Помоги проекту - поделись книгой:
Каждый день в школе несколько раз происходили побои. Это было необходимо. Как невозможно забить сваю, не ударив молотом, так и невозможно вбить знания в голову ребенка, не ударив его палкой. Но со временем побои в процессе обучения запретили, поэтому теперь учитель наказывал детей после занятий, предварительно закрыв все окна и двери.
Нянька слушал крики наказываемых, прикрыв от наслаждения глаза, словно это был божественный концерт, и усмехался: да не устанут руки учителя! Это значило, что так он не только воспитывал детей, но и мстил за те огорчения, которые они доставили няньке.
Хотя детей особняка не трогали (нянька знал, что учитель очень боится ханым-эфенди), другим доставалось изрядно. Поводом для наказания служили любые шалости детей, и «детская гвардия» из особняка принимала в них самое активное участие. Поэтому крики ребенка вызывали у Таир-ага прямо-таки болезненное наслаждение, и он чувствовал себя отомщенным.
В каменном здании школы была маленькая комнатка. В целях экономии средств школы учитель освободил эту комнату, и теперь она пустовала. В холодные или ненастные дни Таир-ага сидел в этой комнате. Учитель только радовался этому. Родители детей, время от времени заходившие в школу, считали его привратником, и то, что учитель выглядел в их глазах хозяином такого видного привратника, тешило его самолюбие. С другой стороны, нянька также в тайне гордился, что казался им человеком, имеющим отношение к школе.
Впрочем, и в школе Таир-ага нашел себе дела: он с усердием открывал дверь приходящим и уходящим, умывал заплаканных детей, усмирял тех, кто перепутывал узелки с едой, и останавливал сорванцов, пытающихся сбежать с уроков.
Когда новое поколение в особняке достигло школьного возраста, обычные районные школы пришли в упадок. Родители собирались отдать детей в только что открывшуюся культурно-образовательную школу.
Услышав от Таира-ага эту новость, старый учитель немедленно прибежал к ним домой. «Учить детей — мое право, данное мне Аллахом. Я обучал всех вас. Разве плохо я вас воспитал? Если вы оставите меня без куска хлеба, Аллах запретит мне преподавать… Я обучаю, как следует. Я еще дам фору этим смешным свиристелкам, которые назначены учителями в этих новых школах», — исступленно кричал он.
Хозяйка дома была умной женщиной. Она знала, что школа учителя Сали с ее старыми порядками и в подметки не годится новой школе. Но признать это было не в ее правилах. Надидэ-ханым хозяйничала там, как хотела, а в новых школах было официальное правление. Она понимала, что новые учителя не станут церемониться с ее избалованными детьми. Кроме того, Надидэ-ханым сомневалась, что няньке позволят сидеть в школе во время уроков. Из-за этого Надидэ-ханым встала на сторону учителя Сали. Под таким напором все остальные были вынуждены уступить.
Той зимой школа получила еще одного ученика: Гюльсум.
У девочки не наблюдалось особой склонности к учебе, но что поделаешь… Хозяйка дома дала себе слово не отделять ее от своих родных детей. Когда нянька вел Гюльсум знакомить с учителем, он давал ей наставления: «Девочка, у тебя нет ни отца, ни матери. Твое положение хуже моего… Если ты способная, то выучишься, если нет, получишь хоть какие-то знания, станешь читать мевлюд[24], заработаешь денежку. Ах, мне бы твои годы…»
В этот день у няньки, когда он глядел на Гюльсум, на глаза навернулись слезы, он почти завидовал девочке. Впрочем, он испытывал подобное чувство ко всем более или менее грамотным. Знавшие об этой слабости Таира-ага знакомые подмастерья несколько раз предлагали дать ему уроки. Но у него на все находилось свободное время, но только не на занятия.
Словом, как человек, который опоздал на теплоход и теперь наблюдает на пристани за уходящим вдаль кораблем, так и нянька смотрел на школьников, которые отправлялись за знаниями, и никак не мог свыкнуться с мыслью, что для него время, как он считал, упущено.
Когда Гюльсум первый раз пришла в школу, ее радости не было предела. Она собиралась за месяц научиться грамоте и написать письмо Исмаилу.
Обычно с детьми, которые впервые пошли в школу, минимум в течение недели обращались, как с гостями. Однако такое обхождение с Гюльсум продлилось не больше суток (ее наказали на следующий же школьный день). Дети из особняка держались в школе, как и дома, отдельной группой и с другими особо не общались. Поскольку не одно поколение из этого дома обучалось в этой школе, учитель не трогал эту группу и смотрел на их мелкие шалости сквозь пальцы. Если они уж чересчур озорничали, то он для наглядности наказывал других детей.
Гюльсум, начав обучение, изменила политику школьного руководства. Теперь, если в группе возникал шум, учителям и помощникам не нужно было отыгрываться на других детях, и они рассчитывались с ней. Между тем маленькая девочка, как и нянька, полагала, что без палки получить знания невозможно, и поэтому не подавала голоса. Для того чтобы написать письмо Исмаилу, она была согласна на все.
Но у Гюльсум имелся один существенный недостаток. На уроках она повторяла слова учителя вслух, поэтому невозможно было разобрать, какую букву в слове произнес учитель[25]. Старый учитель выходил из себя: «Постой-ка, девочка… да покарает тебя Аллах… что ты такое говоришь!» Он пребывал в растерянности и не знал, что ему делать. Он водил ее пальцем по книге туда-сюда, пытаясь втолковать правило. Но он понимал, если Аллах создал бестолкового человека, то учитель может сломать о его голову хоть кизиловую палку, хоть дубовый лес — все будет напрасно…
Учитель видел, что Гюльсум не может понять того, чему он учит других детей, и, не видя другого выхода, вернулся к азам. А поскольку девочке легко давался арабский, он начал обучать ее религиозным основам. Гюльсум быстро запоминала целые главы Корана наизусть и перескакивала от строки к строке. Когда девочка становилась перед ним на колени, он в исступлении кричал, словно неопытный всадник, севший на бешеную лошадь: «Стой, тупица… если ты не станешь читать по порядку и будешь говорить прежде, чем скажу я, я разобью тебе голову!» — и его лицо наливалось кровью, а лоб покрывался испариной.
Помощники, выполнявшие в мечети работу муэдзина, по пять раз на дню говорили: «Сделал бы Аллах раскосые глаза этой девчонки совсем слепыми… был бы, по крайней мере один хороший слепой хафиз!»
Как-то раз Гюльсум снова читала Коран перед учителем. Ей попалось выражение «йаафирю». Девочка произносила его по-разному: «кяфир… джафер… фенер…», но правильно прочитать никак не могла. Учитель знал, что, если он ее поправит, она тут же выучит это выражение наизусть, и поэтому захотел, чтобы она сама назвала слово правильно.
— Девочка, с чем варят плов? — спросил он. Ответ являлся довольно простым. Гюльсум следовало ответить «с маслом» («йаа»), и вопрос был бы исчерпан. Однако она сказала:
— Рис…
— Еще… еще…
— Вода… соль… фисташки… изюм…
— О Аллах… Ты что, в жизни никогда не ела плова?
Гюльсум, словно дрессированная цирковая обезьянка, следила своими косыми глазами за палкой в руках учителя и была готова среагировать на малейшее его движение. Она не придумала ничего лучшего, чем спросить:
— Какой плов? Кус-кус?.. Или гречневый?..
— Тю… Да покарает тебя Аллах… Позовите-ка мне няньку-эфенди…
Дети разбудили няньку и привели его в классную комнату. Учитель с усталым видом произнес:
— Ага-эфенди, я передаю привет хозяйке дома, целую ее руки. Скажи ей от меня, что насколько звезды далеки от земли, так и этот ребенок далек от культуры и знаний… Если я возьмусь ее обучать, я заболею чахоткой… Если хочет, пусть снова посылает ее в школу с другими детьми, но я больше не буду вмешиваться в ее обучение.
Гюльсум поджала губы так, что стали видны два передних зуба. Она будто улыбалась сама себе и быстро вернулась на свое место.
Раз уж так сказал господин учитель, что поделаешь, не умирать же ей теперь… Она сама быстро научится грамоте, решила она. И конечно же, сможет написать письмо Исмаилу. Это станет ей наградой. До самого вечера Гюльсум безмолвно и неподвижно просидела на одном месте, а во время перемены вышла на улицу и подарила свою книгу бедному ребенку лет пяти-шести, который формой головы напоминал ей Исмаила.
Несмотря ни на что, нянька питал теплые чувства к этой маленькой девочке.
Возможно, они были немного земляками. Хотя Гюльсум знала название своей деревни, она не могла объяснить, из какого она вилайета. Однако некоторые слова, которые Гюльсум иногда говорила на провинциальном наречии, совсем не казались Таир-ага чужими. Они были так похожи на его…
Нянька всячески подчеркивал свой провинциальный говор.
Когда в доме случалась какая-нибудь ссора, он заявлял:
— Я ухожу в другие земли… Ищите себе другого няньку, который будет присматривать за вами… — и даже для видимости начинал прощаться с детьми и прислугой.
Хозяйка дома знала, что он просто капризничает, но все равно упрашивала: «Нянька… разве такое возможно? Ты опора этого дома… Живи-ка, где живешь!» — и возвращала ему прежнюю власть.
Конечно же, его слова были не более чем капризом, пустыми угрозами. Нянька и сам знал, что, если бы его выгнали (что, впрочем, могло случиться), он никуда не сможет отсюда уйти.
Разве еще остался у него кто-нибудь в его деревне, которую он покинул сорок лет назад? А если даже и остался, кто его там узнает? Когда он прибыл в Стамбул, он только что женился. Через некоторое время после того, как он устроился здесь, он задумал бросить жену. Однако сейчас он не помнил, сделал ли он это, послал ли женщине бумагу о разводе. Наконец несколько лет назад он узнал, что она живет в Анатолии и очень бедна. Когда он приехал туда, его встретила голодная толпа с криками: «Вот приехал тот, кто опозорил свой род… Открывай-ка кошелек!» — и ему больше ничего не оставалось делать, как отдать им все свои сбережения.
Но вместе с тем он чувствовал легкую тоску по родной земле. Иногда Таир-ага находил утешение, когда время от времени встречал своих земляков. Однако они, даже не поздоровавшись, протягивали руку: «О Аллах, земляк… дай нам хоть немного денег» — и вынуждали няньку потихоньку сбегать от них. Таир-ага любил Гюльсум потому, что она принесла с собой запах его нищей родины.
По ночам у них с девочкой происходили прямо-таки тайные свидания. Гюльсум на цыпочках прокрадывалась в комнату няньки. В это время девочка становилась полной противоположностью «дневной» Гюльсум — тихой, задумчивой, смирной.
— Входи-ка, Гюльсум… Рассказывай, что нового?
В этот час на няньке было меховое энтари и старый кафтан; он лежал на прибранной кровати.
— Дядя, я пришла спросить у тебя кое-что. (Гюльсум по ночам почему-то называла няньку дядей.) На улице очень холодно… Интересно, а в Эдирне так же холодно?
Нянька, пытаясь понять, что это значит, отвечал:
— Нет… Эдирне южнее… Там теплее, чем здесь. Не переживай, Исмаил не замерзнет. Его положение лучше, чем у нас с тобой. Разве прошлые зимы в деревне были лучше?
— Нет, дядя! У нас полно дров.
— Приготовь-ка мне чай, потом поговорим.
Зимой и летом в комнате у няньки стоял небольшой мангал, на котором постоянно грелся чайник без ручки. Таир-ага клал в этот чайник липу, чай, ромашку, гвоздику, одним словом, любую ароматную траву, которая ему попадалась, и пил этот отвар перед сном.
— А ну-ка, Гюльсум… разотри-ка потихоньку мне колени и рассказывай, что вы делали с Исмаилом прошлой зимой…
Девочка делала массаж Таиру-ага и одновременно тихим, словно звук закипающего в чайнике чая, голосом начала рассказывать ему историю Исмаила. Пока Гюльсум делала ему массаж, который снимал всю его дневную усталость, он ее слушал, но потом мысли его постепенно путались и ускользали, на глаза ложились тени, дрожащие верхние веки опускались, и он засыпал. Однако, чтобы не обидеть девочку, он говорил ей:
— Я закрываю глаза… Но ты не думай, что я сплю… Я слышу все, что ты говоришь…
Но дружеская помощь Гюльсум не ограничивалась только массажей. Она стирала его носки, зашивала рваные вещи. И даже подумывала долгими зимними ночами связать ему шерстяные носки.
Впрочем, самым важным для него в их дружбе было то, что если Таир-ага в чем-то провинился, он сваливал свою вину на Гюльсум, а она, будучи не силах защитить себя, говорила что-нибудь в свое оправдание. Однако она не упрекала в этом няньку.
Хотя это было и непорядочно для взрослого человека, но ведь ребенка сильно не наказывали: пара упреков, иногда пощечина… Но слова не задевают ребенка так, как взрослого… А что касается пощечин… Да, тогда он винил себя в том, что наказали ребенка, а не его… Но пусть им зачтется… Но ведь завоевать сердце ребенка, утешить его, сунув в руку фрукты или несколько конфет, совсем несложно…
Таким образом оборотная сторона той любви, которую нянька испытывал к маленькой девочке, преследовала такие вот низкие цели. Однако это не мешало их любви. Эта любовь была такой же чистой, как любовь к Родине, и разве ее могли испортить подобные мелкие неприятности? Что поделать, так устроен мир… Самые красивые цветы черпают свои цвета и ароматы из перегноя, из нечистот…
Взамен на те мелкие поручения няньки, которые Гюльсум выполняла для него, она хотела только одного: чтобы он слушал ее сказки про Исмаила. Таир-ага делал это так серьезно и внимательно, как только мог.
Однажды ночью нянька слушал, как обычно, тихий девичий голосок и уже готовился ко сну, когда послышался звук падающих на пол монет; потом еще и еще… Десятки, куруши, четвертаки будто сыпались с неба, переворачивались при столкновении с досками пола. Монетки раскатывались по всей комнате, некоторые из них исчезали в щелях между досками.
Никакой другой шум не смог бы так мгновенно разбудить няньку. Его сон моментально улетучился. Таир-ага увидел, что монеты вываливаются из дырявого кармана зеленой шерстяной кофты Гюльсум. После того как он догнал катившийся четвертак и прижал его босой ногой, он спросил:
— Девочка, что это такое?.. Где ты их нашла? Неужели украла?
— Я не крала, дядя… Это мои личные деньги.
Щедрость покойного Шекип-паши, который раздавал направо и налево последние деньги, оставшиеся в его кошельке в последний день месяца, словно осыпал монетами молодых на свадьбе, в некоторой степени передалась и его детям. Нянька знал, что барышни так же, как и другим слугам, частенько давали Гюльсум деньги.
Это значит, что, несмотря на страсть девочки к еде, она не проедала деньги, а копила.
После того как Таир-ага собрал монеты, он забеспокоился о тех, что закатились между досками пола, и спросил:
— Девочка, сколько у тебя всего было курушей?
Разве Гюльсум их считала?..
— Много или мало… Да какая разница? — начала она.
— Да покарает тебя Аллах… Только у меня в руке девяносто три куруша.
Гюльсум рассказала няньке, что эти деньги она копила для Исмаила. Она хотела, чтобы нянька купил на них конфет, сушеного гороха, яблок, рубашку и туфли и отправил все это в Эдирне.
На это Таир-ага ответил:
— Зачем это тебе, девочка… В Эдирне ему дают и еду, и одежду… Лучше потрать эти деньги на себя.
Но она плакала и порывалась поцеловать босые ноги няньки. Он видел, что переубедить ее не удастся…
— Подожди, успокойся… Пусть пройдет хоть пара дней, мы найдем более легкий путь… Может быть, случайно встретим какого-нибудь земляка… — так он той ночью пытался успокоить девочку.
Для няньки это действительно стало проблемой, над которой следовало хорошо подумать. Он знал, что ему не удастся отговорить ее от этой идеи никакими силами. Но, если он откажется ей помочь, она обратится к слугам или к соседским детям и, найдя кого-нибудь, попросит отнести хоть несколько курушей.
На следующий день нянька решил все-таки помочь Гюльсум, чтобы она не обращалась к чужим.
— Ладно, девочка… Я сам отправлю всего это. Но ты много не болтай. Если расскажешь об этом кому-нибудь, тебе крепко влетит, — сказал он.
Начиная с этого дня Гюльсум стала приносить Таир-ага все, что попадало ей в руки: деньги, еду, куски материи, детские игрушки, старые носки. Среди всего прочего встречались даже потрепанные изящные женские вещи и тетради.
Раз в неделю, ночью, все вещи торжественно упаковывались, и рано утром следующего дня Таир-ага относил эту посылку на почту.
Домашние знали, что этот сундук был оставлен Таиру-ага на временное хранение его земляком, совершающим хадж. Но прошло уже много лет, а земляк все не возвращался, и никому в голову не приходила мысль о его возможной кончине в священных землях.
После того как Таир-ага запирался у себя в комнате, он открывал сундук и начинал раскладывать вещи: деньги в деревянную чернильницу, еду — в бумажный пакет, а прочее, что может пригодиться в хозяйстве, — куда придется.
Если ему попадался рваный носок или сломанная игрушка, он отправлял их в специальную корзину или же выбрасывал.
Чего только не было в сундуке хаджи: сигареты, спички, пакетики со свечами, мыло, тетради, катушки ниток, разнообразные иголки, ручки, бутылочки с чернилами, конфеты, чай, молотый кофе, оливки, рыбные консервы и даже лампочки… На самом верху стояли весы и жестяная коробочка, заменяющая кассу.
Ввиду того, что места было мало, все вещи приходилось весьма тщательно укладывать.
На самом деле сундук хаджи был не чем иным, как тайной бакалейной и галантерейной лавкой Таира-ага. В течение восьми или десяти лет нянька вел в доме хоть и подпольную, но весьма честную торговлю.
Бывало, окликнут Таира-ага с лестницы: «Дорогой… хозяйка требует травяной чай за пять курушей, и дает два куруша сверху», или: «Не сочти за труд, купи-ка наждачной бумаги в лавке, только детям ее не давай». Тогда Таир-ага сначала заходил к себе в комнату, находил в сундуке требуемую вещь, заворачивал ее в оберточную бумагу и клал в карман, потом выходил на улицу и, отдохнув немного на завалинке, возвращался домой.
Эта торговля начиналась так. Известно, что в доме царила анархия, каждый был сам по себе… К примеру, хозяйка посылала няньку в лавку купить конфет. Как только бедняга приносил конфеты, она говорила: «Ох, Таир-ага, у нас закончились свечи, пойди-ка принеси мне пару штук». Как только старик возвращался со свечами, то в дверях «случайно» сталкивался с кем-то из зятьев: «Нянька, я опять забыл купить сигарет, будь так любезен, сбегай-ка в табачную лавку».
Через десять минут кто-нибудь из женщин требовал купить шелковых ниток или сходить в аптеку за соской для ребенка.
Когда нянька, шмыгая носом, наконец возвращался к себе, он слышал, как дети кричали наверху: «Мы хотим конфет и кишмиш», и как бабушка отвечала им: «Потерпите немного, сорванцы… Вот придет нянька — я скажу ему, чтоб купил».
Иногда няньке становилось совсем невмоготу: «Я что, дитя неверного? Разве вы дали мне жизнь? Разве вы не боитесь Аллаха? Вы бы посылали меня в лавку без конца. Где ваш разум?.. Только и слышу от вас: купи то, купи это… У меня уже ноги отваливаются!» — громко возмущался он.
Когда он так кричал, какая-нибудь из барышень спускалась к нему и утешала, поглаживая его бороду:
— Не расстраивайся, нянюшка… ты прав… Тебя очень утруждают… Смотри, разве я утомляю тебя понапрасну? Если раз в сорок лет я буду занята чем-то очень важным — тогда другое дело… К примеру, сейчас. Эти проказники снова украли мои заколки… Если бы ты ради уважения ко мне сходил в лавку… Нет-нет, так быстро не надо… И заодно купи еще белых плетеных ниток, а?
Нянька открыл в своей комнате потайную лавку не с целью наживы, а для того, чтоб избавиться от бесконечных хождений туда-сюда.
Поделиться книгой: