Помоги проекту - поделись книгой:
Поначалу его ассортимент был довольно небольшой: спички, сигареты, сахар, шпильки, иголки для шитья, конверты и бумага для писем и некоторые другие вещи, необходимые в хозяйстве, которые домашние просили купить чаще всего. Он продавал их по той же цене, по которой покупал, и вся его прибыль состояла в том, чтобы не бегать на рынок попусту по сто раз на день. Однако со временем Таир-ага решил, что надо подумать о выгоде. Например, спички и карандаши он теперь продавал поштучно, конверты, бумагу и свечи — пачками. Если кофе, сахар или мыльные принадлежности дешевели, он продавал их по цене того времени, когда покупал, то есть дороже, чем в лавке или бакалее, и это приносило няньке небольшую прибыль. Но если цены превышали рыночные, это касалось уже совести и порядочности продавца, но такое случалось нечасто. В конце концов накопления няньки стали увеличиваться с каждым годом. Хотя у этой знатной семьи деньги не переводились, тем не менее нянька знал, что если наступят тяжелые времена, то ему придется хуже всех. Так почему бы тогда не подстраховаться?
Да и вообще, денег много не бывает. С каждым днем нянька находил все новые и новые источники прибыли.
Например, нашел он место, где дешево продавали битые сливы и бумажные веера, а потом тайком устроил для детей настоящее цирковое представление: жонглировал сливами и веерами. Однажды не только дети, но и взрослые, и прислуга почувствовали запах щербета. Во всех джезвах и чайниках готовилось лакомство, дети потихоньку потянулись за сладостями. Хозяйка дома, несмотря на всю свою проницательность, так и не смогла определить, кто это устроил.
Несмотря на то что Таир-ага не любил упускать прибыль, он вместе с тем нашел выход, как продавать некоторые вещи по дешевке или даже отдавать бесплатно.
Результатом домашней анархии было нанесение ущерба: купленную сегодня совершенно новую игрушку дети или ломали, или забрасывали в такой дальний угол, что не могли найти, и требовали новую. Каждое утро выметались и летели в корыто для отходов куча несгоревших спичек, заколки, иголки, карандаши и даже наперстки. Из открытых окон выбрасывали писчую бумагу, а женщины резвились в саду, бросая фундук и фисташки друг в друга. Хозяйка дома уже много раз говорила прислуге не оставлять обмылки в умывальнике, потому что это привлекает крыс, но все бесполезно.
Нянька никак не желал примириться с этим беспорядком. Каждый день он ворчал и, скрепя сердце, собирал выброшенные вещи, чистил и ремонтировал игрушки, снова складывал в коробок несгоревшие спички, расправлял и складывал выброшенную бумагу и конверты и потом продавал их снова, получая уже стопроцентную прибыль.
Самой большой проблемой для Таир-ага было обхитрить крыс и придать собранным обмылкам товарный вид. Однако он и тут нашел выход. Высушивая обмылки, он бритвой придавал им форму кубика, потом смешивал и формовал новое мыло. Если кто-то и обращал на это внимание и говорил: «Боже мой, нянька, что это за мыло?» — он отвечал: «Дорогой, это мыло просто поломалось на дне мешка, а мешок положили на грязное место, вот оно и испачкалось!»
Таир-ага настолько наловчился красить, ремонтировать, полировать и придавать новый вид сломанным и брошенным игрушкам, что не уступал в мастерстве какому-нибудь знаменитому игрушечнику. Хотя залатанные резиновые мячи, отремонтированные запчасти в металлических машинках и не были похожи на новые, свистки уже не свистели так, как раньше, но какая разница? Ведь эти сорванцы все равно поломают их снова.
Так как Гюльсум тайно дружила с нянькой, она помогала ему и в его тайной торговле. Ведь он все-таки был мужчиной и не мог зайти в любую комнату в доме. Если он сам не мог достать где-нибудь выброшенные вещи, то начинал просить об этом маленькую приемную девочку:
— Девочка, если найдешь где-нибудь сигарету, спичку, иголку, клади в карман и приноси мне… Иголки заворачивай в бумагу, чтобы они не потерялись. Но смотри, не лазай по шкафам и ящикам, это грех… Бери только то, что выбросят…
Поначалу Гюльсум отдавала все, что находила, няньке. Но со временем она стала тайком припрятывать то часть банта, то катушку ниток, то шерстяной пояс, который, как она полагала, очень подойдет Исмаилу.
Той осенью Сенийе, которой уже исполнилось пятнадцать, начала тайком от братьев курить. Иногда у нее заканчивались сигареты, и она звала Гюльсум.
— Давай-ка, Гюльсум… Возьми немного табака из маминой пачки и потихоньку принеси мне… Но если ты намекнешь об этом маме, я тебя убью, — говорила она.
Хозяйка дома сначала жаловалась: «Ребята, я будто одурела. Если раньше мне хватало пачки на три дня, то теперь я выкуриваю целую пачку за день». Однако вскоре она начала что-то подозревать и злилась.
— Кто-то запустил руку в мой табак, но кто? Ах, попадись он мне, — начинала говорить она.
Впрочем, когда Надидэ-ханым жаловалась на ловкого вора, укравшего ее сигареты, это еще больше подстегивало Гюльсум оттачивать свое мастерство.
Иногда ребята покупали на базаре такие опасные вещи, как складные ножики, вязальные крючки, патроны, фейерверки, а временами запускали руку в бабушкин комод и брали оттуда такие ценные или нужные вещи, как цепочку для часов, ключи, четки, швейную машинку. Поначалу хозяйка дома говорила «нельзя». Но разве эти проказники понимают добрые слова? «Хотим, хотим, почему нельзя?» — кричали они, падали на пол или начинали топать ногами. Что поделать, после такого шума женщина, не переносившая его, выполняла все, что требовали дети.
Гюльсум вменили в обязанность отбирать у детей замеченные у них опасные или нужные вещи хитростью или ловкостью:
— Я доверяю это тебе, Гюльсум… Они ведь все равно поиграют и бросят… Ты будешь потихонечку выкрадывать это у них и приносить мне… Хорошо, дочь моя?
Гюльсум начала испытывать какое-то странное наслаждение от этих краж. Как только дети просили у нее что-либо, она подходила к ханым-эфенди и говорила заговорщическим голосом:
— Дайте, милая ханым-эфенди… Ничего страшного… Через некоторое время я выкраду это у них и принесу вам.
Даже слуги заметили растущее день ото дня мастерство девочки. В соседском саду росли фисташковые, гранатовые, грушевые и инжировые деревья. Когда поспевали плоды, повар и слуга подсаживали Гюльсум на соседский забор, она тайком взбиралась на деревья и собирала плоды в подол своей юбки.
Постепенно из любителя Гюльсум превратилась в настоящего профессионала и совершенствовала свое мастерство изо дня в день. Она уже подумывала о работе с выгодой для себя. Во всяком случае, она нашла возможность время от времени отправлять Исмаилу посылки почтой. Что мешало ей брать вещи, лежащие в сундуках, под предлогом наведения там порядка? Поначалу она брала только носки и носовые платки. Но со временем становилась все увереннее в своей безнаказанности и воровала, а потом посылала брату детские брюки, рубашки, старые пелерины, ботинки и даже игрушки. Но этому еще можно было найти разумное объяснение, однако зачем могли бы понадобиться Исмаилу щипцы для завивки волос Сенийе, лимонные цветы, которые остались от свадебного наряда Дюрданэ-ханым, и позолоченные эполеты паши, понять не представлялось возможным.
Из-за постоянного беспорядка в доме воровство долго не замечали. Но однажды хозяйка дома каким-то образом почувствовала, откуда ветер дует. В праздничную ночь рождения пророка Мухаммеда Гюльсум, сложив в узелок несколько лепешек и конфет, решительно засобиралась домой с гулянья. В ту святую ночь, когда воры, бандиты и убийцы раскаиваются в своих злодеяниях, и раскрылось воровство, которое опекаемый совершал в доме благодетеля, дающего ему хлеб и соль.
Хозяйка дома кричала как безумная:
— Увы, эта оказалась такой же подлой, как и все остальные. Я больше не хочу, чтобы она жила у меня! Глаза бы мои ее не видели. У меня уже не осталось к ней чувств, она мне опротивела. Вышвырните ее прочь из дома. Что бы вы с ней ни сделали, меня уже ничем не удивишь!
Вмешались дочери и зятья. Как бы там ни было, Гюльсум вверил им Аллах. Не годится вот так выбрасывать ее на улицу среди ночи.
Средний зять Феридун-бей сказал:
— Дорогая теща, вы не беспокойтесь, предоставьте это мне… Я уже направлял на путь истинный ничтожества, подобные ей… С вашего позволения, я устрою ей хорошую взбучку.
Гюльсум вместе с ее узелком усадили на диван на первом этаже. Из узелка посыпались украденные вещи. По мере того как майор разгребал эту груду палкой, женщины кричали: «А, вот мои подвязки… Вот мои атласные тапки… Вот гребешок из камня, да ослепит Аллах ее глаза!» Старушка-кормилица вопрошала из глубины своей комнаты: «Ах, ради Аллаха… нет ли там моих желтых летних башмаков?»
Среди вещей нашлась и бумажная лира. После того как офицер поднял ее, он строгим голосом приказал девочке:
— Подойди сюда!..
Гюльсум поглядела на него исподлобья, но с места не сдвинулась.
Такое поведение разозлило Феридун-бея еще больше, чем воровство. Молодой майор сделал шаг в сторону девочки, схватил ее за шиворот и с легкостью поднял в воздух, будто перьевую подушку, потом немного потряс ее и, сказав «приготовься», поставил перед собой. Дети, которые немногим ранее легли спать, выскочили из своих спален, прямо босиком спустились вниз и замерли за стеклянной дверью. От радости они целовали друг друга и, расплющив о стекло носы, кричали, будто предвкушали спектакль в театре: «Сейчас Гюльсум будут бить». Они даже побили кормилицу, которая пыталась увести их наверх. Однако майор сказал тем же командирским голосом:
— Оставьте их… Это станет для них хорошим уроком. — Сейчас все бразды правления находились у него.
В семье Феридун-бей был приятным, тихим и смирным человеком. Женщины частенько подтрунивали над ним, иногда даже обижали его тонкую натуру: «Какой же вы офицер? Разве солдаты будут уважать такого вот деликатного человека? Ваши солдаты садятся вам на голову, не так ли?»
Какой же прекрасный случай представился ему, чтобы доказать всем, что он не тот человек, над которым можно бесконечно смеяться и так легко манипулировать!
— Быстро говори, что за деньги? Где ты их взяла?
Гюльсум снова не ответила… Она наморщила лоб, а ее глаза стали косить еще больше. Офицер снова поднял девочку за шиворот и резко встряхнул. Девочка совершенно растерялась и начала нести просто несусветную чушь:
— Я увидела одну ханым на улице, она сказала мне: «Возьми эти деньги, дочь моя, купишь себе конфет!», да еще и умоляла…
С дивана раздались крики. Кто сердился, кто хохотал в ответ на такую наглость.
— Какая-то ханым дала лиру…
— Да еще и умоляла…
— Давай-ка живи как все люди…
Феридун-бей испугался, что его серьезное предприятие превратится в фарс и завершится насмешками, поэтому он нахмурился и крикнул:
— Прошу вас не шуметь!
Тотчас наступила тишина.
Вот! Наконец-то он показал всем, как он умеет управлять и подчинять себе!
Допрос продолжился:
— Хорошо, откуда взялись эти рубашки, носки и носовые платки? Ну-ка, какая еще добрая женщина дала их тебе? Ты украла их, не так ли? Если начнешь отпираться, Аллах свидетель, я вышибу тебе мозги…
Феридун-бей замахнулся палкой, ожидая, что девочка начнет выгораживать себя. Конечно же, Гюльсум не думала, что может попасть в такую западню. Однако все пути к отступлению были закрыты. Сваленные в кучу вещи говорили сами за себя.
Девочка несколько раз кивнула и произнесла:
— Да, это я взяла.
Допрос был окончен. Однако Феридун-бей, несмотря на это, задал еще один вопрос:
— Как ты все это украла? Зачем?..
— Я собиралась отправить это Исмаилу! Исмаил очень беден…
Имя «Исмаил» будто вернуло всю ее смелость, и Гюльсум уже без страха смотрела в глаза офицеру. Когда она произнесла эти слова, ее глаза горели.
Действительно, с Гюльсум было больше не о чем разговаривать. Однако майор, постыдившись, молча ударил девочку, а также, постеснявшись окружающих, закричал:
— Ты начала воровать в столь молодые годы! Ты крадешь вещи у женщины, которая прижимает тебя к груди и называет «дитя мое», — и после этих слов начал ее бить. Поначалу были легкие удары палкой, но так как девочка не могла себя защитить, он не слишком рассердился. Испугавшись, как бы чего не вышло, свободной рукой он поднял ее в воздух и вертел, осматривая со всех сторон, как курицу, ища, куда ударить, чтобы было побольнее, но при этом обойтись без кровотечения и переломов.
При этом со стороны дивана до его ушей донесся звук, похожий на смешок: это значило, что женщин развеселили легкие побои, похожие на игру. Этот смех взбесил майора. Поначалу все и в самом деле походило на шутку, но постепенно удары становились сильнее. Майор и сам понимал, что пришло время остановиться, но никак не мог сдержать себя. В углу задрожала ханым-эфенди. Глубоко вздыхая, она корила себя: «Ах, наказание мое… Наказание мое… Зачем же ты берешь в приемные дети этих подлецов?» Спустя время звук ударов начал действовать на нервы и женщинам.
Однако первый крик донесся со стороны няньки. Как дети прилипли носами к витражам наверху, так и прислуга собралась у двери, ведущей на лестницу вниз. Нянька был впереди всех. Таир-ага услышал шум сквозь сон и прибежал босиком, успев накинуть только зипун на ночную сорочку. Он присел на корточки перед дверью. От холода начали болеть его застуженные почки, когда у него замерзала одна нога, он грел ее в ладонях и стоял на одной ноге, как утка. Несчастный сильно разволновался. При каждом звуке удара он тихо стонал: «О Аллах» — и без конца дотрагивался до бровей, глаз и носа, будто смешил кого-то. А его челюсти ходили ходуном, словно во рту он что-то остужал.
Из всех домашних только нянька мог пожалеть свою маленькую подругу, землячку и компаньона. Однако в данный момент время для этого было неподходящее. Над ним самим сейчас тоже нависла большая опасность. Если девочка вдруг проболтается и сообщит, что с помощью няньки отправляла посылки по почте, или об их тайной торговле в доме…
Таир-ага подумывал о том, чтобы пасть офицеру в ноги и умолять его, чтобы спасти Гюльсум: «О, господин… Она плохо поступила, так хоть ты не делай этого… Хватит уже», но никак не мог решиться. Но когда Феридун-бей закричал: «А ну-ка скажи, негодница… Конечно же, ты украла не только это. Что ты сделала с остальными вещами?» — старик не смог это вынести, вышел из себя и бросился в ноги офицеру.
— О, господин… Я буду вашей жертвой… Она еще ребенок, вали всю вину на меня… Если пожелаешь, побей меня вместо нее… Я годами заступался за женщин и детей! — начал плакать он.
Офицер со злостью оттолкнул его:
— Отойди, нянька… Не лезь не в свое дело!
Однако старик больше не мог сдерживаться — то ли от волнения, то ли от холода, который усилил боль в почках. Вдруг он стал словно готовая растянуться пружина: старик раздвинул ноги и начал мочиться прямо на диван. Это произвело эффект разорвавшейся бомбы. Феридун-бей отскочил на пару шагов назад. Женщины, визжа и подбирая юбки, бросились врассыпную кто куда, хозяйка дома смеялась: «Да ослепнут твои глаза, негодяй!», а дети толпились и кричали: «Смотрите все, нянька писает!» В конечном итоге урок морали и нравственности завершился комедией.
Поначалу Гюльсум очень стеснялась. Когда она подавала гостям кофе, то видела, как они вдруг замолкали при ее появлении и, переглядываясь, смеялись. Она краснела и старалась побыстрее уйти. Однако вскоре чувство стыда исчезло, и она даже усмехалась, словно речь шла о ком-то другом.
Впрочем, ходить к няньке по ночам у Гюльсум совершенно не оставалось времени. Теперь у нее появилась новая обязанность: помогать кормилице.
Старая кормилица Бюлента внезапно заболела и уехала домой. Недавно нанятая кормилица оказалась из числа беженцев из Флорины, звали ее Нефисэ.
Это была крупная, крепкая, как сосновый ствол, женщина. Семейный врач, который пришел ее осмотреть, сказал: «Слава Аллаху, у нее молока, как у коровы!» Между тем кормилица не только этим напоминала корову. Она оказалась на редкость ленивой, глупой и непонятливой женщиной.
Хозяйка дома, знавшая людей, с первого взгляда поняла, что та из себя представляет. Но найти другую не было возможности.
— Что поделать, хлопоты снова свалились на нашу голову, — сказала она. — По ночам я тоже буду следить за малышом. И Гюльсум немного поможет. Потому что для этой женщины дети не являются ценностью… Она где сидит, там же и спит… Вдруг забудет отнять грудь у ребенка, и он задохнется, или навалится на него во сне и раздавит.
Это было правдой. Нефисэ спала при каждом удобном случае. Да еще как! Стоило ей только задремать, как она тотчас начинала храпеть или издавать другие странные звуки, а ее рот постоянно был открыт.
Для нервных барышень, которые даже в самые тихие и спокойные ночи не могли уснуть и ворочались в своих постелях с боку на бок по меньшей мере полчаса, это казалось страшной и непостижимой загадкой. Даже Надидэ-ханым прислушивалась прямо-таки с суеверным страхом к храпу Нефисэ, а потом, смеясь, спрашивала у окружающих, как такое может быть.
Ханым-эфенди была права в том, что за кормилицей надо следить.
Даже когда та бодрствовала, на нее с трудом можно было положиться, что уж говорить о ночных часах!
Надидэ-ханым, не видя иного выхода, дежурила ночами вместе с Гюльсум и говорила девочке, чтобы поощрить ее: «Смотри, Гюльсум… Ты дитя дома… Бюлент твой брат. Ты же знаешь, как только его отнимут от груди, ухаживать за ним будешь ты. Ох, дочь моя, прошу тебя, только не усни…»
Гюльсум отвечала ей, радуясь, что ей доверили такое важное дело: «Хорошо, моя любимая ханым-эфенди. Вы ни капельки не беспокойтесь», — и устраивалась в большом кресле возле колыбели, поджав под себя ноги, придерживала пальцами слипавшиеся ото сна глаза и, как только возникал какой-нибудь шум, тихонько напевала колыбельную, чтобы показать, что не спит.
Какое-то время Гюльсум и хозяйка дома жили душа в душу.
Гюльсум, получившая от ханым-эфенди власть над кормилицей, начала приказывать ей, что и как ей делать. Однако это чрезмерное усердие обернулось против самой же девочки.
Кормилица догадывалась, что хозяйка дома относится к ребенку ростом с мизинец гораздо лучше, чем к ней. Но когда она по-настоящему осознала это, очень разозлилась. После этого она начала ненавидеть Гюльсум.
Ханым-эфенди полагала так: «Если кормилица не съест то, что захочет, ее молоко превратится в яд!»
Кормилица была настолько глупа, что даже не знала, какой сейчас день недели и который час, но в том, что касалось еды, она проявляла звериную хитрость и поэтому усердно поддерживала мнение ханым-эфенди: «Вчера ночью мне так хотелось халвы с орехами!», «Детские пяточки так похожи на яблоки!», «У нас кормящим женщинам дают мед, чтобы их молоко становилось таким же на вкус!» — говорила она и, придумывая разные предлоги, забивала едой свой шкаф.
Чтобы отомстить Гюльсум, кормилица начинала ныть: «Ханым-эфенди! Эта девочка крадет у меня еду. Конечно, ничего страшного. Однако у меня не будет молока!»
Проблема возникала из ничего. Надидэ-ханым смотрела то на кормилицу, то на Гюльсум и не знала, чью сторону принять. А Насифэ находила любой повод, чтобы ударить Гюльсум или вышвырнуть из своей комнаты. Но с другой стороны, Гюльсум была не тем созданием, которому можно верить.
Кормилица на этом не остановилась. «Хозяйка, эта девочка делает все мне назло, она раздражает меня. А если я рассержусь и побью ее, от нее мокрого места не останется…» — как-то высказала она.
Временами хозяйка дома, дабы лишний раз не злить громадную женщину, снова не видя иного выхода, начала обижать Гюльсум. Однажды, когда кормилица сушила детские пеленки, она пожаловалась, что Гюльсум толкнула ее в печь. «Я чуть не сгорела… Моя нежная душенька чуть не вылетела…» — причитала она. Ханым-эфенди не выдержала: «Ну уж, кормилица, ври, но не завирай. Разве Гюльсум сможет сдвинуть тебя с места?» — и засмеялась.
В ту минуту у Гюльсум словно выросли крылья. В первый раз в этом доме по отношению к ней поступили справедливо. Растерянными от радости глазами она долго смотрела на Надидэ-ханым. Девочке очень хотелось расцеловать ей руки. Но у нее не хватило смелости, и она сдержалась.
Поделиться книгой: