Помоги проекту - поделись книгой:
Решад Нури Гюнтекин
Ветки кизила
Надидэ-ханым, ожидающая на станции Пендик[2] свою среднюю дочь, которая должна была приехать из Болу[3], уже начала волноваться.
Женщина ходила туда-сюда по платформе, время от времени присаживалась на корточки и поворачивала лицо в ту сторону, откуда ожидался поезд. Близился вечер. На холме, раскинувшемся напротив станции, поднимались и разлетались легкие облачка, похожие на дымок от локомотива. Иногда ей даже казалось, будто она слышит гудки.
Станционный смотритель сказал, что беспокоиться нечего. Надидэ-ханым решила, что, значит, так оно и есть. Этот человек был ее старым знакомым. И если бы случилось что-то страшное, он бы непременно сообщил ей.
Пожилая женщина периодически проходила мимо каморки смотрителя, бросала на него через открытую дверь быстрые взгляды, пытаясь по его лицу угадать, все ли в порядке.
Смотритель сначала прочитал длинную телеграмму, потом вышел из своей комнаты и заговорил с нянькой Таир-ага. Неужели не было связи между этими двумя событиями?
Потом Таир-ага нехотя подошел к Надидэ-ханым и, желая завязать разговор, спросил:
— Почему этот поезд так сильно опаздывает, ханым-эфенди[4]?
— А что здесь такого? Бывало ли когда-нибудь, чтобы наши поезда приходили и отправлялись вовремя? — грубо ответила Надидэ-ханым.
Время от времени дети, которые играли неподалеку, обращались к ней с тем же вопросом. Но пожилая женщина отвечала им точно так же.
Обычно, даже в самых безвыходных ситуациях, Надидэ-ханым не теряла оптимизма, поэтому всегда сердилась, если кто-то из ее окружения трусил. Но в этот раз было заметно, что ее бравада вызвана не смелостью, а, скорее, страхом. Когда плохое предчувствие терзало только ее душу, она фактически не придавала этому значения. Однако если оно передавалось другим, то для Надидэ-ханым это было равносильно катастрофе. И хотя она и понимала, что паника — лишь плод ее воображения, в результате она снова оказывалась в числе тех, кто волновался больше всех. Конечно, женщина прекрасно знала о своем недостатке, но ничего не могла с собой поделать. Это было не в ее власти.
Когда еще был жив ее отец, его поразила странная нервная болезнь, и он семь лет не вставал с постели. От долгого пребывания в одном положении у него появились пролежни. Он отказывался от пищи, и Надидэ-ханым приходилось кормить его насильно. Болезнь оказалась смертельной. Но самое ужасное: умирая, он еще и неожиданно помешался. Надидэ-ханым даже похоронила его прямо вместе с кроватью и всеми его постельными принадлежностями, чтобы лишний раз не вспоминать о том недуге.
Сейчас Надидэ-ханым уже перевалило за шестьдесят, но на здоровье она особо не жаловалась. Единственное, как проявилась в ней болезнь отца — это в волнении, доходящем порой до безумия. Особенно когда кому-то из ее детей или самой Надидэ-ханым приходилось куда-нибудь ехать.
Если путешествовать приходилось поездом, она обычно не волновалась — что бы ни случилось, ноги все равно стоят на твердой земле. Однако во время морских поездок Надидэ-ханым не спала всю ночь. Она открывала иллюминатор и наблюдала, спокойно ли море, чтобы в случае опасности быть во всеоружии.
Старая ханым-эфенди знала по опыту: радость ей пользы не приносит. Едва она замечала у кого-нибудь слабую улыбку, она тут же ее пресекала.
— Вот увидите, дети, опять что-нибудь случится, и я очень расстроюсь… — говорила она.
Ее средняя дочь после двух лет поездок с мужем по Анатолии наконец-то возвращалась в Стамбул.
Позапрошлой ночью Аллах послал ей сон, в котором Надидэ-ханым улыбалась и в этот момент слышала слова: «Ага, ты радуешься? Так вот тебе, получай!» — и выходило все наоборот.
Сначала ханым-эфенди пришла на станцию одна с внуками. Остальные домашние собирались ждать путешественников дома. Но поскольку поезд опаздывал, они по одному, по двое тоже потянулись к станции. Старшая дочь Дюрданэ и ее муж Шакир-бей сидели в буфете, Санийе гуляла на поле напротив с дядей.
Было видно, как издалека тяжелой походкой шла Невнихаль-калфа[5], уткнувшись в зеленый шерстяной шарф и держа в руке зонтик. Обычно она не выходила из своей комнаты без веской на то причины, такой как смерть, свадьба, пожар или переезд.
Наконец, когда уже солнце уходило за горизонт, станционный смотритель сообщил радостную весть:
— Поезд подходит.
Надидэ-ханым, уже не в силах владеть собой, ибо не осталось причин больше сдерживать страх, сказала:
— Дети мои, я вам не говорила, но я вся извелась. Каких только мыслей черт не принес в мою голову…
Сегодня поезд казался пустым. На станции Пендик, кроме дочери и зятя Надидэ-ханым, вышел еще один крестьянин средних лет с двумя детьми.
Крестьянин оказался высоким человеком с редкой черной бородкой. На его плечах, словно пелерина, болталось розовое покрывало, в руках у него был кувшин, а под мышкой — небольшой зеленый сундучок. Старшая из детей, семилетняя круглолицая девочка в синем головном платке и желтых энтари, несла на спине младшего брата. Вдруг она остановилась перед окнами вагона третьего класса, находящегося в хвосте поезда, и закричала:
— Остался стакан Исмаила, найдите стакан Исмаила!
Резкий и звонкий голос девочки так громко прозвучал в вечерней тишине, что крестьянин потерял терпение:
— Девочка, чего ты раскричалась, как шакал? Прекрати! — А потом, обращаясь, скорее, к себе, произнес: — Если бы она еще на три месяца осталась в животе у матери, вместо человека родился бы только крик…
Сегодня станция была настолько пустынной, что на крестьянина обратили внимание только редкие люди, выглядывавшие из окон вагонов, и восемь-десять человек, которые находились на станции.
Наконец какой-то человек в чалме протянул из окна глиняный кувшин с отбитым горлышком. Девочка тотчас замолчала.
После отправления поезда на станции разыгралась еще одна комедия. Крестьянин спросил, обращаясь к одному из стрелочников:
— Сударь, как нам попасть отсюда в Гёзтепе[6]? — Стрелочник расхохотался. — Чего смеешься? — спросил крестьянин, при этом ехидно улыбаясь.
— Братец, ты вышел не на той станции… Тебе нужно было ехать до станции Хайдарпаша[7]… Отсюда вы не доберетесь до Гёзтепе и до завтрашнего утра…
Вдруг крестьянин, указывая на детей, сказал:
— Знаешь ли ты, сударь, сколько прошли их ноги?.. По сравнению с этим дорога до Гёзтепе покажется лишь прогулкой. Я знаю, где станция Хайдарпаша, лучше тебя… Но нам хватило денег доехать только до этой.
Находящимся на станции эта сцена показалась очень забавной.
Народ окружил крестьянина со всех сторон и смеялся.
Носильщик хулиганистого вида говорил:
— Господин, я донесу ваш груз до Гёзтепе. Сколько дашь курушей?
А мальчик-красильщик, тыча кисточкой в разорванные туфли крестьянина, предлагал:
— Давайте-ка я их покрашу, господин? Заблестят как новенькие.
— Ты сначала нос вытри, а потом потолкуем, — ответил крестьянин мальчику.
Странное семейство готовилось к дороге, совершенно не обращая внимания на людей, которые обступили их, словно актеров, и, ухмыляясь, наблюдали за ними. Крестьянин, привязав веревку к ручкам маленького зеленого сундучка, повесил его себе на шею, будто кошелек, затем пару раз встряхнул розовое покрывало и снова накинул его на плечи.
— Гюльсум, будь готова, — скомандовал он.
Казалось, маленькую девочку не пугает ни груз на спине, ни предполагаемая дорога, которая продлится до утра. На ней были большие и тяжелые солдатские башмаки, и, когда она ступала по камням на станции, они издавали цокот, будто лошадиные подковы. Девочка с тревогой смотрела на них и наконец произнесла:
— Дядя… а можно я возьму их в руку и пойду босиком? У меня от них ноги очень болят.
Бородатый, посмотрев вокруг, улыбнулся и сказал:
— Пусть будет по-твоему, Гюльсум. А то как бы твои атласные туфельки не износились…
Снова раздался взрыв смеха…
Гюльсум и вправду хорошо это придумала. Потому что, как только девочка сняла башмаки и взяла их в руку, ее ногам в ранках и ссадинах сразу стало легче, и они, словно превратились в два птичьих крыла.
Семья Надидэ-ханым давно должна была отправиться в сад, однако лала[8] Таир-ага никакими уговорами не мог увести детей от крестьян и кричал:
— Ослы… Вы что, никогда человека не видели? Они такие же люди, как и вы.
Из-за покрывала, накинутого, будто пелерина, на плечи крестьянина, дети дали ему прозвище Йорганлы («Имеющий на себе покрывало»).
Надидэ-ханым, собравшая наконец вокруг себя любимых людей и оттого становившаяся все добрее и мягче, сокрушалась:
— Как же они будут идти в кромешной темноте? При виде этой девочки мое сердце разрывалось… А на ее спине был еще один ребенок… Если бы мы дали этим беднягам деньги на поезд…
Пока Надидэ-ханым сетовала, устремив в темноту за окном невинные, как у ребенка, зеленые глаза, ее старшая дочь Дюрданэ сердилась:
— Мама, даже в самые лучшие моменты своей жизни ты думаешь о том, что никогда не случится, и весь мир видится тебе в черном цвете…
Их особняк находился на берегу моря. Из-за хронической болезни Санийе семья проводила здесь все летние месяцы, с тех пор как ей исполнилось два года.
После ужина Надидэ-ханым отправила внуков в сад, а сама осталась за столом со взрослыми членами семьи. Она переводила взгляд с одного на другого, слушала их разговоры и время от времени, как будто мучаясь от чего-то, то и дело повторяла:
— Не будь в мире разлуки, что бы тогда было?..
Дюрданэ сказала правду. Печаль была необходима Надидэ-ханым так же, как воздух и вода.
Например, во время разлуки с детьми она сгорала от тоски, но когда встречалась с ними, никогда не бывала полностью довольна. Как только они приезжали, она говорила:
— Я смотрю на вас так, будто вы сейчас снова уедете… — Или: — Вот увидите, случится какая-нибудь неприятность, и кто-нибудь из моих детей опять уедет.
Иногда брат Надидэ-ханым Васфи-бей подшучивал над ней:
— Если бы мы все умерли, ты бы быстрее успокоилась…
Эти слова, так же, как и слова Дюрданэ, являлись правдой.
У Надидэ-ханым было странное отношение к умирающим. Если она считала, что пришел чей-то последний час, она могла рыдать, как безумная, а спустя какое-то время вообще больше не вспомнить об этом человеке. Людское сердце — вещь непостоянная…
Голоса детей, гоняющих светлячков между виноградными лозами, постепенно отдалялись и наконец затихли. Но минут через десять вбежали самые старшие из них и принесли новость:
— Там Гюльсум и Йорганлы… Лежат на улице…
Не успели прозвучать эти слова, как показались и другие дети. Крестьяне на улице представлялись им чем-то необычным, как чрезвычайное событие или неожиданная радость.
Это событие заставило взрослых встряхнуться после сытного ужина.
Все высыпали на улицу за исключением Шакир-бея и его жены, которые сослались на чрезмерную усталость.
По какой-то причине Йорганлы и Гюльсум не смогли продолжить свой путь и устроились на краю поля, находящегося напротив. Гюльсум сидела на разостланном на земле дядином покрывале и укачивала Исмаила. А Йорганлы стоял у тлеющего костра и разговаривал с нянькой. Непритязательный и демократичный Таир-ага очень любил беседовать с такими вот бедняками.
— Господин, этой ночью вы наши соседи? Добро пожаловать, — проговорила она.
Йорганлы, нисколько не смутившись присутствием незнакомых людей, ответил:
— Да, это так. Ведь наш путь не близок…
Надидэ-ханым на этот раз ласково и с нежной улыбкой наклонилась к девочке:
— Ты уже укачала Исмаила, Гюльсум?
Йорганлы и Гюльсум очень удивились, что чужие люди обращаются к ним по именам.
— Откуда вы знаете Гюльсум и Исмаила, ханым-эфенди? — ухмыльнулся крестьянин.
Тогда Надидэ-ханым рассказала, что видела их на станции. В это время Васфи-бей присел на пучок соломы перед Гюльсум.
— Чем ты угостишь нас, Гюльсум? Мы пришли к тебе в гости, — сказал он.
Девочка молчала, опустив голову. За нее ответил Йорганлы:
— Добро пожаловать… Вы принесли нам радость, наш дворец большой… потолки высокие… лампы огромные… но угостить вас нам нечем… Разве что сигарой. Но боюсь, наш табак обожжет ваше горло.
Йорганлы говорил все это неторопливо, с легкой усмешкой, одновременно показывая на небо, на молодой месяц. Потом он со страхом протянул Васфи-бею свою табакерку с надеждой, что он откажется.
Васфи-бей произнес:
— Господин, судя по всему, ты умный человек. Наверное, снова едешь в Стамбул…
Йорганлы кивнул:
— Я знаю и Стамбул, и Румелию[9], и Арабистан[10], господин… Я много где побывал…
— Как же ты ездил?
Йорганлы ответил Васфи-бею с таким видом, будто открыл ему какую-то тайну:
— У меня не имелось возможности путешествовать в свое удовольствие, господин. Я был военным… Однажды мы дошли даже до Йемена….
— Ты голодная, девочка моя? — поинтересовалась Надидэ-ханым у Гюльсум. Девочка покачала головой. — Разве нет? Вы ведь ничего не ели…
— У нас был хлеб и йогурт. А в Сапандже[11] я купил Гюльсум яблоко. Слава Аллаху, мы сыты.
Поделиться книгой: