Помоги проекту - поделись книгой:
«Итак, я поступил в заводскую многотиражку, – читаем в сборнике «Соло на ундервуде». – Одновременно писал рассказы. Их становилось все больше. Они не умещались в толстой папке за сорок копеек…»
Но каковы были перспективы этой деятельности?
Вопрос, на который Сергей мучительно искал ответ.
Лев Лосев отвечал на него коротко:
«Никакой перспективы эта работа не дает. Из многотиражной газеты путь в лучшем случае шел в большую журналистику, а там уже было не отсидеться в окопе: нужно было бы всерьез писать о прелестях социалистического общества. В кругу Довлатова карьера профессионального журналиста не в почете – никто из молодых писателей к ней не стремится: цена относительного благополучия слишком высока. «Кодекс поведения» гораздо более жесткий, нежели у шестидесятников; черное пьянство и всякие иные формы морального разложения допускаются и даже приветствуются, участие в официозном паскудстве – клеймо».
Скорее всего, это понимал и Довлатов… А меж тем пропасть между миром, в котором вращалась Асетрина, и жизненными обстоятельствами, в которых оказался Сергей, росла. Более того, Довлатову представлялось, что, окунувшись с головой в то, что называется империей, заглянув ей в глаза, он так и не смог вынырнуть обратно, так и остался в тех дебрях, где чувствовал себя нужным, самодостаточным, сильным.
А здесь, в Ленинграде, ему приходилось довольствоваться вторыми ролями (как с двоюродным братом Борисом), заискивать перед звездными литературными ровесниками, носить по журналам рукописи и получать отказы, пользоваться любой возможностью, чтобы напомнить о себе не только как о балагуре, шутнике и собутыльнике Сереже Довлатове, но как о писателе.
Меж тем история с неслучившимся сборником «Горожан» получила свое неожиданное продолжение.
Один из организаторов литобъединения Борис Вахтин, писатель, драматург, философ, познакомил Сергея со своей мамой – Верой Федоровной Пановой, писателем, лауреатом трех Сталинский премий, а также со своим отчимом – писателем, участником войны Давидом Яковлевичем Даром (отец Бориса – Борис Борисович Вахтин, журналист, был расстрелян в 1938 году).
Пожалуй, как раз такого взвешенного, спокойного общения с умудренными опытом литераторами так не хватало Сереже именно в этот период его жизни.
Узнав о той ситуации, в которой оказался Довлатов после возвращения из армии, Вера Федоровна предложила Сергею работать ее литературным секретарем, и он, разумеется, согласился (Панова жила в знаменитом доме Ленэнерго на Марсовом поле, ее соседом был писатель Юрий Герман).
Участие в судьбе начинающего литератора принял и Давид Яковлевич.
Дело в том, что еще в 1948 году он организовал в Ленинграде при ДК Профтехобразования литературное объединение «Голос юности», которое в разные годы посещали Виктор Соснора и Александр Кушнер, Дмитрий Бобышев и Юрий Мамлеев, Глеб Горбовский и Владимир Марамзин.
Конечно, под свою опеку Дар взял и Довлатова.
Именно он в 1968 году пригласил Сергея в Дом писателей выступить на одном из литературных вечеров, организованных секцией молодых прозаиков СП Ленинграда.
Это было первое публичное выступление Сережи.
Людмила Штерн[10] вспоминала:
«– Сегодня я хочу представить вам Сергея Довлатова, – сказал Дар, раскуривая трубку. В душную комнату поплыл голубой запах капитанского табака. – Довлатов – мастер короткой формы. Он пишет уже несколько лет, но пока нигде не печатался, и это его первое публичное выступление. Подозреваю, что он очень волнуется. Поэтому я прошу вас сидеть тихо, не курить, – в зале раздались смешки и аплодисменты, – и не прерывать чтение остроумными репликами. Начинайте, Сергей.
Сережа открыл папку и перевернул несколько страниц. Сидя в первом ряду, я с удивлением заметила, как сильно дрожат у него руки.
– Я прочту вам несколько рассказов из моего военного прошлого. Я три года служил на Севере… впрочем, зачем я объясняю…»
Умение ничего не объяснять, не оправдываться. Умение выносить на суд читателя, редактора ли текст, который говорит сам за себя. Тут остается лишь, написав его, дать ему тем самым жизнь, полностью доверившись тому, что отныне он самоценен сам по себе, и, если его кто-то не принимает, это вовсе не означает, что он плох.
Урок, который должен выучить каждый начинающий прозаик, если, конечно он знает, чего хочет добиться в литературе.
Сереже Довлатову этот урок давался нелегко.
Из сборника «Блеск и нищета русской литературы»:
«Я начал писать рассказы в шестидесятом году. В самый разгар хрущевской оттепели. Многие люди печатались тогда в советских журналах. Издавали прогрессивные книжки. Это было модно.
Я мечтал опубликоваться в журнале «Юность». Или в «Новом мире». Или, на худой конец, – в «Авроре». Короче, я мечтал опубликоваться где угодно.
Я завалил редакции своими произведениями. И получил не менее ста отказов.
Это было странно.
Я не был мятежным автором.
Не интересовался политикой. Не допускал в своих писаниях чрезмерного эротизма. Не затрагивал еврейской проблемы.
Мне казалось, я пишу историю человеческого сердца. И все. Я писал о страданиях молодого вохровца, которого хорошо знал. Об уголовном лагере. О спившихся низах большого города. О мелких фарцовщиках и литературной богеме…
Я не был антисоветским писателем, и все же меня не публиковали. Я все думал – почему? И наконец понял.
Того, о чем я пишу, не существует. То есть в жизни оно, конечно, имеется. А в литературе не существует. Власти притворяются, что этой жизни нет.
При этом явно антисоветские книги издавались громадными тиражами. Например, произведения Бубеннова, Кочетова или Софронова. Это были книги, восстанавливающие читателей против советского режима. Вызывающие отвращение к нему.
Тем не менее их печатали. А меня – нет.
Наконец я совершенно разочаровался в этих попытках. Я уже не стремился печататься. Знал, что это бесполезно».
Для русской литературы и русского писателя тема насущная, подобная хроническому заболеванию, когда первые вспышки его повергают в отчаяние, на смену которому приходит неисцелимая депрессия, порой доводящая до беспробудного пьянства, сумасшествия или даже самоубийства.
В этой связи вспоминаются рассуждения Константина Николаевича Леонтьева из его сочинения «Мое обращение и жизнь на св. Афонской горе»: «Я ли не умел заинтересовать большинство читателей, обстоятельства ли сложились странно и невыгодно, не знаю; но если в течение 28 лет человек напечатал столько разнородных вещей в повествовательном роде и иные из них были встречены совершенным молчанием, а другие заслужили похвальные, но краткие и невнимательные отзывы, то что же он должен думать? Что-нибудь одно из трех: или что он сам бездарен, что у него вовсе нет настоящего художественного дара; или что все редакторы и критики в высшей степени недобросовестные люди; что даже те почитатели и друзья его, которые на словах и в частных письмах превозносят его талант, тоже недобросовестны и не честны или беззаботны по-русски в литературном деле; или, наконец, что есть в его судьбе нечто особое… Признавать мне себя недаровитым или недостаточно даровитым, «не художником» – это было бы ложью и натяжкою. Это невозможно».
Это как отказаться от самого себя.
Как выключить тормоз себялюбия.
Да, в таком случае силы и возможности станут беспредельными.
Но тогда ты перестанешь быть самим собой.
Это страшно.
Это неизбежно.
Неизбежность непаписанного…
С этими мыслями Сергей переходил Марсово поле, останавливался у цирка Чинизелли, курил.
Оказавшись на Рубинштейна, решал зайти в рыбный магазин.
Давно в нем не был.
Первое, что бросилось в глаза, – мраморная ванная со стеклянным окном-иллюминатором, в которой всегда плескались рыбы, носатые осетровые в том числе, была пуста.
«Видимо, всех выловили и съели, – сразу пришло в голову. – Дождались, когда уснут, взялись за рыбочистку, а голову и хвост сразу отрезали, только кот почему-то не шел, хоть и чувствовал, что его ожидает преизрядное угощение».
Кот прятался тем временем, выглядывал из-за шкафа, упиравшегося в потолок, дожидался, пока огромный, закрывавший тот же самый потолок своей головой человек не преодолеет нетвердой походкой длинный коридор коммунальной квартиры.
– Это ты, Сереженька? – звучало из приоткрытой двери.
– Да, мама, это я.
Неизбежность ненаписанного
Сережа, разумеется, предложил Елене вернуться в кафе «Север», но она отказалась, потому что торопилась по делам. Тогда попросил разрешения проводить.
«Хорошо, до остановки троллейбуса».
Шли неспешно.
Сережа, естественно, рассказывал о своих армейских приключениях, фонтанировал, был великолепен. Он так давно не выступал перед красивыми девушками.
Елена слушала, улыбалась и молчала.
Спустя годы Довлатов напишет: «Лена была невероятно молчалива и спокойна. Это было не тягостное молчание испорченного громкоговорителя. И не грозное спокойствие противотанковой мины. Это было молчаливое спокойствие корня, равнодушно внимающего шуму древесной листвы…
Разные у нас были масштабы и пропорции. Я ставил ударение на единице. Лена делала акцент на множестве. Это была не любовь. И тем более – не минутная слабость. Это была попытка защититься от хаоса. Мы даже не перешли на «ты»… А через год родилась дочка Катя. Так и познакомились..».
Да, вероятно, вот так и познакомились, в ожидании троллейбуса.
Елена Давидовна Ритман[11] их с Довлатовым встречу и знакомство описала следующим образом:
«Мы познакомились в троллейбусе. Сергей заговорил со мной, мы проехали две остановки, потом некоторое время шли по одной улице. Не доходя до Малого драматического театра, распрощались, – Сергей пошел домой, а я в гости к одному художнику… В течение трех лет мы случайно встречались на улице. Правда, происходило это довольно часто – ведь тогда вся молодёжно-вечерняя жизнь крутилась на Невском, все мы жили поблизости друг от друга. Однажды Сергей даже потащился со мной к моей приятельнице и очень уговаривал потом пойти с ним в гости, но я отказалась. Потом Сергея забрали в армию, он приехал в отпуск и пошел со своим задушевным другом Валерием Грубиным в кафе «Север». Там сидела и я с друзьями. Выхожу позвонить – и сталкиваюсь с Сергеем. Встреча оказалась роковой. С нее начались наши отношения. Правда, расписались мы, только когда он вернулся из армии…».
Здесь, впрочем, требуется уточнение. Не следует понимать последние слова Елены Давидовны буквально. Расписались Сережа и Лена только в 1969 году, то есть через четыре года после его возвращения из армии, потому как со своей предыдущей женой Асей Пекуровской Довлатов развелся только в 1968-ом.
Однако вернемся на троллейбусную остановку.
Елена поднялась на подножку, помахала на прощание рукой и прошла салон.
Конечно, договорились встретиться.
В таких случаях подобные договоры, как правило, выглядят проформой, обязательным завершением необязательной, мимолетной встречи.
Однако после возвращения Довлатова из армии они действительно встретились, и Сергей, по традиции, повел знакомить Елену с мамой.
Как ни странно, на сей раз Нора Сергеевна воздержалась от своих традиционных комментариев касательно новой подруги сына, а когда выяснилось, что Елена Давидовна имеет представление о корректорском деле, то, о чудо, предложила ей работать вместе с ней в типографии Володарского на Фонтанке, пригласив на должность подчитчика.
Как и Сережу когда-то…
Вместе с Леной они проработают тринадцать лет.
Начало совместной жизни было положено в крохотной комнатке, которую снимали в Автове. Однако, после того как у Сергея и Лены в 1966 году родилась дочка Катя, вернулись на Рубинштейна в коммуналку к Норе Сергеевне.
Елена вспоминала:
«Когда Сережа вернулся из армии, сразу стало понятно, что он будет заниматься литературой, к тому времени у него уже были написаны рассказы на армейском материале… Я думаю, осознание того, что он будет писать рассказы, пришло к Сереже в армии, хотя сначала он оттуда присылал отцу письма со стихами. После армии Сережа писал очень много и довольно быстро. Он старался использовать для этого любую возможность и писал даже в рабочие часы, если это удавалось. Постепенно, когда он уже становился профессиональным писателем, Сережа стал предпочитать работать утром».
Нормой для Довлатова было писать по рассказу в день и рассылать тексты в газеты и журналы. Таким образом, в неделю он отправлял до семи пакетов новых сочинений. Объем впечатляющий для человека, который совсем недавно начал пробовать себя на прозаическом поприще. Писал он легко и быстро, словно бы с радостью выпускал из себя воспоминания о зоне и ее обитателях на бумагу, словно бы хотел поскорей избавиться от них, как человек, прошедший войну и не могущий уснуть от взрывов и стонов, голосов мертвых и грохота канонады, творящихся в его бедной голове.
Вероятно, это была попытка вылечиться от всего этого кошмара.
Конечно, всякий раз, садясь к печатной машинке, Сергей все глубже и глубже заглядывал внутрь себя, стараясь извлечь какие-то новые подробности и детали, факты и эпизоды, которые уже сами по себе создавали атмосферу повествования.
Из повести Довлатова «Зона»:
«За окном каптенармус и писарь ловили свинью. Друзья обвязали ей ноги ремнем и старались затащить по трапу в кузов грузового автомобиля. Свинья дурно кричала, от ее пронзительных воплей ныл затылок. Она падала на брюхо. Копыта ее скользили по испачканному навозом трапу. Мелкие глаза терялись в складках жира…
Свинью волокли по шершавой доске. Борта машины гулко вздрагивали. Они были выкрашены светло-зеленой краской.
Шофер наблюдал за происходящим, высунувшись из кабины…
Свинью затащили в кузов. Она лежала неподвижно, только вздрагивали розовые уши. Вскоре ее привезут на бойню, где стоит жирный туман. Боец… ударит в сердце длинным белым ножом. Надрезав, он быстро снимет кожу, поросшую грязной шерстью. И тогда военнослужащим станет плохо от запаха крови…».
Сцена, врезавшаяся в память, – ругань, вонь, дурнота.
Средоточие мрачного повседневного быта, в котором существуют люди.
Те самые люди, которых не стоит будить, которые пристально наблюдают за вновь прибывшими в лагерь вертухаями, до одури пьют, дерутся, а без кастета или ножа на танцы в поселковый клуб не ходят.
В этом смысле проза Довлатова стояла в одном ряду с новым нуаром или депрессивным реализмом, как угодно, от Рида Грачева, Андрея Битова, Бориса Вахтина.
Из рассказа Рида Грачева «Машина»:
«Он спросил, почему у меня черные волосы, а у него белые. У него были настоящие белые волосы, и я сказал, что я не знаю, но что мне нравятся белые волосы. Тогда он сказал, что хочет будто меняться, и я сказал, что давай. Он взялся за мои волосы, и я сказал, что больно. Я взялся за его волосы, и он тоже сказал, что больно. Он потянул, и я потянул. Мы стали кричать, что нам больно, и стали тянуть за волосы. Я повернулся и увидел: машина! Я ему сказал, что машина, и чтобы он отпустил. Он посмотрел и увидел, что машина, и стал кричать, чтоб я отпустил. Я сказал, чтобы сначала он, он сказал, чтобы сначала я… Человек не хочет на нас наехать, у него такое лицо, что он не хочет, а колеса катятся – катятся– катятся, все гудит и гремит…
Тогда я его отпустил и вырвался, а он побежал за мной, и было: мимо колеса, гудит, гремит, темно, быстро мимо и сразу тихо… Я нагнулся посмотреть. Я думал, что будет красное, но красного там не было, а почему – то желтое, и рубашка спиной вверх, а ноги пятками вниз. Не страшно совсем».
Андрей Битов «Нога»:
«Он смело перекинул ногу и сел на бревно. И тут же понял, что сидит он плохо. Его кренит все сильнее, и он судорожно сжимает бревно, но все съезжает, съезжает на сторону. И тут – один миг – и он висит на руках, ноги болтаются – и он летит. Он подвернул ногу, когда падал, – это было очень больно. Но заплакал он от досады, что свалился, – не от боли. Сверху, придерживаясь за столб, смотрели ребята. Он сидел, обхватив ногу, раскачивался – баюкал ногу. На ребят он старался не смотреть – стыдился. Они съехали вниз.
– Что с тобой? – сказал первый.
Он хотел вскочить, сказать: ничего, ничего страшного. Вскочил – чуть не закричал от боли.
– Б-больно, – только и сумел сказать он…
Ему было стыдно… слезы всегда его подводили. От боли ведь он никогда не плакал. Только от обиды. Будто не он сам, а кто-то в нем плакал».
Из повести Бориса Вахтина «Летчик Тютчев. Испытатель»:
«– А почему у него одна рука?
Так спросил у бывшего солдата Тимохина старик-переплетчик, когда они возвращались домой по параболе через незнакомую улицу.
И бывший солдат Тимохин сказал:
– Дело прошлое, но, правду говоря, только ты, старик, не обижайся, потому что ты лично тут ни при чем, это верно тебе говорю, но было ранение – и доктор руку отрезал, только ты-то не обижайся.
Старик-переплетчик упал на радиатор и сказал такси:
– Поехали.
Его оттащили, так как он упал без очереди, а желающих имелось много. И потом была в жизни пауза, а еще потом в другой незнакомой улице старик-переплетчик весело говорил Тимохину:
– Граждане, милиционер, понимаешь, он мне ухо оторвал, сам посмотри.
И показывал ухо, которое было совершенно целое…»
Безусловно, это было сумеречное состояние, которое допустимо рассматривать как оборотную сторону бесконечного «оттепельного» веселья, когда в гудящей на Невском толпе вдруг становилось невыносимо одиноко, тоскливо ли, когда хотелось побыть одному, ни с кем не разговаривать, никого не видеть.
Просто сидеть взаперти и писать.
Или читать.
Такую возможность Сереже предоставила Вера Федоровна Панова, у которой он подрабатывал литературным секретарем.
Довлатов должен был приезжать к Пановой два раза в неделю и читать ей вслух книги (Вера Федоровна писала о себе: «Я, Панова Вера Федоровна, родилась 20 марта 1905 года в Ростове-на-Дону, умерла 20 июня 1967 года, когда меня поразил инсульт, лишивший меня возможности ходить и владеть левой рукой. Официальная дата моей смерти будет какая-то другая, но для себя я числю указанную дату..».).
Томас Манн, Франц Кафка, Ирвинг Стоун, Фицджеральд, Хемингуэй, Эрих Мария Ремарк, Хуан Гойтисоло, Сент-Экзюпери, Джойс – список был огромен. Кроме художественной литературы в него входили и сочинения по философии. Сергей признавался, что едва ли у него когда-нибудь дошли бы руки до этих книг.
А потом они обсуждали прочитанное, беседовали о литературе и не только о ней.
Из записных книжек Довлатова:
«Беседовали мы с Пановой.
– Конечно, – говорю, – я против антисемитизма. Но ключевые должности в российском государстве имеют право занимать русские люди.
– Это и есть антисемитизм, – сказала Панова.
– ?
– То, что вы говорите, – это и есть антисемитизм. Ключевые должности в российском государстве имеют право занимать ДОСТОЙНЫЕ люди…»
Или вот еще такое воспоминание:
«Был день рождения Веры Пановой. Гостей не приглашали. Собрались близкие родственники и несколько человек обслуги. И я в том числе.
Происходило это за городом, в Доме творчества. Сидим, пьем чай. Атмосфера мрачноватая. Панова болеет.
Вдруг открывается дверь, заходит Федор Абрамов.
– Ой! – говорит. – Как неудобно. У вас тут сборище, а я без приглашения…
Панова говорит:
– Ну, что вы, Федя! Все мы очень рады. Сегодня день моего рождения. Присаживайтесь, гостем будете.
– Ой! – еще больше всполошился Абрамов. – День рождения! А я и не знал! И вот без подарка явился…
Панова:
– Какое это имеет значение?! Садитесь, я очень рада.
Абрамов сел, немного выпил, закусил, разгорячился. Снова выпил. Но водка быстро кончилась.
А мы, значит пьем чай с тортом. Абрамов начинает томиться. Потом вдруг говорит:
– Шел час назад мимо гастронома. Возьму, думаю, бутылку «Столичной». Как-никак у Веры Федоровны день рождения…
И Абрамов достает из кармана бутылку водки».
Образ советского писателя – разгульного, удачливого, победоносно шествующего от одной публикации к другой, от одной книги к следующей, сильно пьющего, – разумеется, казался Сергею чрезвычайно привлекательным. Вероятно, находил это глупостью, даже ребячеством, но ему хотелось быть таким же, и он ничего не мог с собой поделать.
Друзья Довлатова отмечали, что Сережа был буквально одержим идеей стать профессиональным писателем. Именно поэтому он активно сотрудничал как журналист в разных газетах, безостановочно носил свои новые тексты в редакции, ему было абсолютно неважно, где публиковаться и с чем.
Главное – публиковаться, словно это было панацеей от всех его бед.
В результате ему даже удалось напечатать два своих рассказа: один в «Юности», другой в «Неве», а также появились публикации в журнале «Костер». Другое дело, что, уже оказавшись в Америке, он запретит переиздавать эти тексты. Видимо, понял, что эта неудержимая попытка стать профессиональным советским литератором его завела слишком далеко, и теперь за эти сочинения просто стыдно.
Поделиться книгой: