиб от руки наемных красных убийц.
Незадолго до отправления барона в поход, в церкви его дивизии, а затем на квартире Унгерна, было совершено бракосочетание его помощника – генерала Жуковского. Генерал барон Унгерн был посаженным отцом, а я шафером.
После отъезда генерала барона Унгерна в Монголию в Даурию прибыл наш дорогой гость, атаман Семенов».
Спору нет, все современники сходятся на том, что Унгерн был аскет, бессеребреник, человек по-своему честный. Многие из них полагают, что барон вел образ жизни почти монашеский. Отсюда и отказ от собственности, и отсутствие интереса к женщинам (до 1918–1919 годов, по всеобщему убеждению, барон был девственником). Но Кислицын не упоминает о другом важнейшем обстоятельстве: Унгерн был фанатиком идеи. Причем это была отнюдь не Белая идея, а более чем архаичная идея возрождения Срединной империи Чингисхана и культа средневековых рыцарей-монахов. И фанатизм барона приводил к тому, что в своих подчиненных и просто встречавшихся ему людях он всегда находил изъяны: или корыстолюбие, или пренебрежение к обязанностям. С точки зрения Унгерна, идеальные солдаты – это точные машины, отличающиеся пренебрежением к любым материальным благам и одушевленные идеей борьбы с революцией, восстановления монархий во всем мире и создания Великой империи желтой расы. Естественно, у него было очень мало солдат и офицеров, отвечавших этим жестким критериям. Поэтому повод для наказания в виде расстрела, порки или сидения на крыше находился всегда. Подчиненным все это, естественно, не нравилось, так что тот бунт, который и привел к краху унгерновской эпопеи, был неизбежен.
Также очень легко было обвинить в корыстолюбии всех попадавших в руки барона коммерсантов, будь то в Даурии или в Урге, чтобы вывести их в расход или, в лучшем случае, основательно поколотить палками, чтобы присвоить их имущество и обратить его на нужды дивизии. Тем более что Унгерн вообще не терпел буржуазию, считая, что от «спекулянтов» один только вред.
Очевидно, сильнейший комплекс неполноценности, присущий Унгерну, требовал постоянно искать и находить какие-то изъяны в окружающих, иначе он не мог спать спокойно.
Конечно, себе Унгерн ровно ничего не брал. И так же, как он, снабжались, повторю, и атаман Семенов, и многие другие белые атаманы и генералы, особенно на востоке России. Кстати сказать, бессребрениками были и красные атаманы, в том числе Думенко и Миронов, и батька Махно и другие зеленые атаманы.
Разумеется, такая система отпугивала состоятельных людей от таких атаманов и дискредитировала Белое движение в глазах населения (от «самоснабжения» страдали нередко не только богатые, но и середняки, и бедные, у которых отнимали последнее). Выход был бы в правильной организации местной власти и сборе налогов по твердо установленной шкале (и частью – в натуральном виде), не допуская безвозмездных реквизиций. Однако ни одной белой армии в Гражданской войне эффективную систему власти и сбора налогов наладить так и не удалось, и в этом была одна из причин поражения белых. Кстати, неспособность организовать тыл и наладить снабжение во многом проистекала из узости социальной базы белых.
Интересно в рассказе Кислицына предложение возглавить монгольский поход, сделанное ему Унгерном. Счастье Владимира Александровича, что он это предложение не принял. Если бы принял, то, скорее всего, разделил бы судьбу полковников Казагранди, Михайлова и многих других, жизнью заплативших за стремление к самостоятельности. Унгерн терпеть не мог подчиняться кому-либо, а от подчиненных, наоборот, не терпел даже малейших возражений. Наверняка в Монголии барон нашел бы способ отстранить Кислицына от командования а потом – и уничтожить. В лучшем случае тот мог бы пострадать от баронской палки. А еще у него был бы шанс погибнуть в ходе заговора против Унгерна от рук заговорщиков, как это произошло с унгерновским другом генералом Резухиным. А может быть, Владимир Александрович отказался идти с Унгерном в Монголию потому, что, хорошо зная характер барона, он заранее просчитал все возможные последствия и испугался. В мемуарах он, разумеется, об опасных для окружающих чертах характера «даурского барона» писать не стал. В эмиграции в Китае Кислицын твердо держал сторону Семенова, до конца своих дней сохранившего, по крайней мере, публично, теплые чувства к Унгерну. Нужно было создавать образ Унгерна как светлого рыцаря белой идеи, и темные пятна с его лика следовало убрать.
А реквизиции, кстати сказать, Унгерн в Даурии проводил широкомасштабные. Например, 1 января 1919 года, на станции Даурия по приказу Унгерна, тогда уже – начальника Инородческой дивизии, были задержаны 72 китайца, ехавшие под охраной чешских солдат. Благодаря чехам, их отпустили с миром, но перед этим у них было изъято более 6,5 млн рублей. А начальник войскового штаба Забайкальского казачьего войска войсковой старшина Иннокентий Хрисанфович Шароглазов в своих показаниях перед созданной правительством Колчака Чрезвычайной следственной комиссией по расследованию противозаконных действий полковника Семенова и подчиненных ему лиц, данных 20 марта 1919 года, в разгар конфликта между Омском и Читой, утверждал: «В деятельности особого Маньчжурского отряда играли большую роль так называемые реквизиции, которые процветали первое время после ликвидации большевиков и продолжаются и теперь. Приходит какой-нибудь отряд в станицу или село. Кто-либо укажет, что такой-то – большевик. Указанное лицо арестуется, подвергается порке, а его имущество реквизируется… В июле месяце (1918 года
Точно так же комиссия не выяснила, куда делись свыше 6,5 млн рублей, конфискованных у китайцев, но не приходится сомневаться, что за границы унгерновского удела в Даурии они не вышли.
Сохранился любопытный отчет бывшего начальника гарнизона станции Маньчжурия генерал-майора Владимира Ивановича Казачихина, адресованный особой следственной комиссии по реквизициям и датированный второй половиной 1920 года. По распоряжению Хорвата Казачихин был посажен в тюрьму в Харбине по обвинению в злоупотреблениях в бытность на станции Маньчжурия, и теперь пытался оправдаться. Он, в частности, писал, сваливая всю ответственность на Унгерна: «Жалование мы получаем только от барона, да и мне было приказано изыскать источники, откуда брать его, ввиду хронического безденежья у барона Унгерна в дивизии.
Теперь скажу о бароне Унгерне – человеке живого дела, боевом, органически не терпящем никакой канцелярии и бумаг, бросающем их в печь или жгущем, как тормозящие живое дело. Он приказал все бумаги отправлять в Даурию, которые шли из Читы ко мне. Достаточно посмотреть на его канцелярию. Чины от начальника штаба до писарей включительно менялись, как в калейдоскопе. Долго сидеть – надоедает писать. Станешь просить предписание – в ответ: «Вам бумагу – хорошо, Вам пошлют бумаги целый пакет». Такой ответ получил и полковник Шарыстанов – живой свидетель. Барон все на словах приказывает, и всегда мне говорил, что не я главное лицо во всех этих реквизициях, а он, барон, и за все ответит, а я лишь потому подписываю, что живу в Маньчжурии, где находится товар, и что я раз получаю жалованье, то обязан не разговаривать, а исполнять. Именно он приказывал реквизировать товар, принадлежащий бывшему Омскому правительству, как никому не принадлежащий. На мои рапорта я или вовсе не получал ответа, или через офицеров, и вообще писание велел сократить, так как всю ответственность он берет на себя. Затем он велел избавить его от хозяйственных вопросов, а с этими вопросами обращаться к коменданту дивизии, полковнику Краснокутскому, и исполнять его все просьбы, так как у барона очень много дела. Чтобы ближе познакомиться с поручением барона, хотя с одним, я укажу на телеграмму № 2741, где барон просит достать 6 500 000 руб., скорей пойти в день, разрешая мне продать все что угодно и как угодно, но только скорей, и уже приехал офицер за деньгами. Этим он брал ответственность за какой угодно грех.
Впрочем, если войти в положение барона, сознавая по части борьбы с большевиками, нужно было удовлетвориться всем, иначе бунтуют, что было в Даурии, и бегство чуть ли не целых частей, уводили лошадей, как это сделала одна батарея, уводя всех орудийных лошадей, которых за большие деньги собрали по одной, и целая часть исчезла. Все это заставляло барона ни с чем не считаться. Слова барона – что не время теперь канцелярией заниматься, когда отечество погибло. Надо создавать его, помогая атаману, осталась лишь узкая 400-верстая полоса до Читы, да и ту прерывают большевики. А ведь одевать, снарядить, вооружить и прокормить тысячи людей и лошадей в течение почти года при современной дороговизне что-нибудь да стоит. Источником для этого была лишь только реквизиция, ею даже долги платили и покупали на нее. Потом барон кормил рабочих железнодорожных и вдов в Даурии, раздавая им и бурятам-казакам мануфактуру… Барон неоднократно, да и не откажется подтвердить: все реквизиции и все, что я делал, исходило от него. Зная барона 10 лет и веря ему, скажу, что он не из тех, что будет прятаться за чужую спину, и я уверен и теперь – он не откажется. Мне лишь приказывали исполнять, и даже в упрек поставлено, что я, старый командир полка, не знаю, что не тот отвечает, кто исполняет, а кто отдает приказания. В случае неисполнения мне грозил расстрел или арест. Я знаю, барон словами не играет, что и было, когда я позволил не исполнить приказания барона, свидетель сотник Еремеев. Ему приказано меня арестовать, и только я упросил барона не подрывать моего авторитета. Я почти 25 лет офицер и ни разу не сидел под арестом. При аресте барон сказал мне, что «при повторении он меня пошлет в сопки», то есть на расстрел. Легко ли так служить старому офицеру и служить, потому что некуда голову положить? Ограбленный и арестованный большевиками, я не имею средств к жизни…
Реквизированных товаров я почти не видел. Приходил из Даурии паровоз, прицеплял вагон с товарами и увозил его… В июле месяце с. г., когда атаман был в Маньчжурии и сказал, чтобы я был в стороне от реквизиции, я просил его дать мне письменное приказание, чтобы я мог его показать барону, так как атаман знает барона, что он ни на что не смотрит, а для меня было основание. Атаман или не обратил на мои слова внимания, или считает довольным словесное приказание. В моем положении не сделать – барон расстреляет, а сделать – атаман может приказ отдать и расстрелять.
Я получил приказ от барона раздать муку и другой товар родственникам и вдовам убитых солдат и служивших в отрядах…
Исполняя различные приказания барона, я в свою очередь доверял ему. Раз он говорит, так и будет…
Я был в полной уверенности, что все реквизируемое доходит до Даурии. Приезжают из Даурии от полковника Краснокутского и передают благодарность за разный товар. Значит, получено. Я не бежал в Харбин, а приехал по поручению барона и лечиться, правда, барон послал меня в Японию или Китай и хотел дать средства. Если бы я бежал, то не в Харбине надо оставаться. Если меня не арестовали, а просто бы вызвали – я бы приехал. Мне 50 лет (пятьдесят), куда бежать? Все, что мною создано – по распоряжению барона и на нужды дивизии, я себя считал обязанным исполнять всякие поручения, ибо он мне давал кусок хлеба, и благодаря ему я был сыт, да и если бы не исполнил, мне грозило наказание – нелегко служить. Была бы возможность, конечно, ушел бы, а то ни пенсии, ни средств нет, а у меня жена, племянники – надо их содержать».
Это – настоящий крик души пожилого, заслуженного генерала, волею обстоятельств оказавшегося в дивизии Унгерна и бессильного противостоять «сумасшедшему барону». А ведь Владимир Иванович Казачихин был кавалером ордена Св. Георгия 4-й степени еще за Русско-японскую войну. Он был награжден «за выдающийся подвиг самоотвержения в мае 1904 года, когда, вызвавшись на чрезвычайно опасную разведку, он проник глубоко в тыл японской армии и, наблюдая движения противника, доставил главнокомандующему два весьма ценных донесения, выяснивших направление движения главных японских сил. А перед Унгерном все равно сробел. В 1907 году Казачихин был подъесаулом 1-го Аргунского полка, там, видно, и познакомился с бароном. Унгерн давал своим подчиненным то же оправдание, что позднее Гитлер: я отвечаю за все, преступление может совершить только тот, кто отдает приказ, но не тот, кто его исполняет, даже если приказ впоследствии признают преступным. Прежде чем родилось знаменитое: «Фюрер думает за нас!» было: «Унгерн думает за нас!» Гитлер, кстати сказать, здесь существенно отличался от советских вождей, которые очень не любили, особенно публично, брать на себя ответственность за массовые убийства «классово чуждых элементов» и часто в пропагандистских целях представляли это как «народный гнев» или «инициативу с мест». Так было, в частности, с убийством царской семьи и адмирала Колчака, осуществленными по приказу Ленина, но представленные как самостоятельные решения местных властей. Да и приговор Унгерну, кстати сказать, Ленин предопределил своим письмом еще за несколько дней до начала процесса.
Казачихин в своем письме очень хорошо передает психологическое состояние подчиненных Унгерна, вынужденных проводить расстрелы и реквизиции из боязни не исполнить приказание барона, и в то же время пребывавших в постоянном страхе, что за исполнение унгерновских приказаний их может покарать атаман Семенов или какая-нибудь иная власть. Владимир Иванович не скрывает и шкурнического мотива: барон щедро оплачивал верность себе. Его жалованья хватало офицерам и генералам, выплачиваемого, в отличие от других белых частей, регулярно и, как правило, твердой валютой, золотом и серебром или ликвидными товарами, и до поры до времени служба в Азиатской дивизии обеспечивала безбедное существование.
Есть и восторженная зарисовка тех же «даурских будней», принадлежащая перу Владимира Ивановича Шайдицкого, из штабс-капитанов произведенного Унгерном сразу в полковники. Он командовал одним из полков Азиатской дивизии. Шайдицкий так описывал унгерновскую вотчину: «Даурия стала опорным пунктом между Читой и Китаем, и дивизия несла охрану длинного участка железной дороги от ст. Оловянная включительно до ст. Маньчжурия включительно. Состав дивизии: Комендантский эскадрон в 120 шашек, 3 конных полка, Бурятский конный полк, 2 конных батареи и Корейский пеший батальон. Дивизия была весьма дисциплинированная, одета и обута строго по форме (защитные рубахи и синие шаровары), офицеры, всадники и конский состав довольствовались в изобилии, жалованье получали в российской золотой монете, выплачиваемое аккуратно. Всем служащим и рабочим линии железной дороги Оловянная – Маньчжурия жалованье, также золотом, выплачивалось бароном. Ежедневно выдавалось по одной пачке русских папирос и спичек. Если попался пьяный, расстреливался немедленно, не дожидаясь вытрезвления. А кто подавал докладную о разрешении вступить в законный брак, отправлялся на гауптвахту до получения просьбы о возвращении рапорта (тут Шайдицкий преувеличивает, поскольку дальше сам пишет, что, когда он подал барону рапорт с просьбой разрешить вступить в первый законный брак, Унгерн не только разрешил, но и направил местному священнику записку с просьбой венчать молодых в пост, что противоречило церковным канонам
На путях стоял длинный эшелон из вагонов 1-го класса и международного общества, задержанный бароном до прохождения своих частей. Наблюдая за жизнью в вагонах, из которых никто не выходил, зная, что барон поблизости, я стоял на перроне. Ко мне подошел барон и спросил: «Шайдицкий, стрихнин есть?» (всех офицеров он называл исключительно по фамилии никогда не присоединяя чина). – «Никак нет, ваше превосходительство!» – «Жаль, надо всех их отравить». В эшелоне ехали высокие чины разных ведомств с семьями из Омска прямо за границу…
Отдельная Азиатская конная дивизия, строго говоря, не имела штаба дивизии, ибо нельзя же назвать штабом сумму следующих должностных чинов: барон, казначей – прапорщик, интендант – полковник со своим большим управлением, его два ординарца – офицеры и генерал-майор императорского производства, окончивший военно-юридическую академию, представлявший из себя военно-судебную часть штаба дивизии в единственном числе и существующий специально для оформления расстрелов всех уличенных в симпатии к большевикам, лиц, увозивших казенное имущество и казенные суммы денег под видом своей собственности, всякого рода «социалистов» – все они покрыли сопки к северу от станции, составив ничтожный процент от той массы, которой удалось благополучно проскочить через Даурию, наводящую ужас уже от Омска на всех тех, кто мыслями и сердцем не воспринимал чистоту Белой идеи. Расстрелы производились исключительно всадниками комендантского эскадрона под командой офицеров по приказанию командира этого эскадрона – подполковника Лауренца (кадрового офицера Приморского драгунского полка), который в свою очередь получал на это личное приказание барона».
Как видим, попасть под расстрел у Унгерна было чрезвычайно легко. Достаточно было, чтобы в тебе заподозрили «социалиста» (а под это широкое определение при желании можно было подвести кого угодно, как минимум, всех тех, кто не поддерживал восстановление монархии). Что же касается утверждения Шайдицкого, что расстрелянные составляли ничтожный процент от числа тех, кому благополучно удалось проскочить Даурию, то уж больно циничная эта арифметика. Ведь даже если погибшие составляли всего 1–2 процента от числа проезжающих, пассажирам, прибывающим на станцию Даурия, было не легче – в роковые проценты мог попасть любой из них. Отсюда и слава об Унгерне как о Соловье разбойнике, сидящем на дороге в Китай.
Шайдицкий, тепло отзывающийся о бароне, рисует и себя как рыцаря без страха и упрека, вполне заслуживающего ускоренного производства в полковничий чин. Однако другие мемуаристы о нем совсем иного мнения. Так, полковник М. Г. Торновский, начальник штаба 1-й бригады Б. П. Резухина, утверждает: «…Генерал Унгерн рассчитывал привлечь добровольцев из полосы отчуждения Китайско-Восточной железной дороге, где болталось немало праздных людей. Столь ответственную задачу генерал Унгерн возложил на штабс-капитана Шайдицкого, поручика Кузнецова и поручика Бернадского, снабдив их деньгами. Перед отъездом из Акши указанных офицеров скептик штабс-капитан Мысяков задал вопрос Шайдицкому: «А вернетесь ли Вы сами в дивизию?» Шайдицкий всей своей высоченной фигурой выразил протест и сказал: «Если я не вернусь, то при встрече плюнуть мне в физиономию». Все три офицера не вернулись в дивизию. Ни одного офицера или солдата не завербовали». Похоже, Мысяков так и не встретил Шайдицкого вновь, и тот легко отделался.
Поделиться книгой: