Помоги проекту - поделись книгой:
Однако Гюльсум упрямо твердила одно и тоже: «Исмаил… Исмаил».
Тогда Дюрданэ обратилась к матери:
— Мама, ты взяла на себя такие хлопоты… Что ты будешь делать с этой грязнулей?
Наконец, чтобы хоть как-то залечить душевную рану Гюльсум, ее отнесли наверх, где малыши играли с кормилицей.
— Смотри, Гюльсум, это тоже твой брат… Ты немного старше его, но я доверяю его тебе. Ты будешь его нянькой и дочерью нашего дома… — сказала Надидэ-ханым и протянула ей сверток.
Но случилось невероятное! Этому милому ребенку с ангельским личиком Гюльсум предпочла грязную куклу в тряпках, с огромной головой и худощавым лицом, она, как безумная, кричала: «Мне нужен Исмаил!»
Наконец ханым-эфенди прищурила глаза и строгим голосом сказала:
— Прекрасно, если ты не хочешь жить у нас, мы тоже настаивать не будем… Мы пошлем письмо дяде, или кто он там тебе, этот бородатый… Он придет и заберет тебя… А теперь замолчи…
Однако Гюльсум понимала, что дядя не приедет за ней, и не знала, куда себя деть. Тут майор Феридун-бей, сложив руки по швам и сделав несколько шагов строевым шагом по направлению к ребенку, резко выкрикнул, будто отдавал приказ марширующим солдатам:
— Стой, прекрати кричать… А не то я тебя сейчас съем.
Страх перед военными, который был у Гюльсум в крови, заставил девочку в один миг застыть на месте. Она сломалась. Теперь можно было заставить ее сделать все, что угодно, не встречая ни малейшего сопротивления. Невнихаль-калфа надела очки, села перед девочкой, расплела ей волосы и начала их перебирать и осматривать.
В том, что у Гюльсум не было вшей, никто не сомневался. Однако этот осмотр проходили все прибывшие в этот дом издалека, будь то слуги или приемные дети. Это считалось необходимой формальностью.
Старушка постригла девочке волосы, затем отвела ее в баню и вымыла. Наконец, Гюльсум одели в старую рубашку и укороченное красное энтари Санийе. Наряд дополнили белым передником. На этом ее туалет считался завершенным.
Как и предполагал Йорганлы, спустя всего несколько дней Гюльсум забыла о своей печали.
Было видно, что девочка от рождения весела и беспечна.
А кроме того, совершенно неутомима. Иногда, когда она чему-то радовалась, весь дом ходил ходуном.
Нынешняя ее обязанность состояла в том, чтобы играть с четырьмя детьми. Она гонялась за ними по полям и вокруг дома, играла в прятки среди виноградных лоз. Единственное, что не нравилось в ней обитателям дома, так это ее постоянные разговоры об Исмаиле; его имя не сходило с ее уст. Хотя, судя по ее поведению, она уже тосковала меньше.
Однако, кого бы Гюльсум ни встретила, взрослого или ребенка, он все равно хоть чем-нибудь да напоминал ей Исмаила. А стая журавлей в небе, по ее мнению, не могла лететь никуда, кроме Эдирне; когда Гюльсум ела, она всегда гадала: а понравилось бы это Исмаилу? Если шел дождь, она беспокоилась: «Надеюсь, Исмаил сейчас не на улице», если гремел гром — «Интересно, не боится ли Исмаил?» Рост большой соседской собаки, по ее мнению, был в точности, как у Исмаила, а кустарник на морском берегу — в два раза больше него.
Когда она услышала, как кто-то в газете прочел о том, что в Кильосе[21] утонул ребенок, она заволновалась: «Может, это был Исмаил? Он малюсенький, что он понимает? Наверное, он сбежал из Эдирне и бросился в море».
Потом Гюльсум продолжала рассказывать о нескончаемых приключениях и событиях в жизни Исмаила.
Домашние терпеливо, даже с некоторой жалостью выслушивали эти истории, но через какое-то время их терпение иссякло.
С некоторых пор, если до ушей хозяйки дома, которая занималась подсчетами, среди прочей болтовни и бормотания Гюльсум, вдруг долетели фразы об Исмаиле, она кричала, срываясь на визг: «Замолчи, девочка! Меня уже вконец утомили твои разговоры про Исмаила!» А нервные маленькие барышни, живущие в особняке, жаловались: «Когда я слышу Исмаил, меня тошнит».
В конце концов это надоело и остальным детям. Как только они слышали имя Исмаил, они тут же в один голос вопили: «Ты что, других слов больше не знаешь?»
При таком положении дел Гюльсум даже стала бояться вспоминать имя брата. Однако в этот раз все вышло по-другому. Однажды ночью Невнихаль-калфа рассказывала сказку:
— Жил-был один бедный дровосек — такой же бедняк, как Йорганлы. Однажды он понял, что не сможет накормить двух своих детей. Тогда он привел на вершину горы. «Вы посидите здесь, а я пойду нарублю дров на том холме», — сказал он. Дети сидели и ждали отца, а он, повесив на дерево две тыквы и взвалив топор себе на плечо, быстро ушел… При каждом дуновений ветра тыквы бились друг о дружку: «тук-тук», а дети думали, что это звук топора… Наконец совсем стемнело; дети пошли на этот звук и, увидев тыквы, поняли что отец бросил их и сбежал. От страха и отчаяния они кричали до самого утра…
Гюльсум жадно ловила каждое слово и живо представляла на месте дровосека Йорганлы, а себя и своего брата — на месте обманутых звуком тыквы детей.
Потом, каждый раз, когда малыши хотели послушать сказку, Гюльсум начинала рассказ про «стучащую тыковку». Но дети кричали: «Нам уже надоела эта сказка», и жаловались: «Мама, смотри, опять эта невежда рассказывает про дровосека».
Между тем имя Исмаила со временем забылось, однако у Гюльсум осталась неискоренимая привычка: когда она стояла, то слегка поднимала руки ладонями вверх, будто держала ребенка.
Врачи вынесли ему свой вердикт:
— Очевидно, что тяжесть подноса, который ты носишь на голове, давит на шею. Будет лучше, если ты найдешь себе другую работу.
Таир-ага принял этот совет к сведению и устроился на работу за три меджидие в месяц в особняк в Кызташи к тогда еще молодому майору Шекип-паше.
Кроме выполнения мелких поручений, его основной обязанностью в доме было смотреть за детьми. И на настоящий момент Таир-ага вырастил в этом доме уже три поколения. Однако каждые последующие воспитанники оказывались еще хуже, чем предыдущие.
У няньки имелся целый букет болезней. Несмотря на то что он сменил работу, опухоль на шее не прошла. И если раньше она была величиной с грецкий орех, то, постепенно увеличиваясь, стала размером с яйцо, а в конце концов превратилась в зоб наподобие индюшиного.
Из-за круглой бороды, черных густых бровей и носа, похожего на утиный клюв, нянька выглядел очень колоритно. А так как он носил старые рединготы[22] паши и из-за болей в шее ходил и разговаривал с задранной головой, его считали «важной птицей», и некоторые знакомые прозвали его «нянька-эфенди».
Вторым серьезным недугом Таир-аги была одышка. Он считал огромной победой, если догонял кого-нибудь из убежавших на улицу детей. И если домочадцам становилось скучно, они вспоминали, как он кричал, когда они еще были детьми: «Ишаки… Вы меня замучили!»
Кроме того, Таир-ага мучили и другие недуги. Стоило ему зимой чуть посидеть на камнях или постоять в снегу, у него начинали болеть почки и мочевой пузырь. Когда он сильно мерз, выпивал много воды, слишком сильно грустил или радовался, он не мог сдерживать себя и непроизвольно мочился. И вдобавок ко всему у него был ревматизм. Каждую зиму у Таир-ага распухало правое колено, по его словам, оно становилось «как собачья голова». В такие дни напролет старик кричал: «Мамочки, горю!»
Впрочем, Таир-ага жаловался на лето больше, чем на зиму. Когда цвели фруктовые деревья, у несчастного начиналась аллергия.
В плохую погоду он хотя бы мог развлекать детей сказками и небылицами. Однако летом, когда устанавливалась хорошая погода, дети носились по улице, как угорелые, и нянька уже не мог их удержать. В числе детских шалостей были и совсем уж невообразимые.
Например, однажды они продырявили гвоздем арбуз, дабы понять, поспел он или нет; в другой День положили легкие тюлевые занавески в бельевое корыто, чтобы поплавать на нем, как на лодке. А как-то раз со словами: «Посмотрим, будут ли они плавать, как утки?» — зашвырнули в море и утопили нескольких кур.
Упреки и побои в особняке были запрещены. Вся ответственность за детские шалости, ущерб, поломки полностью возлагалась на няньку. Таир-ага не очень-то страдал из-за шалостей маленьких проказников. Однако если с детьми что-нибудь случалось, хозяйка дома сразу же узнавала об этом. Маленькие сорванцы толкают друг друга в воду — виноват Таир-ага… Разобьют стекло — «Нянька что, ослеп?» Подожгут сухую траву в укромном уголке сада — «Где опять дрыхнет этот негодник?» Проще говоря, как считала ханым-эфенди, в этих проделках была и его вина. Даже когда у детей случался понос, она сама приходила к няньке.
— Негодник! Быстро говори, чем ты накормил моих детей! — начинала она допрашивать несчастного.
— Помилуй, ханым-эфенди… что я могу поделать?.. Они же при тебе запихивают в рот траву и морскую грязь… О, Аллах, я пропал… Меня убьют не мучения, которые я испытываю, а твой язык… Позволь, я от вас уйду, — волновался старик и иногда плакал, смешно морща нос.
Но еще больше старались задеть няньку маленькие барышни и матери детей. Однако вырастивший в этом доме три поколения Таир-ага не обращал на них особого внимания. А если они уж чересчур надоедали ему, он говорил, прищурив свои маленькие глаза: «А ну-ка, исчезните с глаз долой… Хоть вы и знатные люди, я тоже могу дать вам отпор!» — и прогонял их.
За два дня до того, как в особняке появилась Гюльсум, произошла еще одна ссора. Старшую дочь Дюрданэ-ханым Фахрийе ужалила пчела. Девочка была насколько непослушной, настолько же трусливой и крикливой. Она так вопила, что вокруг нее собрались все домашние, а ханым-эфенди, как обычно, начала ругать няньку.
Спустя несколько дней, после легкого гриппа, перенесенного на ногах, Таир-ага восстал. Осипшим после болезни голосом он закричал:
— Слушайте… слушайте… не стыдясь, внимайте моим словам… Как Хазрет-и-Сулейман[23], я приказываю волкам и птицам, говорю пчелам: не трогайте этих сорванцов! — и потерял сознание.
Поскольку наказания были запрещены, у бедняги имелось одно-единственное средство: убеждать детей ложью. Например, когда они собирались отправиться куда-нибудь далеко, он уверял их, что в этот день будет солнечное затмение и на землю опустится полная темнота; чтобы помешать детям бродить около глубокой ямы на поле, он говорил, что ночью видел сон, будто бы в той яме лежат их родители… Если сорванцы начинали озорничать на берегу моря, он старался увести их на улицу со словами: «Сейчас тут будут проходить музыканты». Когда дети безобразничали на улице, он говорил: «Сейчас здесь пройдут рыцари, или будут соревнования на лодках», и уводил детей к морю. Но что поделаешь, дети росли, и, спустя некоторое время подобные слова, как и действие лекарств, которые постоянно принимают, перестали действовать. Даже когда Таир-ага сообщал детям самые обычные вещи, например, «Все уже сели за стол… идите кушать», или: «Мама дала нам денег, мы отправляемся гулять на пристань», — дети кричали без всякого стыда: «Ложь… опять ты обманываешь, няня!»
Вообще, все дети в особняке походили на арабчат из-за постоянного пребывания на солнце, из-за вечных драк их ладони трескались, руки и ноги покрыты ссадинами, у некоторых даже были сломаны зубы. Но все выглядели счастливыми.
Что касается Гюльсум, то она верховодила детьми и порой озорничала больше, чем все остальные. Однако больше всего ей нравилась работа няньки. Да и Таир-ага частенько возлагал всю ответственность на Гюльсум, тем самым облегчая себе жизнь.
Если происходила какая-нибудь неприятность, хозяйке дома непременно нужен был кто-то, на кого она могла бы легко все свалить. Обычно под руку подворачивались если не нянька, то Гюльсум. Для нее это не имело значения.
Теперь, когда Надидэ-ханым собиралась отругать Таира-ага, он воздевал руки к небу и со словами: «Ну что же я могу поделать, ханым-эфенди? Эта сумасшедшая девчонка руководит ими» — валил все на Гюльсум и тем самым отводил от себя вину.
Тем не менее хозяйка дома постоянно давала приемной дочери добрые наставления. Однако девочка оказалась существом, которое совершенно не понимало ласковых слов. Да разве могло быть иначе, если раньше ребенок знал только побои и вырос в горах, будто животное?
Даже спустя месяц, с тех пор как она появилась в доме, ей никак не могли привить благородные манеры за столом и научить отвечать «да, я вас слушаю», когда к ней кто-то обращался. Спускаясь по лестнице, девочка производила такой шум и так громко говорила и смеялась, будто вокруг больше никого не существовало. Всех детей называли по именам: «Селим, Фахри, Фахрийе, Нимет», а ее — не иначе как «дитя дома».
Когда взрослые возвращались домой с угощением, Гюльсум выбегала навстречу впереди всех детей. Если собирали в саду урожай, она пихала в рот самые лучшие плоды. А когда дети запевали песню, она все время мешала им, громко выкрикивая грубые слова.
Надидэ-ханым говорила:
— Гюльсум, я обещала человеку, который назвался твоим дядей, что буду хорошо заботиться о тебе. Я не отделяю тебя от своих родных детей… Но я хочу, чтобы ты выросла человеком… Ничего страшного не случится, если ты станешь лучше относиться к нам… Каждый месяц я буду откладывать для тебя деньги. Капля к капле — и получится озеро. Я соберу для тебя хорошее приданое. Выдам тебя замуж за прекрасного человека, когда вырастешь…
Гюльсум слушала эти слова, и казалось, что она согласна с ханым-эфенди. Однако по ее растерянному взгляду становилось понятно, что мыслями она находится где-то в другом месте.
Однажды в саду между детьми произошла большая ссора из-за того, кто первый сядет на качели. Кроме того, одни хотели, чтобы Гюльсум качала их, другие же хотели качаться сами.
К этому моменту Гюльсум наконец-то смогли вбить в голову, что то, что пожелают дети, должно быть обязательно исполнено. Однако сейчас она растерялась и не знала, кого из них слушать.
Гюльсум не представляла, что делать и кому угодить. Селим рос нервным, капризным ребенком, которому был не мил весь белый свет, когда он сердился. Он бросался на девочку со словами: «Бесстыжая, грязная собака… ты ешь хлеб моего отца… знаешь, что я с тобой сделаю, если ты меня не послушаешься?» — и начинал вырывать ей волосы, царапать лицо и бить ногами. Раньше Гюльсум терялась и старалась сдерживаться. Но по мере того, как в ее душе росло раздражение, она злилась и тоже начинала колотить Селима.
Вечером ранее разыгрался сильный южный ветер, высокие морские волны разбросали камни на берегу и разрушили окраину сада, наполнив его обломками остовов лодок, всякой грязью и водорослями. Виноград имел кислый морской привкус. Домашние не спали до утра. Нервы у всех были на пределе. А тут еще и дети с самого утра искали повод для драки. А стычка Селима и Гюльсум еще сильнее подлила масла в огонь. С криками: «Догоняйте ее, этот медведь убивает Селима!» — они навалились на Гюльсум.
Из-за того, что буря бушевала всю ночь, а никто из родных хозяйки дома не находился в пути и волноваться было не за кого, она начала тревожиться за всех людей, которые в это время находились в море, но поскольку ей лично был незнаком ни один из них, тревога не достигла апогея… Потом Надидэ-ханым вспомнила о своих долгах и испугалась, затем нашла в словах друзей, дочек, зятьев скрытый злой умысел и рассердилась. Кроме всего прочего, она думала о том, как и почему терпела выходки Гюльсум целый год, и, поняв, что от нее хорошего ждать нечего, решила вышвырнуть негодницу из дома. Но вместе со спокойствием от принятого решения ею овладел страх перед Аллахом, перед бесконечными адскими муками и ответом в судный день, и она долго проплакала.
Утром глаза Надидэ-ханым совсем покраснели и опухли, она как неприкаянная бродила по дому, временами останавливалась и бралась руками за виски, будто у нее начиналась мигрень. Дочери силой уложили ее в постель и уговорили поспать.
Крики детей вырвали ханым-эфенди из спутанного и неспокойного сна. Увидев, как в саду Гюльсум и ее внуки вцепились друг другу в горло, женщина, словно обезумев, вылетела на улицу без тапок и с непокрытой головой.
Из-за драки Гюльсум не заметила, в каком состоянии хозяйка дома. Вырвавшись из рук детей, она закричала:
— Мама, смотри… меня бьют! — и спряталась в складках юбки ханым-эфенди.
Однако вместо ожидаемой помощи Надидэ-ханым схватила ее за уши и влепила девочке две пощечины.
Ханым-эфенди, с трудом сдерживая себя, чтобы не расцарапать девочку ногтями, истошно вопила:
— Задрал бы тебя горный медведь!.. Ну-ка, посмотрим, какой рукой ты их била?.. Ты глупа и неблагодарна… Не забыла ли ты, как еще вчера таскалась по улицам в рваных башмаках? И как больно бьет колотушка, ты тоже забыла?.. Да не испытает Аллах недостатка в палках на ваши головы…
Женщина еще не до конца успокоилась, но на ее лице читалось раскаяние. Чтобы не показывать этого, она вернулась в дом.
Почему она не осталась верной своей клятве больше не способствовать раздорам в доме? Ее огромный жизненный опыт показал, что против этих созданий невозможно найти другое средство. Если бы она была безжалостным человеком, то все бы ничего. Однако возиться с этими маленькими сорванцами для жалостливой, мягкосердечной женщины, которая боится обидеть даже муравья, — это слишком!
Да, ханым-эфенди раскаивалась в том, что ударила Гюльсум, но, как ни странно, пощечина пошла ей на пользу. Девочка перестала смеяться так громко, больше не топала, спускаясь по лестницам, и не носилась с детьми сломя голову, как прежде.
Это происшествие решило и еще одну важную проблему. До этого Гюльсум постоянно обращалась к Надидэ-ханым «мама». Ханым-эфенди была мягкосердечной. И если чужой ребенок, сирота называл ее «мама», она не видела в этом ничего страшного. Она даже специально убеждала девочку, говоря: «Я твоя мама… ты дочь этого дома!» Однако было ясно, что рано или поздно окружающим покажется странным, что приемный ребенок постоянно зовет хозяйку дома «мамой»!
Ханым-эфенди несколько раз пыталась потихоньку объяснить это Гюльсум. А более открыто высказать свои опасения ей мешали нежность и человечность.
Одним словом, этот вопрос, несмотря на его незначительность, казался неразрешимым. Но после происшествия Гюльсум стала обращаться к женщине «ханым-эфенди», хотя ей этого никто не говорил.
По его мнению, бедность рабочих и крестьян, трудности, которые они переносили, происходили от их безграмотности. Он полагал, что грамотный человек обязательно находит работу в родном краю, а не колесит по всей стране ради случайных заработков.
В течение тридцати лет дети, живущие в особняке, которые начинали учиться грамоте, свой первый урок получали всегда от него:
— Если будете слоняться без дела, толку не будет. Человек должен быть образованным, должен изучать всё вдоль и поперек. Работа — это не то, что вы знаете. Вам откроются искры, похожие на те, которые высекает кремень. Каждая из них величиной с пирог, и ее блеск увидим и я, и вы. Если ваши руки не будут держать ручку, позже им придется держать лопату или весло, это точно. Если вы не вложите в ваши головы знание, потом вы поставите на них подносы… Тем, кто не хотел учиться, наш Пророк говорил «финнари, финнари», что по-арабски значит «ты сгоришь в адском огне»… Вот ты видишь бутылку… На ней написано «лекарство»… Если будешь неграмотным вроде меня, ты выпьешь предполагаемую микстуру, отравишься и умрешь… У одного богача был ребенок, и он говорил: «Зачем мне учиться читать и писать? Я буду жить в доме моего отца, проедать его наследство и радоваться жизни!» Однако все вышло не так… Давайте-ка я вам быстренько прочитаю, отчего плакал сын, когда умер его отец.
Нянька выразительно продекламировал три строки из стиха, который помнил наизусть и не забывал с годами, словно слова молитвы:
— «Отец умер, дом сгорел, судьба брата также известна.
В моих руках нет пера, как же я могу выразить свои пожелания?
Все, что я могу написать, — лишь эти грустные строки».
Это значит, что если бы он умел писать, он бы смог сообщить кому-нибудь из друзей отца о своем состоянии, попросить помощи… и так далее…
Впрочем, любовь к знаниям не являлась основной причиной наставлений Таир-аги. Просто когда дети были в школе, он мог немного вздохнуть.
Осенью, по мере того, как приближалось время школьных занятий, нянька становился необычайно весел, как девушка, которая готовится стать невестой.
Обязанности Таир-аги состояли не только в том, чтобы приводить детей в школу по утрам и забирать их домой, как у всех нянек. Ханым-эфенди заставляла его дежурить у двери школы во время уроков. Вдруг нужно будет забрать кого-нибудь из детей, если они заболеют или если кто-то из них захочет сбежать с уроков… Разве углядит учитель за таким количеством озорников?
Надидэ-ханым была настолько щепетильна в этом вопросе, что полностью не полагалась на Таир-ага, и время от времени просила слугу или знакомого проследить, караулит ли Таир-ага возле школы.
Нянька только посмеивался над ее наивностью. Разве может ему прийти в голову бродить в это время по улицам или сидеть в кофейне? Это каменное здание районной школы, которая находилась во дворе мечети, обсаженном чинарами, было для Таира-ага раем на земле. В школьном саду он прогонял свою тоску и печаль, которую испытывал в Пендике или в Чамлыджа в месяцы переменчивой погоды. В погожие дни он сидел под деревьями, пел сам себе песни; зашивал рваные вещи, стриг ногти, мастерил фигурки причудливых животных и людей из сухой коры чинары, содранной со ствола. А кроме того, он вдоволь отсыпался, хотя со двора школы доносился сильный шум. Шестьдесят или семьдесят детей громко заучивали уроки, а учитель со своим помощником кричали еще громче, словно читали призыв к молитве, чтобы перекричать детей и заставить их слушаться.
Эти голоса иногда вгоняли няньку в тяжелые и грустные раздумья. Давать и получать знания было трудным делом. Эти несчастные заслуженно получали честно заработанные деньги, считал он. И молил, чтобы Аллах дал силы и учителям, и ученикам.
Поделиться книгой: