Помоги проекту - поделись книгой:
Женщину очень огорчила эта новость, но она подумала, что сегодня ночью крестьяне могут отлично поужинать остатками с их стола. Разве может считаться едой яблоко с йогуртом?
— Давайте-ка собирайте свои вещи. Этой ночью вы будете нашими гостями.
Йорганлы смотрел на нее во все глаза:
— Спасибо, ханым-эфенди… Но мы уже поели… Мы отдохнем здесь немного и уйдем. Ночи короткие… До утра не долго осталось…
Но женщина упрямо стояла на своем. Она считала, что даже если крестьяне, по их словам, сытые, все равно они должны поесть еще.
Йорганлы собрал свои нехитрые пожитки и затоптал ногами последние язычки пламени догорающего костра. Гюльсум взвалила на спину Исмаила, который даже и не проснулся. Переговариваясь между собой, они направились к особняку.
Как позже выяснилось, они шли из черкесской[12] деревни Дере и уже около недели находились в пути.
Васфи-бей сказал со смехом:
— Ну разве человек не как птица, господин. Где вы были неделю назад и куда направляетесь сейчас?
— Дорога — это не проблема… Если угодно Аллаху, я из Черкесии могу добраться до Адапазары за три дня. Но с нами барышня… Капризничает, словно армянская невеста. Сказала, давай лучше сядем на поезд. Говорят, некоторые люди не переносят неудобств.
Они подошли к двери особняка. Надидэ-ханым усадила гостей на ступеньках лестницы и поставила перед ними поднос с едой. Сама она расположилась на террасе на диване, вместе с двумя дочерьми, а ее зять и братья сели напротив них.
Йорганлы, пробуя каждое блюдо, приговаривал:
— Если бы мы не наелись хлеба с йогуртом! — но, несмотря на это, с наслаждением опустошал большие железные миски.
У Гюльсум, наоборот, аппетит отсутствовал. Время от времени она толкала Исмаила, спящего у нее на руках:
— Просыпайся же, Исмаил… Покушай, Исмаил… — и пыталась запихнуть в рот еду спящему ребенку.
Йорганлы наконец рассердился:
— Клянусь, девочка, этой ночью я тебя побью… оставь ребенка… сон лучше, чем еда… — Затем он объяснил хозяйке, почему Гюльсум так делает: — Эта девочка немного сумасшедшая… Пока не ткнет в рот Исмаилу все съедобное, что попадает к ней в руки, не успокоится. Она едва не убила мальчика в пути… Ребенок все еще болен…
Йорганлы рассказал о болезни ребенка. На вторую ночь путешествия Исмаила начало рвать. Он не спал всю ночь. На следующий день ему стало немного лучше, и они снова отправились в дорогу, однако к обеду состояние мальчика опять ухудшилось. Но возвращаться смысла не было. В конце концов они продолжили путь с больным ребенком, однако пришлось все время нести его на руках. По этой причине они не успели к вечеру дойти до деревни, в которой собирались погостить. К тому же в темноте они могли сбиться с пути. Выхода не было, им пришлось ночевать в горах… К утру у Исмаила совсем пропал голос…
— Клянусь, той ночью я уже смирился, потерял всякую надежду, что ребенок выживет. Решил, что такова его судьба, и нам придется оставить тело бедняги на съедение шакалам и уйти. Однако Аллах, оживляющий сухие деревья, сжалился над этим ребенком. Как только у нас будут деньги, мы принесем в жертву петуха. Правда, Гюльсум? — продолжал Йорганлы.
Гюльсум, которая слушала эту историю, будучи не в силах даже поднести ко рту ложку, кивала головой, как взрослая, и все повторяла:
— Даст Аллах, дядя, даст Аллах.
— Но теперь уже все хорошо, не так ли? — спросила Надидэ-ханым.
— Слава Аллаху, да… Но пока он еще очень слаб… Но если немного поест и попьет, совсем поправится.
Надидэ-ханым зажгла фонарь, подвешенный на террасе, и в его свете смогла получше разглядеть своих гостей. У Гюльсум были длинные каштановые волосы, заплетенные в мелкие косички. Если бы не ее пухлые, похожие на кукольные, щеки и не два крупных передних зуба, поднимающих верхнюю губу, ее лицо можно было бы назвать даже красивым. Ее глаза слегка косили, однако это ее не портило. По словам Йорганлы, девочка попала к нему в возрасте трех лет, сразу после болезни. Тогда она мало походила на человека. В кудряшках торчали соломинки, голова — огромная, а личико — маленькое сморщенное, как у старушки. Под глазами залегли глубокие тени, а выделяющиеся ряды зубов под сжатыми белыми губами придавали ее лицу выражение мертвеца.
— И весь этот путь вы прошли пешком? Неужели вы не могли нанять машину или взять повозку? — спросила Санийе.
Йорганлы, улыбнувшись невежеству этой стамбульской девочки, не знающей, что такое бедность, не смог сдержаться:
— Мы не смогли найти подходящего ландо, барышня… — Затем снова стал серьезным: — Когда мы пришли в Болу, нам попался грузовик. Водитель посадил Гюльсум и Исмаила в машину, а мне места не хватило. Было видно, что парень очень спешил… иной раз гнал так, что казалось, летел прямо в ад… Машина едет, я бегу за ней… Вскоре я начал задыхаться. Еще немного такого бега, и сердце не выдержит, — решил я. А он даже и не смотрит… я подал парню знак: «Брось, друг… высаживай детей… не нужна мне такая твоя милость».
Хозяйские дети смотрели на крестьянина, как на бродячего артиста, и с огромным вниманием слушали его историю. Они представляли, как он бежал со своим покрывалом на спине и зеленым сундучком на шее и кричал, но смеяться стеснялись.
Санийе снова задала вопрос:
— А когда вы хотели есть, что вы делали?
— Что мы можем делать? Если находили еду, ели. А когда ничего не попадалось то шли в горы — там много травы… Мы паслись как овцы.
Гюльсум потеряла всякую надежду разбудить Исмаила. Ее дядя потихоньку начал толкать ребенка.
От жалости и сострадания на глаза Надидэ-ханым навернулись слезы; наклонившись, она погладила Гюльсум по волосам.
— Гюльсум, глядя на тебя, прямо кусок в горло не лезет… Ты очень любишь своего брата? — спросила она.
Девочка смутилась и несколько раз кивнула.
Такая преданность очень понравилась Надидэ-ханым.
Гюльсум могла бы стать хорошей нянькой для ее самого младшего внука Бюлента.
Продолжая говорить с Йорганлы, женщина никак не могла оторвать глаз от девочки.
Наконец Йорганлы закончил трапезу и закурил сигару, скрученную им из хорошего табака ханым-эфенди, который она ему предложила. Потом он стал и рассказывать о своих похождениях, похожих на приключения Эвлия Челеби.
Пять раз он уходил на военную службу, дважды был ранен и даже имел медаль. Казалось, нет такого места в Румелии и Арабистане, где бы он не был. Йорганлы охотно отвечал на вопросы, которые изредка задавал ему майор Феридун-бей, слушавший его историю. После военной службы Йорганлы решил поработать несколько лет в большом городе и не возвращаться в деревню, пока не заработает достаточно денег.
Один из старых сослуживцев нашел для него весьма хорошую работу на рудниках Бальи[13]. Работа спокойная, да и заработок неплохой. Но не прошло и года, как его младший брат Реджеп, живший в деревне, по воле Аллаха отправился на тот свет. У него осталась больная жена с двумя детьми на руках.
— Кроме них была еще и медсестра, вдова, которая ухаживала за Реджепом. Когда я получил эту новость, хочешь не хочешь, а работу в Балье пришлось оставить. Я вернулся в Черкессию и начал работать. Но у нас уже третий год подряд засуха. В этом году урожая, собранного крестьянами, не хватило даже на то, чтобы заплатить налог… А детвора хочет есть и пить, тут и говорить нечего… Короче, все потихоньку стали покидать деревню… Некоторые мужчины уехали на заработки в Эскишехир[14], Анкару и Стамбул. А женщины и дети ушли в сторону Карадениза[15]… — продолжал свой рассказ Йорганоглу.
— Хорошо, а как же ваши дома, поля?
— Мы же не можем уложить это в телегу и перевезти… Смогли взять только покрывало и наш небольшой скарб… В Балье я заработал всего десять лир, но мы их уже проели.
— Куда же ты теперь ведешь этих малюток? — дрожащим голосом спросила Наридэ-ханым.
Йорганлы безнадежно пожал плечами:
— А кто ж его знает… Куда Аллах приведет… Думаю взять в долг у медсестры из Гёзтепе пять-десять курушей и снова отправиться в Балью… Может, найду там какую-нибудь работу.
— А дети тебе не помешают?
— Помешают или нет… Что делать? Не могу же я бросить их на улице на произвол судьбы… Я сыт, и они сыты. Я голоден, и они голодают… Я кое-что забыл сказать… Два месяца назад мать этих детей умерла. Никого больше не осталось у них, кроме меня и Аллаха. — Йорганлы улыбнулся, повернувшись к Гюльсум: — Что поделаешь, Гюльсум… Аллах не прошел даже мимо слепого волка… Конечно же, и нам он пошлет пропитание…
Наридэ-ханым наконец приняла решение и ласковым голосом сказала:
— Гюльсум, оставайся-ка у нас. Ты мне очень понравилась. Я сделаю тебя приемной дочерью. У нас есть трехмесячный ребенок… Когда уйдет его кормилица, ты станешь ему нянькой. Я сама соберу тебе приданое; сама сделаю тебя невестой… Ты будешь молиться за меня, согласна?
Йорганлы и Гюльсум почему-то не восприняли слова Надидэ-ханым всерьез и улыбались.
Женщина продолжила:
— У меня была приемная дочь Зюбейдэ. Она попала ко мне в возрасте пяти лет. Я не отделяла ее от родных детей. Им платье — и ей платье… Им развлечение — и ей тоже… Слава Аллаху, наш дом — полная чаша… Мы ни в чем не нуждаемся… У нас есть прислуга для любой работы… Все, что ей нужно было делать, это есть, пить, гулять и радоваться жизни. Однако она оказалась мерзавкой… Она вобрала в себя все: и ложь, и интриги, и воровство, и нечистоплотность, и лень, и невоспитанность, в общем, все плохое… Когда она немного подросла, к этому прибавилось еще и распутство. Но во мне живет страх перед Аллахом: не могла выгнать ее из дому. В конце концов она сбежала со слугой молочника, когда ей не исполнилось еще и четырнадцати. Клянусь Аллахом, те, кто видел ее приданое, кусали локти от зависти.
Йорганлы нахмурился. Он тянул себя за редкую бородку, до такой степени не мог понять подобной черной неблагодарности. Как могла эта девочка, видя столько добра от этой сладкоголосой, похожей на ангела ханым-эфенди, так подло поступить с ней? Так и не найдя разумного объяснения, он печальным голосом произнес:
— Понятно, что тот ребенок был испорченным, ханым-эфенди… Что ни делай, но для человека, впитавшего пороки с молоком матери, — все напрасно… Но наша Гюльсум не такая. Она очень чистый ребенок.
Дело приняло серьезный оборот. Йорганлы рассказывал происхождение ребенка, говорил, что ее отец и мать были очень порядочными и честными людьми. В итоге свою речь он закончил так:
— Если бы вы взяли Гюльсум к себе да воспитали ее, ханым-эфенди… Однако нашу девочку не учили вежливости и учтивости… Она выросла в горах, словно медведь… Вам такая не подойдет..
Для Надидэ-ханым это было не важно. Если вежливость у человека в крови, считала она, его можно воспитать подобающим образом.
Между тем малышка, увидев, что дело принимает серьезный оборот, начала волноваться. А когда услышала, как дядя сказал: «Пусть хотя бы один ребенок причиняет мне неудобства… Я буду заботиться об Исмаиле», — разозлилась. Крепко прижав брата к себе, словно больше никогда не собиралась выпускать мальчика из своих объятий, она возмутилась:
— Я не расстанусь с Исмаилом… Не хочу… Я пойду с тобой…
Йорганлы рассердился. Однако такая реакция девочки пришлась по душе ханым-эфенди. Она ответила на столь неучтивое поведение ласковым голосом:
— Не расстраивайся, дитя мое, мы не станем оставлять тебя здесь насильно… Раз ты не хочешь расставаться с братом, то уйдешь с дядей… Да не разлучит вас Аллах. Завтра утром мы дадим тебе и брату одежду из того, что носили наши дети, и вы пойдете…
Йорганлы, повидавший на своем солдатском веку тысячи разных людей, понял и оценил благородство и вежливость такого обхождения. Он говорил комплименты в адрес ханым-эфенди: «О Аллах, каких людей ты создаешь!», и одновременно сердился на девочку: «Глупая девчонка… поставила меня в такое неловкое положение».
После сменили тему, и Йорганлы начал рассказывать о других вещах.
Из угла в темной комнате доносился храп старухи, которая весь день бегала за детьми. Этот звук помог заснуть и уставшей Гюльсум. Когда она засыпала, ее тело еще тряслось, как в поезде, а в ушах еще стоял лязг железа и свист гудков.
Слово за слово, и вскоре снова заговорили о Гюльсум. Йорганлы все больше и больше нравилась идея отдать девочку на воспитание ханым-эфенди. Мнение же самой девочки для него не имело значения. Семилетний ребенок, что она понимает в этой жизни?.. Но что же делать с Исмаилом? Впрочем, майор Феридун-бей нашел выход. Если согласится его теща, он с помощью влиятельного родственника отправит Исмаила в приют для сирот в Эдирне[16].
Йорганлы не верил своим ушам. Словно пытаясь понять, откуда на него снизошли такие блага, он иногда смотрел на небо. Значит, нехватка денег на билет до Хайдарпаша, опоздание поезда, ночевка этим вечером на поле были ниспосланы ему Аллахом!
Однако после того, как были окончены все приготовления и Йорганлы передавал Наридэ-ханым документы Гюльсум, у него защемило сердце.
Хотя Йорганлы и освободился от тяжкого груза и устроил Гюльсум, по крайней мере, точно в хорошее место, все же он уже успел свыкнуться с мыслью, что им придется жить вместе. Усталость, равно как и радость избавления детей от нищеты, понемногу угасала. Мужчине стало стыдно от мысли, что ханым-эфенди заметит его смущение, и, улыбаясь через силу, он проговорил:
— Если Гюльсум поднимет шум из-за того, что ее разлучили с братом, простите ее… А если она не успокоится, дайте пару пощечин, это ведь ребенок. Через несколько дней забудется и пройдет… Как страшный сон… Рано утром я возьму Исмаила так, чтобы она не видела, и уйду.
Было уже довольно поздно. Однако Наридэ-ханым совершенно не могла сомкнуть глаз, как это обычно бывало с ней в минуты страха или печали, а также и в минуты радости. В саду раздавался храп старого няньки. Гюльсум тоже крепко спала. Она еще не знала, что поцелуй, который она подарила спящему на ее коленях брату незадолго до того, как заснуть, был последним.
После смерти отца Надидэ-ханым взяла на себя управление всеми делами. Их особняк в Сарачханебаши[17] походил на дом эмира. Кроме множества слуг и служанок, здесь постоянно толпились и их бедные родственники, знавшие покойного пашу хаджи[18] и прочие приживальцы.
Кроме Надидэ-ханым, в этом доме не было ни одного искреннего и душевного человека. Старший брат Наридэ-ханым Хикмет был пьяницей и гулякой, а младший Васфи — и того хуже. За два года они спустили почти все состояние, доставшееся им после смерти отца.
Непонятно, что бы делала Наридэ-ханым, если бы не пожилой дядюшка, живущий в Куручешме[19]. Это был мудрый восьмидесятилетний старик. Все считали его грубым, неприятным и жадным. Когда несколько лет назад Шекип-паша разбрасывал из окна деньги служанкам, он кричал: «Так ты по миру скоро пойдешь!» С тех пор старик перестал появляться в их доме.
Когда дядюшке стало известно о кончине Шекип-паши, он сразу же пришел к ним, забыв прежние обиды. Даже не посчитав нужным выразить соболезнование племяннице, он тут же начал:
— Ну как, разве вышло не так, как я говорил? Давай-ка поднимайся… Не годится вот так лежать и хлопать глазами… Ты теперь стала главой семьи… Аллах спросит с тебя за этих детей… Если ты проиграешь в этой борьбе, ты непременно отправишься в ад… У тебя есть часть наследства… Если ты его растранжиришь и ее, то пойдешь с детьми по миру. Этот старый мошенник, который содержал вас, больше уже не подкинет денег, как в былые времена… От завтра ничего хорошего не жди. Ты должна выгнать этот сброд. Тебе будет достаточно пары толковых работников. И чтобы никаких долгов и тому подобного…
Отец Надидэ-ханым был богатым пашой, в доме — всегда полно слуг. Она совершенно ни в чем не нуждалась, а уж тем более не задумывалась о хлебе насущном. Ей нанимали учителей, постоянно рассуждающих о загробном мире или о других малозначащих вещах, которые вряд ли могли пригодиться в реальной жизни. И лишь старый дядюшка давал по-настоящему дельные советы.
Ханым-эфенди ловила каждое его слово, но иногда сердилась чересчур прямолинейным высказываниям человека, которого так не любил паша.
Однако в этот раз подобного не произошло. Даже у самых глупых и бесчувственных людей бывают восхитительные минуты прозрения перед лицом опасности. Возможно, это наставление действительно помогло. А может быть, ее просто поразила проницательность больного, слабого и жалкого старика? Так или иначе, женщина слушала его, затаив дыхание, и верила, будто с его помощью сможет спасти семью от нищеты.
Главным пунктом в плане управления у ханым-эфенди значилась материальная экономия, то есть уменьшение количества прислуги в доме. Они больше не нуждались в столь большом количестве рабочих рук.
Из женщин она оставила только одинокую старушку Невнихаль-калфу, а из мужчин — Таира-ага, который присматривал за детьми. Остальным указала на дверь.
Что же касалось родственников, которые, приходя в гости, оставались в доме на месяцы, то и эту проблему Наридэ-ханым со временем надеялась разрешить. Так, собственно, и получилось. Надидэ-ханым была достаточно мягким человеком, но в ее характере имелась одна особенность. Насколько она чутко и деликатно вела себя в хорошие, радостные времена, настолько же грубой и раздражительной становилась в минуты отчаяния. В частности, когда она чувствовала нехватку денег, а с одним из гостей у нее происходил небольшой конфликт, то гость оказывался на улице, и двери ее дома для него уже были навсегда закрыты.
Таким образом планы старого дядюшки через пару лет осуществились. Впрочем, старый дом, потерявший свое былое великолепие, через некоторое время снова наполнился людьми: дочери, сыновья, зятья, невестки, внуки, кормилицы, приемные дети, слуги, рабочие, гости…
В итоге все возвращалось на круги своя и становилось почти так же, как и при паше. У Надидэ-ханым голова шла кругом.
Деньги и наследство, оставшиеся от доброго паши, таяли с каждым годом, вещи ломались или от времени приходили в негодность. Родственники спускали все свое месячное жалованье, брали деньги в долг. Такое поведение и расточительство не укладывалось у Надидэ-ханым в голове. Она изо всех сил старалась вытащить себя из этого болота, но в ее душе затаился страх.
Самыми лучшими временами для Надидэ-ханым являлись первые недели месяца. В те дни она становилась необычайно доброй и щедрой и источала любовь. В это время у нее можно было выпросить хоть ее душу. Однако если пропустишь начало месяца, считай, ты пропал.
В это время женщина начинала хандрить, ее былое спокойствие улетучивалось, она не слушала, что ей говорят, и пребывала в глубокой задумчивости. А через какое-то время ее красивые зеленые глаза начинали безумно блестеть, как у запуганного животного, а около губ отчетливее обозначивались морщинки, что свидетельствовало о сильных переживаниях. В этот период она могла прийти в бешенство от любого пустяка, будь то слово или движение.
После двадцать пятого числа каждого месяца все, находившиеся в доме, слышали ее истошные вопли: «Ох, Аллах, или ты избавишь меня от этих забот, или забери меня!» В такие моменты все домочадцы старались не попадаться ей на глаза.
— Исмаил, Исмаил!
Слава Аллаху, девочка не смогла далеко убежать, она споткнулась о камень и упала. Из носа хлынула кровь. Если бы не это обстоятельство, Невнихаль-калфе было бы не по силам догнать ее.
Когда Гюльсум привели в особняк, ее коленки были разбиты, а все лицо — в крови и грязи. Пока Невнихаль-калфа подбирала для нее новую одежду, хозяйка дома пыталась успокоить девочку.
Поделиться книгой: