Помоги проекту - поделись книгой:
Шайдицкий также утверждает, что однажды Унгерн хотел уничтожить поезд, в котором ехал командующий союзными войсками в Сибири генерал Жанен, предавший адмирала Колчака в руки большевиков: «Явившись к нему, я услышал нечто необычное, впервые введшее меня в волнение: «Уничтожить поезд и всех, кто в нем» – это смысл приказа барона, который всегда отдавал очень коротко, предоставляя подчиненным начальникам понять приказ и проявить инициативу в действиях, и не терпел, если испрашивали разъяснений, но на этот раз, обдав меня своим острым взглядом, дал и объяснение: «Завтра из Читы будет проходить поезд генерала Жанена в Маньчжурию», а также и детали: «Форт у восточного семафора снабдить максимумом оружия и патронов, от меня две сотни пешими, цепью разместить вдоль железнодорожного полотна, а одну мою сотню в конном строю держать укрыто. Мне быть на форту». Полотно железной дороги у восточного семафора, выходя из выемки, делает крутой поворот влево на насыпь, и в этом месте должны были быть вынуты все гайки из стыков рельс. Выйдя из штаба дивизии, я направился к месту завтрашнего «действия», подробно осмотрел местность, наметил расположение цепей и конного резерва, а главное – избрал район «месива», и соответственно с ним высоту прицела и точку прицеливания. Не знаю, получили ли приказы о сем другие начальники частей дивизии, так как никто из них никогда не узнал о полученном мною приказании – в нашей дивизии языком не болтали. На следующий день, перед тем как я собирался вызвать к себе командиров сотен, начальник дивизии впервые отменил свой приказ – атаман Семенов по прямому проводу умолял барона не совершать этого акта мести».
Понятно, почему Семенов отменил унгерновскую акцию: убийство Жанена вместе с охраной и другими союзными представителями атаману не простила бы ни Япония, ни прочие союзники, и об японской поддержке можно было бы забыть навсегда. Да и личной безопасности ни Семенову, ни Унгерну никто бы уж, точно не гарантировал. Но в рассказе Шайдицкого еще интереснее другое: и Унгерн, и Шайдицкий ведут себя точно так же, как гангстеры-ковбои в вестернах, готовящиеся грабить проходящий поезд. Да и взаимоотношения в Азиатской дивизии больше напоминают порядки бандитской шайки: круговая порука, каждый должен держать язык за зубами и беспрекословно подчиняться атаману.
Современники сразу же заметили, что и в Даурии, в Маньчжурии и особенно в Монголии, где настоящих большевиков (не членов компартии, а хотя бы сочувствующих большевистским идеям) вообще было раз-два и обчелся, начальник Азиатской дивизии склонен был объявлять большевиком любого мало-мальски зажиточного крестьянина, купца или иного обывателя, чтобы поживиться его имуществом на «законном», так сказать, основании. В результате даже кулаки нередко уходили в партизанские отряды Сергея Лазо в Забайкалье, а в Монголии большинство русских, сначала встретивших Азиатскую дивизию как своих освободителей от китайского гнета, только и мечтало потом, как бы избавиться от унгерновской власти. Борьба с партизанами шла с переменным успехом, но особых лавров Унгерн здесь не стяжал. С крахом же Омского правительства и приближением регулярных красных частей все больше забайкальцев уходило в партизаны, а из Азиатской дивизии росло дезертирство. Атаман Семенов понимал, что даже с помощью капелевцев ему Забайкалье не удержать, если оттуда уйдут японские войска. А японцы уже начали уходить в Приморье. Войска 5-й красной армии, даже без учета партизан, превосходили по численности войска Семенова вдвое, и были гораздо лучше вооружены и снабжены, в том числе за счет богатых трофеев, захваченных в Омске и Иркутске. Союзники поняли, что, снабжая белых, они, в сущности, снабжают красных, так как большая часть запасов попадает им в качестве трофеев. Многие же колчаковские и семеновские чиновники, сочувствовавшие большевикам, из идейных соображений или за деньги, передавали часть поставок партизанам. В этом подозревали, например, иркутского губернатора, бывшего эсера Павла Яковлева-Дудина.
Когда японские войска 25 июля 1920 года по соглашению с правительством Дальневосточной республики начали эвакуироваться из Забайкалья, Семенов осознал, что даже при поддержке капелевцев, составлявших две трети его армии, ему не устоять против превосходящих по численности регулярных частей Красной армии, замаскированных под Народно-революционную армию Дальневосточной республики. Поэтому в августе атаман Забайкальского казачьего войска начал эвакуацию основных сил своей армии в Приморье по КВЖД. Унгерн же в августе покинул Даурию вместе с Азиатской конной дивизией. Он решил укрыться в Монголии, освободить страну от китайской оккупации и сделать ее базой для борьбы с большевиками.
Итак, Азиатская дивизия – 9 августа, а Унгерн вместе с арьергардом – 15 августа 1920 года неожиданно для всех, за исключением немногих посвященных, покинули станцию Даурия и вскоре перешли границу Монголии. На допросе у красных Унгерн заявил, что в Монголии «действовал вполне самостоятельно». Слухи о том, что он выступал как японский агент, не имеют под собой почвы. О Семенове на допросе Унгерн сказал следующее: «Я признавал Семенова официально только для того, чтобы оказать этим благоприятное воздействие на войска».
Унгерн не был оригинален, когда выдвигал план объединения «желтой расы» в лице Великой Монголии, Синьцзяна, Тибета и Китая с восстановленной там императорской династией Цин. Он только выполнял план, разработанный и предложенный Семеновым, который гораздо более тесными узами, чем барон, был связан с родным Забайкальем и Монголией. И, по мнению Семенова, не вполне подходил для самостоятельной реализации этого плана. Ведь Григорий Михайлович, коренной забайкальский казак, наполовину бурят, свободно говорил и по-бурятски, и по-монгольски, знал и китайский язык. Главное же, атаман давно был знаком и с самим Богдо-гегеном, и со многими влиятельными монгольскими ламами и князьями и гораздо лучше барона разбирался в тонкостях монгольской дипломатии. Унгерн же, с его фанатичной приверженностью идее восстановления Срединной империи и обыкновением подгонять реальность под собственные утопии, не мог предложить монгольской верхушке, не говоря уже о широких массах аратов и рядовых лам, сколько-нибудь реалистической программы обустройства страны и уж тем более обеспечения международных гарантий ее независимости или автономии. Правда, вряд ли такой план смог бы предложить и Семенов. Но ему бы, вполне возможно, удалось бы задержаться в Монголии подольше Унгерна, а затем благополучно уйти в Маньчжурию со всем своим войском.
На допросе барон признался: «Численность своей дивизии определить точно не может, штаба у него не было. Всю работу управления исполнял сам и знал свои войска только по числу сотен. Пулеметов действующих имел более 20, орудий горных 8, считая захваченные им в бою у дацана Гусинозерского. Весь его отряд состоял из четырех полков Азиатской конной дивизии и монгольского дивизиона». Но кое-кто из тех, кто когда-то работал в штабе барона, приводит данные о численности Азиатской дивизии, опираясь на сохранившиеся документы. Так, М. Г. Торновский утверждает, что, когда дивизия покинула Даурию в августе 1920 года, она насчитывала 53 офицера, 1213 бойцов, в том числе до 900 сабель, остальные – артиллерийская и пулеметная прислуга и до 200 стрелков, 165 нестроевых, 6 орудий и 16 пулеметов, позднее к ней присоединились пять аэропланов. Фактически Азиатская конная дивизия по численности не превышала конного полка, который по штатам Первой мировой войны состоял из 6 эскадронов по 220 кавалеристов в каждом. Ее численность уменьшилась из-за измены Монгол-бурятской бригады, о которой я рассказал выше.
В дивизии служили забайкальские казаки, буряты, монголы, харачины, татары, башкиры, китайцы, японцы и представители некоторых других народов. Все они были добровольцами. Молодые казаки, ранее не обучавшиеся военному делу, заключали контракт на 4 месяца. Они должны были иметь коня с седлом, а также шубу, ичиги (теплую монголо-бурятскую обувь), папаху и смену белья. На экипировку новобранцу выплачивалось 75 рублей и еще 50 рублей – семье. В месяц каждому казаку полагалось жалованье в 7 рублей 50 копеек. Казаки, окончившие учебную команду и произведенные в урядники, могли рассчитывать на жалованье в 10 рублей. Кроме того, георгиевские кавалеры за каждый крест получали пятирублевую ежемесячную прибавку к жалованью. За тяжелое раненье, вызывающее инвалидность, доброволец получал единовременное пособие в 1000 рублей. В случае же гибели добровольца семья также получала единовременное пособие в 1000 рублей.
В Монголии после взятия Урги и захвата значительной денежной наличности в местных китайских банках условия найма в дивизию несколько изменились. При поступлении службы выдавались дополнительные подъемные в 60 рублей золотом. Казак стал получать 15 золотых рублей в месяц, офицер, в зависимости от чина и должности – 25–30 золотых рублей.
Викторин Молчанов, командовавший 3-м армейским корпусом у Семенова, состоявшим из капелевцев, вспоминал: «Барон Унгерн хотел, чтобы я пошел с ним, прошел через Монголию и затем из Монголии на север к Иркутску, но я отказался, потому что считал это безнадежной затеей». Однако Унгерн не считал поход в Монголию обреченным на неудачу предприятием. Дивизия сосредоточилась у города Акша, куда в конце августа на аэроплане прилетел Унгерн. В обозе дивизии имелось до 300 тыс. рублей золотом. В начале сентября из дивизии дезертировало до 200 человек стрелков из даурских стрелковых сотен. Приток же добровольцев, на который рассчитывал Унгерн в этом казачьем районе, оказался незначительным – всего 30–40 человек. В дивизии оставались два конных полка, 1-й Татарский и 2-й Анненковский, Азиатский конный дивизион из монголов и бурят численностью 150 человек и японская конная сотня капитана Судузуки, насчитывавшая 74 человека.
Чем была вызвана остановка в Акше, историки спорят до сих пор. Можно предположить, что Унгерн пытался тем самым создать у китайского командования в Монголии впечатление, будто Азиатская дивизия собирается ударить в тыл наступающим на Читу советским войскам, а вовсе не стремится вторгнуться на монгольскую территорию. Но, с другой стороны, перекрыть все пути вторжения в Монголию китайские войска, обладавшие низкой маневренностью, все равно бы не успели. Рассчитывать же на большие пополнения в русском приграничье было со стороны Унгерна политической наивностью. Охотников вступать в разбитую армию почти не было. Наоборот, остановка в Акше лишь способствовала росту дезертирства. Барон только зря потерял время. Если бы Унгерн вторгся в Монголию еще в августе, он имел шанс захватить Ургу уже к концу сентября, так как китайцы тогда были бы застигнуты врасплох. В этом случае вторжение в Советскую Россию Азиатской дивизии произошло бы уже в октябре 1920 года в иной военно-политической обстановке. В Крыму еще сидел Врангель, в разгаре было Тамбовское и ряд других крестьянских восстаний. Всего три месяца оставалось до крупнейшего на востоке страны Западносибирского (Ишимского) восстания. Советская власть еще не отказалась от ненавистной крестьянам продразверстки. У Унгерна было бы гораздо больше шансов получить поддержку населения Забайкалья и Сибири. Это, конечно, не привело бы к краху большевиков, но могло продлить унгерновскую эпопею на российской территории на несколько месяцев, а в финале позволило бы ему с выросшей по численности дивизией спокойно отойти в Маньчжурию.
Однако все это возможно было бы только в том случае, если бы Унгерн шел на Русь под приемлемыми для крестьян лозунгами, например, под теми, которые на финальной стадии борьбы выдвинул, например, генерал Бакич, возглавивший остатки Оренбургской армии: «Пусть сам народ избирает желательный для него образ правления… Возврата к старому и прошлому не может и не должно быть… Мы хотим, чтобы все национальности Великой России свободной развивались на основе равенства и братства». Он обещал «стоять за широкое наделение трудящихся крестьян и казаков землею за счет помещичьих, кабинетских и прочих земель, в полную собственность», с одновременным восстановлением максимальной нормы землевладения. Унгерн же в своем приказе № 15, подготовленном после занятия Монголии и перед походом в Россию, призывал к восстановлению самодержавия, поголовному истреблению евреев, комиссаров, коммунистов и всех, им сочувствующих, а снабжать дивизию обещал за счет конфискации продовольствия и фуража у тех крестьян, у которых его по какой-либо причине не забрали большевики. О наделении же крестьян и казаков землей Унгерн ничего не говорил. Не могла такая программа вдохновить широкие массы бороться с комиссародержавием!
Но не только в политическом, но и в военном отношении Унгерн отнюдь не был Наполеоном. Он не действовал быстро. Наоборот, даже после достигнутого первоначального успеха, он обычно выдерживал паузу, не организовывал немедленного преследования. И совсем не спешил концентрировать все силы. Наоборот, и по пути к Урге, и позднее Унгерн обычно делил дивизию на два примерно равных по численности отряда, один из которых возглавлял сам, а другой поручал своему другу и заместителю генерал-майору Б. П. Резухину. Между тем сами силы, которые находились в составе Азиатской дивизии, по численности и тяжелому оружию, которое находилось в их распоряжении, соответствовали всего лишь полку. А барон все равно дробил их еще больше. А ведь средств оперативной связи между двумя отрядами, вроде радио, тогда не было, а конные ординарцы часто опаздывали, поскольку отряды действовали на значительном расстоянии друг от друга. Между ними не было никакой реальной координации действий, и это обстоятельство только облегчало неприятелю борьбу с ними.
Думается, главной причиной подобной мании к делению и без того небольших сил дивизии была неуверенность Унгерна в том, что он успешно сможет управлять на поле боя массой всадников в тысячу человек. В монгольских степях и унгерновские «полки» в 200–300 человек оказывались грозной силой, опрокидывая многократно превосходящие их китайские войска, которых не спасали ни артиллерия, ни пулеметы. А вот позднее, во время похода в Забайкалье, на сильно пересеченной местности, достичь решающего успеха столь малыми силами удавалось редко.
По пути к монгольской границе унгерновцы отбросили два отряда красных партизан и 2 октября 1920 года вступили на территорию Монголии. В связи с этим в октябре 1920 г. командующий Дальневосточной Русской армией генерал Вержбицкий (сам Семенов, напомню, был главковерхом) издал приказ: «Начальник Партизанского отряда генерал-майор Унгерн, в последнее время не соглашаясь с политикой Главнокомандующего атамана Семенова, самовольно ушел с отрядом к границам Монголии, в район юго-западнее г. Акши, почему генерал-майора Унгерна и его отряд исключить из состава вверенной мне армии». Это было сделано в полном соответствии с семеновским планом до последнего сохранять в тайне намерение перебросить в Монголию всю Дальневосточную армию.
Монгольские князья пограничных хошунов охотно присоединялись к Унгерну. В частности, к Азиатской дивизии сразу же присоединился князь пограничного хошуна Санбэйсе Лувсан Цэвен с отрядом. Но конные монгольские отряды большой боевой ценности не представляли. Но монголы были полезны Унгерну для проведения разведки. Кроме того, сочувствие монгольского населения, видевшего в Азиатской дивизии освободителей от китайского гнета, помогало решать проблемы снабжения, благо мяса, лошадей и фуража в стране было вдоволь.
Главной целью Азиатской дивизии была Урга – религиозный, политический и культурный центр Монголии, резиденция Богдо-гегена. Кстати, Ургой (по-монгольски – ставка) называли монгольскую столицу только европейцы. Для самих монгол она называлась Да-Хурэ, что в переводе с монгольского означает «Великий монастырь».
По пути к Урге китайцы почти не оказывали сопротивления. Однако два первых штурма монгольской столицы окончились неудачей.
На бумаге китайский гарнизон Урги насчитывал до 15 тысяч человек, вооруженных современным оружием и даже как-то обученных германскими инструкторами, но этот численный перевес полностью обесценивался качеством командования и личного состава. Л. Д. Першин следующим образом характеризовал противостоявший Унгерну гарнизон Урги: «Китайская солдатня являлась людскими подонками, отбросами, способными на всякое насилие, для которой честь, совесть, жалость были только пустые звуки, и от этой солдатни, если она почувствует в себе силу, или при каком-либо эксцессе, нельзя было ждать чего-либо путного, хорошего, ибо громадное большинство солдат вербуется из людей или бездомных, или лентяев, или тех, которые у себя дома уже не находили ни дела, ни места и стояли на плохой дороге, зачисляясь в разряд отпетых людей, обреченных на хунхузничество».
В чем же были причины неудач Унгерна? М. Г. Торчинский считает, что они заключались в следующем:
«1. Не было выработано плана атаки. Начальники узнавали задания в сфере огня.
2. Горсточка людей вела атаку на разных 2 пункта, отстоящих друг от друга на 4–5 км. Связь между атакующими была плохая. Один другого никак не могли поддержать.
Плохо одеты и обуты, отсутствие правильного продовольствия и воды.
4. Главная же причина – малочисленность атакующих и то, что они уступали в технике обороняющимся».
Из этого перечня видно, что никаких функций настоящего полководца он толком не выполнял. Нормальное снабжение войск в походе наладить не смог.
Первый штурм Урги, предпринятый 26 октября 1920 года, целиком рассчитан на внезапность да на страх, который сохранился у китайцев перед русским оружием со времен подавления боксерского восстания в 1900–1901 годах. Тогда русские войска без труда побеждали китайскую армию, неся лишь очень небольшие потери (погибших в бою было меньше, чем умерших от болезней). С тех пор боеспособность и моральное состояние китайской армии не улучшились. Однако среди китайцев нашлось несколько решительных офицеров, которые смогли удержать свои части от бегства, а потом уже дало себя знать китайское превосходство в огневой мощи. Бои продолжались до 7 ноября, причем во время второго штурма унгерновцы, по свидетельству Б. Н. Волкова, были близки к тому, чтобы сломить сопротивление врага и ворваться в город. Однако положение спасла храбрость одного китайского офицера, сумевшего увлечь свою отступающую часть в контратаку и выбить русских с гряды господствующих высот. Унгерн, потеряв около 100 человек убитыми, отступил к реке Керулен в 60 километрах от Урги. Китайцы, по оценке советской разведки, потеряли около 500 убитых. Барон послал хорунжего Хоботова с отрядом на калганский тракт, где удалось перехватить несколько китайских караванов, следовавших к Урге. Теперь у Азиатской дивизии было вдоволь продовольствия и фуража.
Неудача Азиатской дивизии была во многом обусловлена тем, что атака на Ургу не стала неожиданностью для китайцев. Кроме того, сам Унгерн действовал не лучшим образом. Он не сосредоточил все силы в одном решающем пункте и даже не выработал плана атаки, полагаясь на удачу. Связь между атакующими отрядами была слабая.
В конце ноября китайская контрразведка раскрыла в Урге заговор в пользу Унгерна. Был арестован ряд князей и лам. В китайскую армию было мобилизовано 2 тыс. местных китайцев, не имевших никакого опыта. В тюрьму посадили чуть ли не всех сколько-нибудь состоятельных монголов, русских и бурят, чтобы получить за них выкуп от родственников.
Унгерн, в свою очередь, во время остановки на Керулене суровыми мерами восстановил пошатнувшуюся было после поражения под Ургой дисциплину. Именно тогда перед строем дивизии был живьем сожжен прапорщик Чернов, и полностью истреблена посланными в погоню чахарами дезертировавшая было Офицерская сотня. Есаул Блохин (фамилия – скорее всего, псевдоним) вспоминал: «В отряде было не все благополучно, люди, доведенные до отчаяния, спешно отступившие из России, были долго преследованы красными партизанами, потеряли все обозы с обмундированием, снаряжением и провиантом, да еще плюс два неудачных нападения на Ургу, на которую все так долго и много рассчитывали. Командный состав пал духом, но он боялся говорить вслух об этом, все отлично понимали, что каждое неосторожно сказанное слово будет немедленно доведено до ушей дедушки. Так они называли своего атамана Унгерна. Чека у этого дедушки было весьма образцовое, а главное никто не мог узнать, кто был чекой у барона. Да и сам барон был очень хитер. Он, чтобы просто ввести в заблуждение, очень сурово обращался с некоторыми офицерами, часто порол их за всякий малейший проступок, и все думали, что это несчастные люди, были с ними более откровенны, развязывая свои языки, а этого только и надо было барону. Виновного барон немедленно посылал в разведку или командировку, где его уже в установленном месте поджидали чекисты и с ним расправлялись, изуродованный труп случайно находили через несколько дней проезжие монголы и привозили труп и все почему-то объясняли, что несчастный был изуродован китайскими солдатами»[1].
Тогда же, на Керулене, Унгерн приказал выпороть ташурами за разврат жену статского советника Голубева. По свидетельству, приводимому Волковым (в тексте под псевдонимом «Пономарев»), перед наказанием Голубевой произошел следующий примечательный диалог между одним из казаков, исполнявшим наказание, и Унгерном: «Жену действительного статского советника Голубева пороли сначала за то, что «давала направо и налево». Пороли рядом, в палатке. Порол Терехов, который спросил Унгерна: «А как – штанишки снять?». «Если вязанные, – сказал Унгерн, – снять, а если шелковые – оставить». Оказались – шелковые. Терехов привел ее в палатку и крикнул: «Становись на колени!» – затем пнул ее ногой. С первого удара показалась кровь. (Бил ташуром.) Выскочил Веселовский и крикнул: «Дай-ка я ее хвачу», – ударил. Унгерн, услышав это, заорал на Веселовского: «Кто тебе приказывал… Ты что – палач?», и велел всыпать Веселовскому пятьдесят. Голубевой всыпали пять – десять. Она вернулась в палатку, где находились другие офицеры, в том числе и Пономарев. Не могла сидеть, но скоро начала «пудрить носик» и кокетничать с офицерами…»
По наиболее же распространенной версии, экзекуцию над Голубевой было поручено провести ее собственному мужу под угрозой, что в случае, если он не будет достаточно усерден, то подвергнется такому же наказанию. Но Голубев будто бы порол усердно и потому избежал ташура. По словам А. С. Макеева, Голубева была выпорота главным образом за любовную связь с казненным прапорщиком Черновым, а также за то, что ранее пыталась заступаться за своего мужа, который был наказан за то, что вздумал давать барону советы. После порки Голубеву на ночь отправили на лед реки, но затем Унгерн все же разрешил развести для нее костер. По версии же Пономарева-Волкова, наказание Голубевой осуществлял не муж, а один из казаков. Тем не менее диалог о штанишках вполне может быть и правдой, вне зависимости от того, кто именно порол статскую советницу Голубеву. Если это так, то получается, что Унгерн хотя лично и не любил присутствовать при экзекуциях, но толк в них знал. Ведь вязанные штанишки могут значительно смягчить удар ташура, а шелковые – нет, что и учел Унгерн.
Когда в середине декабря Унгерн вновь подступил к Урге, в его отряде были монгольские отряды Лувсан Цэвэна, князя из Внутренней Монголии и Батора Гунн Чжамцу. Кроме того, с самого начала у него был отряд бурятского князя (нойона) Жимгита Жамболона (Джамболона), есаула Забайкальского казачьего войска. Также в дивизию прибыло несколько мелких отрядов из Забайкалья. Общая численность Азиатской дивизии вместе с союзниками составляла около 2 тыс. человек. 20 января 1921 года 2 китайских полка потерпели поражение у поселка Баянгол, что открыло Унгерну дорогу к Урге. По оценке Б. Н. Волкова, при последнем успешном наступлении на Ургу у Унгерна было около 800 русских всадников – казаков и бурят, а также около 1000 союзников-монгол. С учетом численности артиллерийской прислуги и тылов, которые у Унгерна были невелики, всего в Азиатской дивизии в таком случае могло насчитываться 1000–1100 человек.
Китайский же гарнизон, наоборот, ослаб, поскольку из-за конфликта с другими командирами город покинул генерал Го Сунлин с 3000 сабель отборной кавалерии. Китайские войска, занявшиеся грабежом русского населения города (у монгол грабить было особо нечего) и развернувшие кампанию репрессий против монгол и русских, еще больше деморализовались. Численность китайского гарнизона не превышала 10 тыс. человек, причем половину его составляли местные китайцы, практически необученные военному делу. На этот раз на совещании начальников отрядов Азиатской дивизии был выработан план штурма. По оценке Б. Н. Волкова, при последнем успешном наступлении на Ургу у Унгерна было около 800 русских всадников – казаков и бурят, а также около 1000 союзников-монгол. С учетом численности артиллерийской прислуги и тылов, которые у Унгерна были невелики, всего в Азиатской дивизии в таком случае могло насчитываться 1000–1100 человек.
Торновский определяет численность собственно Азиатской дивизии перед штурмом Урги в 1460 человек. В это число входил монгольский дивизион в 180 человек, тибетско-монгольский дивизион хорунжего Тубанова в 170 человек, японская конная сотня в 40 человек и Чахарский дивизион Найден-гуна в 180 человек. Кроме того, по словам Торновского, формировались и другие монгольские части, но вряд ли они тогда способны были идти в бой.
Китайский гарнизон Урги в тот момент, по оценке Волкова, насчитывал 10 тыс. человек. В 250 верстах к югу от Урги, в Чойрине, находилось еще около 3 тыс. китайских солдат и богатые интендантские склады. Еще довольно сильный китайский гарнизон и отступивший из Урги отряд Го Сунлиня с 3000 отборной кавалерии занимали на севере кяхтинский Маймачен. Всего там могло быть до 6 тыс. китайских солдат.
Как подчеркивает Волков, «первые два неудачных наступления на Ургу прошли под личным руководством барона и по его плану. План третьего наступления (занятие Урги) разработали единственным в истории отряда совещанием командиров отдельных частей…». Юзефович полагает, что это совещание «состоялось после похищения Богдо-гегена или на следующее утро. В нём, не считая монгольских князей, должны были участвовать начальник штаба дивизии Ивановский, возглавлявший бурятскую конницу Джамбалон, полковники Лихачёв и Хоботов, войсковые старшины Архипов и Тапхаев, подполковник Вольфович и ещё какие-то офицеры, в данный момент пользовавшиеся расположением Унгерна».
Перед наступлением аэропланы Унгерна разбросали над Ургой листовки с воззванием, призывая китайских солдат сложить оружие. Распускались слухи, которым китайцы верили, будто с Унгерном идет 5000 хорошо вооруженных бойцов. Для подтверждения этого унгерновцы жгли многочисленные бивуачные костры под Ургой. Похищение Богдо-гегена, находившегося в своем дворце под сильным китайским караулом, произведенное накануне штурма, также деморализовало китайцев. По наиболее распространенной версии, это похищение было осуществлено Тибетской сотней во главе с бурятом, хорунжим Тубановым. По другой версии, изложенной Волковым в рукописи под псевдонимом Пономарев, эта операция была проведена Тибетской сотней, а забайкальскими казаками во главе с войсковым старшиной Архиповым, впоследствии казненным Унгерном, и есаулом Парыгиным. К сожалению, никто из участников похищения Богдо-гегена, включая самого хутухту, мемуаров не оставил.
Причины того, почему во время третьего штурма Ургу удалось захватить, Торновский суммирует следующим образом:
«1. Высокий наступательный дух унгерновцев, понимавших, что спасение их в победе, а потому каждый проявлял максимум духовных и физических сил.
2. План взятия Урги, составленный подполковником Дубовиком, был вполне рациональным. Хотя от него частично отступили 3 февраля, но в целом он проводился. Начальники знали предметы, цели атаки, почему было взаимодействие частей войск и не было больших разрывов.
3. Удачные действия сотника Плясунова, вышедшего во фланг и тыл китайскх позиций на юго-восточных склонах Богдо-улы (священной горы, у которой расположен дворец Богдо-гегена
4. Лихие действия тибетцев – увоз Богдо-гегена – подействовали удручающе на китайцев и подбодрили дух наступающих, особенно монгол и бурят.
5. Грубая ошибка Унгерна против истины военного искусства – бездействие Азиатской дивизии все 3 февраля (на самом деле – 2 февраля. Будто бы ламы-предсказатели предсказали барону, что 2 февраля – неблагоприятный день для взятия Урги
По поводу плана подполковника Дубовика Торновский пишет, что Дубовик присоединился к дивизии во время ее стоянки на Керулене. По его утверждению, этот «ценный офицер», окончивший курсы Генерального штаба в Омске, «прямого назначения по штабной службе не получил, а был причислен к штабу генерала Резухина. Только после взятия Урги он получил назначение заведовать оружием». Получается, что начальником штаба дивизии Дубовик никогда не был. Тем не менее, Торновский уверен, что «подполковник Дубовик, от скуки ли, по заданию ли генерала Резухина, составил доклад с приложением «диспозиции» взятия Урги. Генералы, рассмотрев диспозицию, признали ее «отличной». Были собраны старшие войсковые начальники для обсуждения диспозиции и с некоторыми поправками ее приняли (в другом месте Торновский настаивает, что это совещание носило лишь «характер уяснения уже принятой генералом Унгерном диспозиции»
Так как писаная диспозиция не давалась на руки начальникам, то немало времени отняло у подполковника Дубовика втолковать малограмотным командирам отдельных частей «их маневр». По мнению Торновского, Унгерн «прекрасный план подполковника Дубовика… чуть-чуть не провалил. Если бы китайцы проявили больше упорства и поспешно не отступили из Урги, без основательных причин, то Урга не была бы взята». Тут можно возразить, что если бы Ургу занимала не китайская, а, скажем, Красная армия, или любые другие более боеспособные войска, то Унгерну Ургу никогда бы взять не удалось, какой бы гениальный план ему не представили».
Б. Н. Волков, в тексте под псевдонимом Пономарев, отмечает, что «Дубовик при взятии Урги страдал флюсом и был обвязан платком, увидев его в таком виде, Унгерн закричал: «Куда мне такую бабу», и удалил Дубовика с места начальника штаба». Из этого следует, что Дубовик как будто был смещен с поста еще до захвата города.
С. Е. Хитун же утверждает, что конечная судьба Дубовика была печальна: «Начальником Штаба Дивизии был ускоренного выпуска Генерального Штаба (г. Томск) капитан Д. Он долго не пробыл в этой должности. Его выдержка, хладнокровие и медлительность вывели из терпения барона, который сослал капитана рядовым в Чахарскую сотню». Вероятно, Дубовика разжаловали уже с должности начальника оружия, а рядовым он легко мог сгинуть безвестно во время северного похода.
Принимая во внимание низкий моральный дух и боевую выучку китайцев стоит скорее удивляться тому, что Унгерн захватил Ургу не с первой, а только с третьей попытки. Причем в последнем штурме ему помог ряд важных факторов. Во-первых, Ургу к тому времени покинул наиболее боеспособный отряд китайской кавалерии в три тысячи всадников. Во-вторых, китайские войска, благодаря грабежам русского населения города (у монгол грабить было особо нечего) и развернутой кампании репрессий против монгол и русских еще больше деморализовались. Не исключено, что кавалеристы Гао Си Линя покинули город, поскольку испытывали острую потребность поскорее увезти награбленное в какое-нибудь, как они думали, безопасное место. Гарнизон Урги состоял частью из бывших разбойников-хунхузов, частью из мобилизованных китайских жителей Урги – ополченцев, едва умевших владеть оружием. Кроме того, последний штурм города был гораздо лучше подготовлен с помощью прибывших к Унгерну опытных штабных офицеров.
Урга была занята Азиатской дивизией 3 февраля 1921 года. По утверждению Князева, во время взятия Урги потери унгерновцев составили 28 убитых и 87 раненых, не считая потерь среди монголов. По утверждению Торчинского, в плен было взято более 1000 китайских солдат во главе с майором Ли. В качестве трофеев было захвачено 16 орудий, 50 пулеметов (половина без затворов), 5 тыс. винтовок, более полумиллиона патронов. Казна дивизии пополнилась, по словам Князева и Торчинского, 700 000 рублей билонного серебра, 500 000 рублей банкнот и ямбового серебра, 4 пудами золота и 2000 американских долларов. У других авторов цифры денежных трофеев несколько разнятся, но порядок их примерно тот же. Захваченные средства позволили увеличить денежное довольствие Азиатской дивизии и увеличить ее численность.
А вот – китайская версия падения Урги. В феврале 1921 года в беседе с представителем РСФСР Ф. И. Гапоном в Троицкосавске китайский губернатор Внешней Монголии генерал Чэнь И так объяснял, в изложении советского представителя, причины поражения китайцев в Урге: «…В плен к Унгерну попало лишь небольшое количество китсолдат и, как он полагает, не более 200 человек. Но, кроме этих пленных, в больницах Урги находится значительное количество раненых и больных китайских солдат, которых унгерновцы вывели и беспощадно расстреливали из пулеметов…
С не меньшей откровенностью Чэнь И сообщил о том, что быстро развившиеся события явились причиной многих прискорбных явлений. Так, например, более 3000 китсолдат побросали при своем отступлении свои винтовки и патроны… Артиллерия потеряла 4 легких орудия и несколько тяжелых, затворы у каковых удалось забрать с собой. Единственно, чем не удалось воспользоваться неприятелю – это арсенал, каковой удалось сжечь со всем содержимым…
Мне жаль, продолжал Чэнь И, что Унгерну удалось захватить часть золота и серебра в слитках в Ургинском банке, стоимость какового определяется приблизительно в 400 тыс. долларов. Бумажные же деньги, захваченные Унгерном, не имеют ценности, ибо они еще при первом его нападении были испорчены путем особой машины, при посредстве каковой обрезаны номера серий кредитных билетов, и эти обрезанные номера серий доставлены в Маймачен. Кроме указанных сумм, в руки унгернцев попало также имущество частных лиц и в виде разных товаров на сумму приблизительно в 30 тыс. долларов…
Предельно верный и вместе с тем оригинальный ответ дал Чэнь И на мой вопрос, почему киткомандование не приняло решительных мер к ликвидации Унгерна непосредственно после октябрьских боев. Чэнь И указал, что между киткомандованием была такая же согласованность в действиях, какую вы знаете в басне Крылова «Лебедь, рак да щука». Для иллюстрации неподчинения частей командному составу Чэнь И привел случай с одним отрядом в 2000 человек, стоявших вблизи Урги, и который, получив боевой приказ, не только его не исполнил, но, прибыв в Ургу и забрав имущество отряда, удалился, не выпустив ни одного патрона в сторону Унгерна… В таких условиях, конечно, не могло быть и речи об отступлении в порядке, и вся армия направилась в хаотическом состоянии, в зависимости от случайных обстоятельств, в трех различных направлениях. Первый отряд направился на северо-восток, второй на юго-запад и третий на север…
Конечно, заявил почтенный старец Чэнь И, наша борьба с Унгерном последними неудачами не закончена и, несомненно, она будет возобновлена предстоящим летом и будет продолжаться до окончательной ликвидации монгольско-унгернской ориентации…
В настоящее время, заявил Чэнь И, наши войска находятся на южном берегу реки Хары, некоторые же части находятся по реке Иро, тыловые же части направляются северо-западнее Урги. Кроме того, имеются также отдельные отряды между реками Орхоном и Селенгой…
Он довольно дипломатично уклонился от ответа на поставленный в определенной форме вопрос о том, какие меры надлежит принять Совроссии для ликвидации белых банд. Чэнь И не считает для себя возможным рекомендовать Совроссии какие-либо мероприятия в целях ликвидации белых банд в Монголии в пределах 25-верстной полосы, либо этот вопрос должен быть разрешен в Пекине после его личного доклада, для каковой цели он, Чэнь И, предполагает спешно выехать из Маймачена… Официально же киткомандование не будет препятствовать продвижению советских войск по Монголии и вне пределов 25-верстной полосы для уничтожения белогвардейских банд, действующих в Монголии. Несмотря на свое заявление, что киткомандование будет смотреть на ввод войск в Монголию сквозь пальцы, Чэнь И все же на конкретное мое заявление, что нам необходимо ввести наши войска в северо-западную часть Монголии для ликаидации отряда Комаровского, хозяйничающего в районе Ван-хурэ, Чэнь И дал отрицательный ответ… Только после моего указания, что в таком случае Совроссия будет рассматривать такое отношение со стороны китвластей, как укрывательство белых, Чэнь И, после совещания с начальником штаба, сановником Лу Паньтао, согласился на ввод русских войск в Монголию для ликвидации отряда Комаровского…
В заключение беседы Чэнь И указал, что главной причиной ургинской катастрофы является оппозиционное настроение лам, имеющих значительное влияние на монгольское население, сыгравшее решающую роль под Ургой. Теперь, конечно, он постарается использовать их влияние на монгольские массы, точно так же, как и свое влияние на монгольского бога Богдо-хутухту».
Есаул Блохин свидетельствовал: «Ворвавшись в Ургу, победители прежде всего бросились в Китайско-Монгольский банк. Немедленно разграбили его. Серебро мешками валялось по улицам, некому было брать его, все нагрузили полные сумы всяким добром. Грабеж шел сплошной, откуда-то появилась масса русских, до сего времени сидевших в погребах и подвалах и примкнули к общему грабежу, все старались захватить и набрать побольше, мстя за свое разорение. Многие буквально плакали, что не могли унести все сразу. Спины их гнулись под тяжестью разных мехов, шелков и товара. Тут же на улице происходили драки между грабителями, доходившие иногда до убийства. В эти два дня все разрешалось. Барон сам лично разъезжал по Урге и только посмеивался, смотря сквозь пальцы на все происходящее. Монголки тащили ленточки, русские женщины большей частью скатерти, ковры и меха, монголы забирали просто все, что им на глаза попадалось; мальчишки ящиками таскали сладости, шоколад и печенье. Тут же на глазах всех происходили небольшие бои, спрятавшиеся на крышах китайцы, которые не желали сдаваться, со страху стреляли во всех проходящих жителей. Таких поздних вояк выволакивали на улицу и тут же с ними расправлялись. По улицам валялись свежие трупы китайцев, которых преспокойно раздевали монголки, ища деньги в их поясах»[2].
И. И. Серебренников так оценивает роль Унгерна при взятии Урги: «Знавшие барона Унгерна отмечали его большую личную храбрость и неустрашимость. Он не побоялся, например, побывать в осажденной Урге, где китайцы дорого бы заплатили за его голову. Произошло это следующим образом.
В один из ярких, солнечных зимних дней барон, одетый в свое обычное монгольское одеяние – в красно-вишневый халат, в белой папахе, с ташуром (плетью) (все же не плетью, а палкой, которой монголы погоняют лошадей и скот, а барон колотил нерадивых подчиненных
Это появление барона Унгерна в Урге произвело колоссальную сенсацию среди населения города, а китайских солдат повергло в страх и уныние, внушив им уверенность, что за бароном стоят и помогают ему какие-то сверхъестественные силы.
Барон вообще умел как-то подавляюще действовать на психику китайских солдат – благодаря этому ему и удалось в конце концов изгнать из Урги 15-тысячный китайский гарнизон, имея при себе небольшие воинские силы и весьма скудное количество боевых припасов. Этих сил было совершенно недостаточно для полной военной осады города, разбросавшегося на довольно большом пространстве; но, когда Унгерн приблизился к Урге, страх и психическая подавленность перед его именем вызывали смятение в рядах китайских солдат. По ночам они с ужасом смотрели на огни костров, которые раскладывали казаки Унгерна на священной горе Богдо-Ула, против Урги: кто там, у этих костров? Одни ли унгерновские казаки или среди них присутствуют злые демоны, готовящие беды и несчастья китайским солдатам?
И эта осада Урги Унгерном, замечательная в своем роде тем, что существовала не фактически из-за слишком малого количества осаждавших, а только «психически», – кончилась победоносно для него, обратив в бегство подавленных и растерянных китайцев – защитников Урги. «Злые демоны» действительно помогли ему и тут. Но они не спасли его в дальнейшем, когда пробил для него его последний, двенадцатый, час…»
Я склонен доверять легенде о тайном визите Унгерна в Ургу. Только ничего сверхъестественного в этом нет. Все объясняется предельно рационально и просто. Во-первых, у китайцев было очень скверное боевое охранение, особенно ночью (если вообще – было). Во-вторых, Унгерн в Первую мировую войну, будучи в партизанском отряде, как раз и занимался вот такими вылазками в неприятельский тыл, так что посещение Урги вполне соответствовало и его характеру, и опыту. Китайцы вообще были плохие вояки, в чем и Унгерн, и Семенов убеждались не раз и не два. Семенов, например, в 1918 году в Харбине вместе с подъесаулом А. И. Тирбахом легко справились с десятком китайских полицейских, пришедших их арестовывать. Казачьи офицеры просто основательно начистив физиономию одному из них, после чего полицейские без сопротивления сдали оружие и позволили себя арестовать.
В своей рукописи «Призванный в рай» Волков приводит следующие сведения о Монголии: «Внешняя автономная Монголия, или Халха – 6 аймаков (княжеств), 125 духовных и светских хошунов (удельных княжеств). По переписи 1918 года ее населяло 542 тысячи монгол, 100 000 китайцев и 5000 русских. Средняя плотность населения – один человек на две квадратные мили. 2,5 Франции, почти 6 Англий». При этом 44,6 % мужского населения составляли ламы (буддийские монахи). Главным стимулом для монгола стать ламой было, помимо чисто религиозных мотивов, вполне прозаическое желание избавиться от налогов, от которых ламы освобождались. Основное податное сословие, харахуны, находившиеся на положении полукрепостных, полурабов. Одна шестая часть населения являлась собственностью Богдо-гегена, а на содержание его и его двора шла четверть государственного бюджета. В стране существовал колоссальный разрыв между богатством и бедностью. Было множество нищих, собиравших милостыню при дацанах.
Такая структура монгольского населения делала абсолютно оторванными от жизни планы Унгерна по созданию массовой и боеспособной монгольской армии и его мечты начать из Монголии поход за установление гегемонии «желтой расы», призванной стать образцом для погрязшей в разврате, сребролюбии и социалистических учениях Европе.
Да, «желтая», монголоидная раса действительно – самая молодая раса на земле. Монголоиды отделились от европеоидов где-то в горах Северо-Восточной Азии всего 15–20 тысяч лет тому назад. В соответствии с большинством расистских учений самая молодая раса является наиболее агрессивной и сильной и призвана отвоевать свое место под солнцем и утвердить свое господство в мире. Разница была только в том, какую расу считать самой молодой и достойной. Унгерн, увидев крушение европейских монархий и проигрыш белых в Гражданской войне, свои надежды с возрождением в мире принципа легитимности и возвращение престолов свергнутым монархам связывал с подъемом «желтой расы». Однако Монголия в качестве плацдарма для такого реставрационного движения годилась, наверное, меньше любой другой страны. С начала XIII века в рамках империи Чингисхана монголы расселились чуть ли не по всему миру. При этом из Монголии уходили наиболее воинственные, активные, волевые элементы, те, кто хотели и умели воевать. В собственно же Монголии оставались люди по преимуществу мирные, которым куда сподручнее было пасти скот, чем жечь чужие города. Неудивительно, что их потомки в XVI веке, уже после того, как монгольское владычество пало во всех прежде завоеванных странах, приняли буддизм в его ламаистской форме – самую мирную религию на свете, а в XVII веке Монголия была легко завоевана Китаем. Так что к началу XX века в Монголии осталось очень мало людей, стремившихся воевать. Недаром почти половину мужского населения составляли ламы – монахи (монахинь в Монголии не было). А наиболее воинственные пребывали в разбойничьих шайках, которые впоследствии и Унгерну доставили немало хлопот.
Для пополнения своей дивизии в Монголии Унгерн мог рассчитывать только на русскую общину, численность которой за счет беженцев, по некоторым оценкам, возросла к 1921 году, по некоторым оценкам, до 15 тысяч человек. Однако большинство беженцев, способных носить оружие, составляли бывшие офицеры и солдаты армии Колчака, не питавшие симпатий к атаману и барону и сыгравшие впоследствии важную роль в организации заговора против Унгерна.
При Унгерне Волков служил чем-то вроде советника в монгольских министерствах финансов и внутренних дел и, как кажется, отвечал за связь этих министерств с Унгерном и за снабжение Азиатской дивизии. Он явно имел и какие-то дела с начальником контрразведки Сипайловым, о чем в мемуарах, по понятным причинам, писал довольно туманно. В то же время Сипайлову в мемуарах уделено довольно много места, особенно в тех фрагментах, которые подписаны псевдонимами «Пономарев» и «Голубев», причем речь там прямо идет о том, что «Пономарев» (Волков) поступил в распоряжение Сипайлова.
Также и об обстоятельствах своего отъезда из Урги в разных статьях и автобиографиях Волков в разное время писал по-разному. Первоначально он утверждал, что Унгерн, после того как отправился в поход в Россию, прислал в Ургу распоряжение убить несколько человек, в том числе и Волкова, но ему с помощью монгольских чиновников удалось бежать на запад, в район озера Буир-нор, а оттуда – в маньчжурский Хайлар. Тогда он установил рекорд, преодолев на лошади за пять с небольшим дней более 1200 миль. Однако в своих «Записках», равно как и в позднейших автобиографиях Волков признал, что приказ о его расстреле был принят по телеграфу одним из тех, кто был в списке подлежащих расстрелу, и барон в результате все обратил в шутку. Покинул же Ургу и совершил свой знаменитый конный переход, заметку о котором удалось опубликовать даже в американских газетах, Волков только в конце июля, т. е. через несколько недель после занятия города красными.
И. И. Серебренников летом 1922 года встречал Волкова в Калгане в доме семьи Витте. Иван Иннокентьевич оставил следующую зарисовку: «В Калгане все приехавшие, в том числе и я, остановились в доме баронессы Витте, где вместе с нами оказалось довольно многочисленное общество. Его составляли: сама гостеприимная и хлебосольная хозяйка, ее две дочери, два сына, зять – Б. Н. Волков, знакомый мне по Иркутску, жена старшего сына (урожденная Лаврова, дочь бывшего премьера Временного правительства автономной Сибири во Владивостоке), домашний учитель В. В. Левицкий, брат Б. Н. Волкова и мы, вновь приехавшие гости. Муж баронессы Витте был в это время на службе у монгольского правительства».
Следовательно, Волков находился в свойстве с Иваном Александровичем Лавровым, главой ургинской конторы «Центросоюза», бывшим иркутским губернским комиссаром Временного правительства и бывшим председателем правительства автономной Сибири. Скорее всего, именно жене Лаврова, Софье Орестовне, Волков и адресовал свое письмо от лица вымышленного «Пономарева» с кратким конспектом своих воспоминаний.
Впоследствии Волков жил в Хайларе, а затем в Калгане, занимался бизнесом, служил в одной английской торговой фирме, а в июле 1923 года приехал в США, поселился в Сан-Франциско и более эту страну не покидал.
Заканчивая в 1936 году «Призванного в рай», Борис Николаевич указывал на намерение написать продолжение своих мемуаров: «В следующей книге, если удастся таковую написать, – я расскажу о «Великом Государстве Всех Монгол, о том, как русские, раздираемые междоусобной войной, боролись против японского коршуна, и как в процессе этой борьбы сложил голову горячий и храбрый одноглазый капитан.
В этой новой книге я расскажу также о том, что видел я на монгольском плато в год «Железной птицы», когда столицу «Живого Бога» взял с бою один из наиболее кровожадных адептов «Государства Всех Монгол» барон Унгерн-Штернберг, потомок крестоносцев и пиратов, генерал русской службы, женатый на китайской принцессе. Его русские называют «сумасшедшим» и «кровавым» бароном, а монголы и поныне считают «Возрожденным богом войны». Интересно, что о том, что монголы считали Унгерна «богом войны», знавший монгольский язык Волков писал еще в своих «Записках» 1921 года. Поэтому ошибочно весьма распространенное мнение, будто бы определение «бог войны» по отношению к Унгерну появилось только в 30-е годы, с выходом книги А. С. Макеева «Бог войны барон Унгерн».
Книгу о Монголии Волков так и не написал, хотя вплоть до Второй мировой войны активно собирал материал по этой теме. Но поскольку «Призванного в рай» издать так и не удалось, за написание оригинальной книги о Монголии, равно как и к превращению своих «Записок об Унгерне» в беллетристическое произведение, Волков так и не приступил. А после Второй мировой войны, когда политическая карта мира претерпела драматические изменения, эпопея Унгерна уже мало кого интересовала, превратившись в сюжет сугубо исторический.
Еще находясь в Урге, Волков начал публиковать материалы о Монголии и Унгерне в русскоязычной прессе Китая. Одну из этих статей, «В осажденной Урге», подписанную псевдонимом «Случайный», в виде авторской машинописи я обнаружил в архиве Волкова, что, безусловно, доказывает его авторство. Кроме того, я предполагаю, что перу Волкова принадлежит статья «К событиям в Монголии», опубликованная под псевдонимом Ургинский в том же журнале «Русское обозрение», что и статья «В осажденной Урге». Однако текста статьи «К событиям в Монголии» я в архиве Волкова не нашел. Аргументация принадлежности ему этой статьи строится в основном на том, что здесь большое внимание уделено восстанию отряда Фушенги и резне русских монголами у Гусиного озера в январе 1920 года. К обоим этим сюжетам Борис Николаевич уже в эмиграции проявлял большое внимание, что отразилось в его переписке. Также в упомянутой статье подробно говорится о панмонгольском движении, бороться с которым, собственно, и приехал в Ургу Волков. Зато в архиве Волкова я нашел рукописные черновики его «Записок об Унгерне», публиковавшихся в 1921 году в харбинской печати под всевдонимом «Н. Н.», равно как и оригиналы газет. Это безоговорочно доказывает как авторство Волкова, так и подлинное время написания «Записок» по самым горячим следам событий. Также в волковском архиве сохранились несколько машинописных фрагментов мемуаров, написанных от лица некоего военного инженера Пономарева, будто бы участвовавшего в походе Унгерна в Монголию, а потом остававшегося в Урге и при красных. То, что это написано самим Волковым, также не вызывает никакого сомнения. Сохранилось его письмо к С. О. Лавровой, написанное почти каллиграфически (вероятно, чтобы руку не опознали) от имени «инженера Пономарева». В этом письме содержится конспект якобы написанных Пономаревым записок об Унгерне, содержание которых полностью совпадает с содержанием «Записок об Унгерне» самого Волкова. В отличие от конспекта, содержание машинописных фрагментов от лица Пономарева, создававшихся, в отличие от письма С. О. Лавровой, не в 1925 году, а в середине 30-х годов, отличается от волковских «записок». Причина, очевидно, заключается в том, что еще в начале 30-х годов Волков уже продал Гуверовской библиотеке рукопись своих «Записок об Унгерне» под своим именем, а теперь изучал возможность продать той же библиотеке еще одни мемуары, но под чужим именем. Естественно, они должны были отличаться от собственно волковских мемуаров, и в случае обращения к одним и тем же событиям, описывать их другими словами и с приведением иных деталей. А вот в 1925 году из-за обязательства писать книгу о Монголии совместно с Е. П. Витте, с которой позднее развелся, он не мог издавать «Записки об Унгерне» под своим именем. Поэтому Волков и изобрел тогда инженера Пономарева, чтобы отдать ему свои записки в случае их публикации в Америке. Ведь в харбинской газете «Новости жизни» «Записки» печатались под псевдонимом Н.Н., и было достаточно трудно соотнести их с Волковым.
Вероятно, идея опубликовать книгу об Унгерне под чужим именем укрепилась у Бориса Николаевича после того, как он узнал, что английский перевод изданной по-русски книги А. С. Макеева «Бог войны барон Унгерн» вышел в Америке под псевдонимом «поручик Валентин Тихонов». Уж больно горячи были события, связанные с сумасшедшим бароном». Многие их участники были еще живы, и им, как и самому Волкову, было что скрывать о тех бурных днях. Так, даже друг Волкова доктор Николай Михайлович Рябухин (Рибо), бывший личный врач атамана Дутова и страстный обличитель барона, активно участвовавший в заговоре против него, в письме предупреждал Волкова, что не стоит упоминать в будущей книге тот факт, что ему, Рябухину, пришлось подвергнуться аресту и, по милости Унгерна, провести один или несколько дней на крыше в качестве наказания. Поэтому, чтобы не вызывать ничьих нареканий и получить больше свободы в изложении фактов, Волков и решил написать еще несколько вариантов «Унгерниады» под чужими именами. Я не знаю, продал ли Гуверовской библиотеке Волков законченную рукопись под фамилией Пономарев. В архиве Волкова такой законченной рукописи я не нашел, а в архиве Гуверовской библиотеки пока еще не искал. Не исключено, что эту книгу он предполагал представить в виде своей записи рассказа мифического Пономарева. В сохранившихся же фрагментах бросается в глаза, что под фамилией «Пономарев» Волков объединил, в частности, те факты, касающиеся Унгерна, о которых знал только по слухам и опубликованным мемуарам и в достоверности которых не был уверен. Такого рода сведения порой противоречили тем, которые он заявлял в своих «Записках об Унгерне», например, о золоте барона. С другой стороны, в мемуарных записях под псевдонимом «Пономарев» Волков сообщал и такую информацию о себе (относя ее к Пономареву), которая могла его компрометировать, в том числе доказательства его близкого общения с начальником контрразведки Унгерна полковником Сипайловым, которого в дивизии ласково прозвали «Макаркой-душегубом». Вероятно, вошли сюда и факты, сообщенные ему другими лицами, непосредственное знание которых он никак не мог приписать себе.
Еще одну мемуарную рукопись, под псевдонимом «Голубев», Волкову удалось-таки продать Гуверовской библиотеке. В волковском архиве мне ее обнаружить не удалось. Однако сравнение бесспорно волковских текстов об Унгерне, будь то «Записки» или «пономаревские» тексты, с частично опубликованными «Воспоминаниями» Голубева доказывает их близость по целому ряду мотивов. Так, например, только в мемуарах Голубева и Волкова большое внимание уделено начальнику штаба Унгерна полковнику Ивановскому, причем чувствуется, что автор был с ним лично знаком. Лишь Голубев и Волков сообщают некоторые подробности биографии Ивановского, в частности, что он был сыном профессора Казанской духовной академии. Голубев, как и Волков, всячески подчеркивает, что фактически Ивановский в роли начальника штаба выполнял лишь роль писаря. Волков даже спародировал это обстоятельство, заставив Пономарева стать как бы «начальником штаба» в сотне есаула Архипова: «Пономарев был одно время писарем, и его в насмешку звали – «Начальник штаба».
Голубев утверждал, что его единственная цель – «дать глубоко объективный материал, подкрепленный целым рядом официальных документов… Материал обобщен автором, который на протяжении года находился в составе Азиатской конной дивизии генерал-лейтенанта барона Унгерн-Штернберга, почему и изложенные в книге факты не являются результатом их получения их от третьих лиц, а непосредственным свидетельством очевидца. Предлагаемая книга – не литературно-художественный роман, а историческая летопись за указанный выше период времени. Эта летопись – канва к будущему историческому труду эпохи расцвета стихийной, самобытной, безгранично властной атамановщины.
В годы испытаний, ниспосланных свыше на Россию, по окраинам ее всплыли лица, именовавшие себя спасителями Отечества. В большинстве случаев это были лица с большим характером, носители прекрасных идей, но без всякого сдерживающего начала. При первых успехах они опьянялись властью и во имя законности и правопорядка творили неслыханные злодейства…
Своими безрассудными, ни на чем не основанными убийствами Унгерн за короткий промежуток времени не только восстановил против себя правительство Монголии, забайкальское население, но даже и часть своей дивизии, что и положило конец его походу. Окрыленный успехом в боях с китайцами, Унгерн силами своей дивизии, насчитывавшей в то время уже до пяти тысяч человек различных рас, решил начать освободительное движение против власти Советов. Но, как и нужно было ожидать, бои с территории СССР быстро перекинулись в Монголию, и по прошествии 4–5 месяцев Монголия была уже в полном подчинении СССР и очищена от белых отрядов.
Вывод из этого ясен. Понадеявшись на свои слишком незначительные силы или, вернее, полагаясь на «бараньи лопатки» (гадание монгольских лам) более чем на здравый смысл, тактику и стратегию – Унгерн явился драгоценным пособником к занятию Монголии красными и укреплению в ней СССР. СССР сделал непоправимую ошибку, расстреляв его в Новониколаевске. Ему должны были при жизни поставить монумент с надписью: «Благодарный СССР – Унгерну за открытие ворот в Монголию».
Казалось бы, что отрицательные результаты разгула атаманщины, видимые с наглядной очевидностью, должны служить в будущем достаточным фактором к полному прекращению подобного явления. Нужны наглядные примеры государственной гуманной власти, а не проявление большевизма справа, который есть кровь от крови и плоть от плоти большевизма слева. Огонь огнем не потушить».
Точно так же Волков в предисловии к своим запискам об Унгерне подчеркивает, что рассматривает Унгерна, «как пример того уродливого явления, которое получило в истории название «атаманизма» и которое, несомненно, явилось одной из главных причин поражения белых в Сибири». А в основном тексте «Записок» Борис Николаевич писал: «Нельзя представить себе государство без закона, без правовых учреждений, проводящих этот закон в жизнь. Мне кажется, что в конечном итоге все ныне разрозненные в братоубийственной войне пойдут за тем, кто сможет вернуть страну с пути анархии на путь порядка. В атамановских так называемых «белых» отрядах до бесконечности варьируется слово расстрел: кончить, вывести в расход, ликвидировать, угробить, уконтропупить, сделать кантрами и т. д.
Ставший на путь беззаконного убийства невольно должен покатиться под гору. Идеология атаманов нашла свое завершение в Унгерне. Убийство доведено здесь, как бы выразиться, пожалуй, до абсурда».
Описывая же убийство бывшего российско-монгольского пограничного комиссара полковника Хитрово, Борис Николаевич утверждал: «С Хитрово свели личные счеты: он был непримиримый противник уродливого течения среди белых, пресловутой «атаманщины». Он умер со словами: Я старый офицер, и не боюсь смерти, я всегда был монархистом».
Как и Голубев, Волков считает Унгерна пособником большевиков, пусть и невольным. В своих статьях в эмигрантской печати он не раз проводил мысль, что именно благодаря деятельности Унгерна Советский Союз утвердился в Монголии. Борис Николаевич, как и Голубев, уподобляет Унгерна большевикам. Он, как и Голубев, неоднократно подчеркивает в своих записках, что Унгерн больше доверял гаданиям лам по бараньим лопаткам, чем соображениям стратегии и здравому смыслу.
А в предисловии к конспекту своих записок, в письме к С. О. Лавровой, Волков, от имени Пономарева, сообщал о себе, что «попал в плен к большевикам, оттуда бежал в Монголию; там я был захвачен отрядом барона Унгерна.
В этом отряде я пробыл семь месяцев, до полной его ликвидации большевиками. Мне привелось собственными глазами увидеть весь тот кошмар и ужас, которыми так печально памятна авантюра барона в Монголии».
Замечу, что здесь биография Пономарева, возможно, повторяет детали биографии поручика Николая Николаевича Князева, который тоже попал в плен к большевикам, и оттуда бежал в Монголию и присоединился к Унгерну в начале 1921 года и действительно пробыл у барона около семи месяцев, до самого разгрома отряда. Кстати, Князев в 1915 году окончил тот же юридический факультет Московского университета, где учился и Волков и откуда он в том же 1915 году ушел добровольцем на фронт, так что, скорее всего, они были знакомы. Вероятно, Волков в этом варианте записок собирался сделать Пономарева участником Северного похода. А год спустя, в 1926 году, когда, судя по авторской дате, писались «Воспоминания» Голубева, Волков уже собрал документы о деятельности барона в Даурии, и поэтому продлил время пребывания своего героя в Азиатской дивизии до года. Пекин же, как место написания «Воспоминаний», автор поставил для маскировки, так как к тому времени Волков три года уже жил в Сан-Франциско. При этом он стремился создать впечатление, что сами мемуары Голубева – это лишь новая редакция записок, создававшихся по горячим следам событий, в 1921–1922 годах. В тексте Голубева есть ссылка на то, что оригинал письма атамана Семенова Богдо-гегену «находится у бывшего начальника штаба дивизии Унгерна г. Ивановского в г. Владивостоке». Но письмо это слишком фантастическое, чтобы быть правдой. Вот как передает его содержание по памяти Волков-Голубев: «Ваше Святейшество, мои войска под командой генерал-лейтенанта барона Унгерна освободили Вас от китайского пленения. Урга пала. Вы возведены в прежнее величие. Достойными наградами Вы отблагодарите мои войска, со своей стороны, я отблагодарил их своими наградами. Я же, как начальник всех войск, таковой награды не получил, а потому прошу Ваше Святейшество о награждении меня соответствующим званием и присылке на то грамоты, а кроме того, прошу выслать мне доверительную грамоту на ведение переговоров с иностранными державами. Вечно пребываю к Вам в искренней дружбе, Ваш друг и помощник, походный атаман всех казачьих войск Г. Семенов».
Когда прочитали это письмо хутухте, он пришел в бешенство и оставил Семенова без ответа».
Атаман Семенов слишком хорошо знал хутухту и вообще монгольских сановников, чтобы писать им такую наглую и хамскую ахинею. Такое письмо вызвало бы только смех и мнение, что Семенов – человек слабый, и с ним нельзя иметь дела. А как Вам понравится такая наглость, когда атаман из простых казаков называет себя «помощником» Живого Бога! Если какое-то письмо Ивановский Волкову и показывал, то оно должно было сильно отличаться от вышеприведенного. Данное же письмо автор «Воспоминаний Голубева» наверняка придумал с целью дискредитации атамана Семенова, которого он ненавидел столь же пламенно, как и Унгерна. А документальная отсылка к подлиннику письма, будто бы хранящемуся у Ивановского во Владивостоке, придавало письму солидность и надежность. Искать же это письмо у Ивановского во Владивостоке, естественно, никто и не пытался.
В том же письме Лавровой Волков интересовался: «Все это у меня вкратце изложено, в виде «записок», и лишь бы хотелось знать: имеет ли этот материал какой-то интерес и ценность для американской печати, и если да, то в каком виде и в органе… Считаю долгом добавить, что в моих записках нет ни одного слова неправды и выдумки, и материал вполне безграмотен… правда, фамилии всех лиц, упомянутых в записках, упущены, но это я сделал сознательно, так как многие еще живы…
Есть отдельные случаи, которые по своему характеру не укладываются в рамки записок, а могут скорее выйти в виде небольших рассказов… Писать мне приходится урывками, так как я вынужден работать по 10 часов в день, да и обстановка не совсем располагает к писанию».
Если же продолжать перечень сходств между мемуарами Волкова и Голубева, то тут и подробное описание еврейского погрома и последующих грабежей в Урге, а также пыток и казней, которые творились по приказанию барона. Вместе с тем в голубевских «Воспоминаниях» бросается в глаза отсутствие среди действующих лиц автора. Он ни разу не выходит на сцену, оставаясь принципиально неопознаваемым, тогда как в волковских «Записках» в их окончательном виде автор отнюдь не скрывается за объективностью повествования. К тому же рукописи «Записок» предпослано обширное вступление, где автор излагает свою биографию. Это наводит на мысль, что «Воспоминания» Голубева изначально предназначались для публикации под псевдонимом, поэтому в них и не сообщается никаких конкретных данных об авторе. Интересно также, что документы, цитируемые Голубевым, относятся к делам Азиатской дивизии еще до начала Монгольского похода. Данное обстоятельство также наводит на мысль о том, что автор «Воспоминаний» присоединился к Унгерну только после взятия последним Урги.
В мемуарах Голубева содержится также немало сомнительной информации. Вероятно, как и в случае с мемуарами Пономарева, Волков, наряду с подлинными документами, включил в их текст и слухи, в подлинности которых он сомневался, но которые были художественно яркими. А вот в «Записки» он включил только то, в истинности чего не сомневался. Поэтому, например, он полностью переписал в окончательном тексте эпизод с казнью прапорщика Чернова, так как в эмиграции узнал многие факты, полностью изменившие картину происходящего.
Мемуары Голубева оставляют стойкое впечатление, что автор во время описываемых событий находился в Урге. Именно происходящее здесь он излагает по собственным впечатлениям, а не по документам и рассказам очевидцев. В частности, здесь описаны те же события, что и у Волкова: неудачная попытка защитить Ургу от красных, а также бегство из Урги Ивановского и Жамболона и убийство по приказанию полковника Циркулинского доктора Клингенберга и его любовницы сестры Шевцовой. При этом только Волков и Голубев называют имя тех, кто прикончил доктора – войсковой старшина Тысханов и прапорщик Козырев. Совпадают также описания казней прапорщика Чернова и войскового старшины Архипова. Наконец, только Волков и Голубев сообщают, будто Унгерн, отправившись в поход на север, позднее прислал в Ургу распоряжение расстрелять несколько офицеров своего штаба. По счастью, депешу барона в Урге принял один из офицеров, чья фамилия была в списке, и все дело удалось обратить в недоразумение. У Волкова рассказ об этом выглядит так: «Я был оставлен при штабе и сейчас же откомандирован в распоряжение монгольских министров внутренних дел и финансов.
В конце июля (очевидная описка, следует читать: июня, поскольку к концу июля в Урге уже почти месяц стояли части Красной армии
Поделиться книгой: