Помоги проекту - поделись книгой:
«К середине шестидесятых Сергей Довлатов не мыслит себе другой судьбы, кроме судьбы профессионального писателя. Блестящий устный рассказчик, красавец, гуляка, каждый день он встает в шесть утра и печатает на машинке рассказы. Тщательно правит, переписывает, подшивает в папку, показывает знакомым, с трепетом ожидает критических замечаний. Пытается пристроить свою прозу в журналы и издательства. Кое-что печатают в Москве, но на лицах ленинградских редакторов писатель Довлатов встречает лишь недвусмысленное желание поскорее избавиться и от него самого, и от его рукописей».
Причина такого презрительного отношения к молодому и, безусловно, талантливому писателю крылась в том, что он не был членом Союза писателей СССР, а брать на себя ответственность и печатать никому не известного автора, тем более с такими сомнительными (идеологически) текстами, никто не хотел.
Да и если бы рассказы Довлатова были рекомендованы к публикации, то они едва ли прошли бы сито цензоров из Горлита, потому как эстетика и стилистика Довлатова категорически не вписывались в этими же цензорами и установленные рамки.
Время послаблений для поступления в СП СССР (связанное с международным резонансом суда над Иосифом Бродским) безвозвратно ушло. Большинству ровесников и старших товарищей Сережи удалось вскочить в этот последний уходящий поезд. Довлатову же лишь осталось проводить его взглядом, стоя на платформе станции Чиньяворык железнодорожной линии Котлас – Воркута.
Как замечал Лев Лосев, «Сергей потратит еще много лет в тщетных попытках войти в советскую литературу с парадного входа». В попытках, которые в результате закончатся для него отъездом из страны, то есть покиданием на сей раз уже не периметра зоны, а периметра континента.
Асетрина 2
Но вернемся к событиям университетской бытности нашего героя образца декабря 1959 года. Все происходило тогда словно бы в каком-то мглистом питерском тумане, в забытьи, без мыслей о последствиях, когда существовало только
Итак, знакомство с Асей Марковной Пекуровской[9] под лестницей на филфаке ЛГУ.
Короткая беседа о достоинствах фокстерьера чистых кровей.
Спонтанное возникновение темы с переводом учебного текста с русского на немецкий.
Сам перевод.
Наблюдение за этой неприступной, загадочной, молчаливой, хладнокровной девушкой, не выпускающей из рук сигареты.
Внутренний возглас: «Конечно же, она – Асетрина!»
Обещание Аси дождаться Сергея, пока он отнесет перевод экзаменатору.
И она сдержала это обещание.
Из книги Аси Пекуровской «Когда случилось петь С.Д. и мне»:
«Если попытаться описать мое отношение к Сереже с первого дня нашего знакомства двумя словами, то словами этими должны быть: немое восхищение. Со временем утратив восхищение и досконально изучив Сережин театральный репертуар, я все же была далека от того, чтобы сделать шаг в сторону. Даже замышляя побег, что случалось с учащающейся периодичностью, мысль о побеге диктовалась не желанием избавиться от Сережи, а скорее необходимостью что-то изменить в порядке вещей, защититься от его тайных пыток, которые, по слепоте, не свойственной мне впоследствии, с Сережей как таковым не ассоциировались».
По сложившейся традиции, Сергей повел знакомить свою новую избранницу с мамой. Норе Сергеевне, что и понятно, Ася категорически не понравилась. Не отступая от своих правил, она сразу же дала ей ироническую (не без язвительности) характеристику, но Сережа, что называется, «не повелся» и проявил настойчивость, которая в марте 1962 года закончилась свадьбой.
Этот семейный обряд Асетрина описала тоже довольно саркастически: «На нашей свадьбе, сыгранной в ключе патриархально-поминальном… присутствовало несколько кем-то оповещенных гостей, включая Нору Сергеевну, захваченную, кажется, врасплох и с большим опозданием… Хотя брачной ночи по контракту не предусматривалось, в ритуал свадьбы был включен утренний променад по Невскому проспекту с необозначенной целью, которая, как известно, оправдывает средства. При встрече с первым же вступившим с ним в контакт знакомым Сережа театрально вскинул руки в направлении моей персоны и, улыбаясь своей чарующей улыбкой, произнес заготовленный для этого случая афоризм:
– Знакомьтесь, моя первая жена Ася, – тем самым оставляя за собой место на Олимпе новых пороков: – Я буду женат дважды, и оба раза счастливо».
По воспоминаниям друзей Довлатова, он был влюблен неистово, даже безумно, то есть так, как и подобает творческому человеку, примеряющему на себя образ литератора, прозаика и поэта.
Боязнь потерять Асю, в чем признавался сам Сергей, вдруг выявила в нем черты, о которых он раньше, вероятно, и не догадывался – он стал ревнив, подозрителен, назойлив, невыносимо заботлив. Постоянные сердечные муки доводили его порой до исступления, но при этом они были ему необходимы для поддержания внутреннего творческого экстаза, когда рутина повседневной советской жизни не просто отходила на второй план, а вообще превращалась в ничто. Эта болезненная, истерическая свобода виделась единственно возможный способом существования, все же остальное было предательством и компромиссом.
«Я без конца думал о (ней)… Жил без единой минуты равнодушия. А, следовательно, без единой минуты покоя. Я боялся ее потерять. Если все было хорошо, меня это тоже не устраивало. Я становился заносчивым и грубым. Меня унижала та радость, которую я ей доставлял. Это, как я думал, отождествляло меня с удачной покупкой. Я чувствовал себя униженным и грубил. Что-то оскорбляло меня. Что-то заставляло ждать дурных последствий от каждой минуты счастья»
В это время Довлатов окончательно бросил университет, совершенно не понимая, как в таком состоянии можно сидеть на лекциях, готовиться к семинарам по латыни или штудировать «Калевалу» в подлиннике.
Известен случай, когда Нора Сергеевна тайком от Сережи ходила к завкафедрой финно-угорской филологии, профессору Зинаиде Михайловне Дубровиной и со слезами просила помочь ее сыну. Но как тут поможешь, когда после этого разговора на кафедре Довлатов больше не появился? Он перевелся на русское отделение.
Дмитрий Дмитриев вспоминал:
«Я видел, что Сережа в нее был очень сильно влюблен и пользовался взаимностью. Но их любовь была основана на противостоянии и потому стала нелегким испытанием для обоих. Сережа очень ревновал Асю (она пользовалась большим успехом) и заставлял ее, в свою очередь, ревновать. Оба они мучились и переживали, хотя я не могу сказать, чтобы Сергей плакал у меня на плече. В этом смысле он был человек очень скрытный».
Однако Ася играла по другим правилам.
На сцены, которые ей закатывал молодой супруг, она реагировала холодно и надменно, всякий раз напоминая Сереже, что замужество – это его идея, что она человек абсолютно «небрачный», что ее никогда не интересовала семейная жизнь, что, наконец, она просто по-дружески уступила его настойчивой просьбе выйти за него.
Впоследствии Асетрина скажет так: «Он привёл делегацию во главе с Игорем Смирновым, которая пыталась объяснить, почему мне необходимо выйти за Довлатова. А поскольку мне было абсолютно неважно, выходить или не выходить замуж, и поскольку считалось, что Довлатов мною обижен (но я точно знаю, что никакой обиды я ему не нанесла), то я подумала: если ему это так нужно, выйду за него».
Затем страсти утихали, и они снова были вместе, поражая всех своей красотой, изяществом и стилем.
Однако проходило время, и безумие возвращалось.
Масла в огонь добавляла Нора Сергеевна, которая не уставала повторять, что подобный брак не может быть долговечным, и госпожа Пекуровская и ее сын не пара.
Также ситуацию осложняло и то обстоятельство, что к литературным опытам своего мужа Ася относилась скептически (кстати, поэтическое и тем более прозаическое творчестве Иосифа Бродского Ася Марковна тоже невысоко ценила). Да, она находила его человеком талантливым, незаурядным, ярким, но никак не писателем. Конечно, это задевало Сергея, и без того сообщая их непростым отношениям мучительного напряжения.
В конце концов произошло то, что и должно было произойти, – Асетрина сообщила Сереже, что уходит от него.
Все очень просто.
Пришла домой, тогда они жили вместе с Норой Сергеевной в коммуналке на Рубинштейна, и сообщила об этом.
– Я ухожу.
– Почему?
– Потому что полюбила другого.
– Этого не может быть!
– Может.
Тогда Сергей закрыл дверь комнаты, где происходило выяснение отношений, на ключ, достал из-за шкафа, видимо, специально припасенное к такому случаю ружье и взвел курок. По словам Довлатова, тема самоубийства его не прельщала на современном этапе, а вот убийство интересовало куда больше.
Очередные уговоры остаться и не уходить результата не дали, и тогда он выстрелил.
Читаем в книге Аси Пекуровской «Когда случилось петь С.Д. и мне»:
«Все это длилось вечность, после чего прогремел выстрел, и в одно мгновение мы оба оказались с головы до ног покрыты штукатуркой.
Первым, что я услышала, оправившись от шока, были шаги Норы Сергеевны, находившейся все это время на кухне. Из-за двери послышался ее голос: «Сережа, немедленно открой», – и ответный голос Сережи: «Ключ выпал в окно». Спустя некоторое время, в течение которого ни я, ни Сережа не произнесли ни звука, опять раздались шаги за дверью, и мертвую тишину нарушил звук поворачиваемого в замке ключа. На пороге появилась Нора Сергеевна, которая, не утруждая себя разглядыванием представших перед ней привидений, быстро приблизилась к Сереже и, встав на цыпочки, наградила его пощечиной».
Все в этой сцене, от начала и до ее завершения, соответствовало кинематографическим законам итальянского неореализма – Роберто Росселлини, Лукино Висконти, Джузеппе Де Сантис, который был хорошо знаком советскому зрителю.
Экспозиция – героиня сообщает, что уходит, потому что любит другого.
Завязка конфликта – герой не может в это поверить и хочет остановить героиню.
Саспенс – замкнутое пространство комнаты, заряженное чеховское ружье в шкафу, дрожащие руки и безумные глаза (крупно).
Кульминация – выяснение отношений с криками, угрозами и рукоприкладством.
Выстрел мимо цели.
Фарсовая развязка и непременная пощечина, которую получает главный герой от третьего персонажа сцены (в данном случае Норы Сергеевны), выступающего в роли своего рода третейского судьи.
А потом было бегство в Мурманск, куда улетел в изрядном подпитии, там продал пальто, чтобы купить билет в обратную сторону, затем возвращение в морозный Ленинград и слова: «Теперь боюсь идти в таком виде домой – мама испугается».
Испугается и спросит:
– Ты действительно продал свое пальто, Сережа? Ты будешь ужинать? – И прибавит: – Мой руки, проходи к столу.
Именно в это время вопрос об его отчислении из университета был решен положительно.
«В январе напротив деканата появился список исключенных. Я был в этом списке третьим, на букву «Д». Меня это почти не огорчило. Во-первых, я ждал этого момента. Я случайно оказался на филфаке и готов был покинуть его в любую минуту… На следующий день я прочитал фельетон в университетской многотиражке. Он назывался «Восемь, девять… Аут!». Там же была помещена карикатура. Мрачный субъект обнимает за талию двойку, которой художник придал черты распущенной молодой женщины.
Мне показали обоих – художника и фельетониста. Первый успел забежать на кафедру сравнительного языкознания. Второго я раза два ударил по физиономии…» —
Слухи о том, что Сергей «хочет записаться в армию» и идти служить в «войска НКВД» вохровцем на север, довольно быстро распространились по городу.
А ведь если бы застрелил тогда Асетрину из ружья, то вполне мог направиться по этому же адресу – Республика Коми, в качестве OOPа (особо опасный рецидивист, убийца).
Не привелось, слава богу…
Попытки Норы Сергеевны и Доната Исааковича как-то повлиять на ситуацию с отчислением сына из ЛГУ ничем не закончились.
И вот – утренний воркутинский прибывает на станцию «Чиньяворык» Княжпогостского района Республики Коми.
Построение прибывших срочников проходит тут же на разъезженной лесовозами привокзальной площади, а затем в колонне по двое начинается выдвижение к месту службы.
Мимо медленно, враскачку двигаются бараки путевых рабочих, паровозные колонки, уходящие за горизонт телеграфные столбы, ЖД-линии на лесобиржу и на лагпункт.
Как тут не вспомнить Николая Васильевича Гоголя – «в жизни все меняется быстро и живо… в один день, с первым весенним солнцем и разлившимися потоками».
Вот уже воистину!
Еще вчера, казалось бы, кипели эти шекспировские страсти в пределах Обводного канала, а теперь на рядового Довлатова глядят десятки рыбьих глаз, в которые тоже придется смотреть, не отрываясь, не зажмуриваясь, и видеть бельма, жидкие белесые ресницы, подрагивание век, на которых набито пороховое «не буди».
Сережа потом узнает, что для того, чтобы нанести такую татуировку, заключенному под веки загонялось «весло» – алюминиевая ложка, чтобы случайно не проколоть глаза иглой. Те, кто носили такую наколку, были, как правило, особо опасными рецидивистами, способными на все.
Дальнейшие детали эпического расставания Довлатова с Пекуровской можно обнаружить в переписке Сергея с отцом.
«Я не жалею о том, что ушел из университета, не жалею, что попал в армию, пусть хоть и в эти войска, даже, в конце концов, не жалею, что была Ася, только жалко, что время уходит и в результате нельзя сказать, что у меня была очень уж хорошая юность», – читаем в письме от 25 февраля 1963 года.
Время и расстояние, как известно, лечат.
Отсюда, с караульной вышки лагерного периметра многое виделось уже не таким вопиющим и неистовым, обиды забывались, а за истерики и скандалы было стыдно.
Конечно, Сергей писал Асе.
Она отвечала ему нечасто.
Рассказывала, что восстановилась в ЛГУ (во время пика конфликта с Довлатовым она отчислилась с вечернего отделения филфака, на котором училась, по собственному желанию), что серьезно занимается, что ни в чем его не винит.
Эти строки, конечно, вызывали бурю эмоций. «Я с ужасом убеждаюсь, что во всем виноват я», – повторял про себя неоднократно, а затем вновь и вновь вспоминал все подробности их разрыва, выстраивал их последовательно и приходил к убеждению, что развод неизбежен. Причем не как возмездие, а как акт примирения и взаимного уважения.
Разумеется, активную роль во всех этих событиях играла Нора Сергеевна.
Сережа писал отцу:
«Подозреваю, что мама специально не отдает «свидетельство о браке», чтоб Ася не захватила вероломно нашей фамилии. Хочу сказать, что я сделаю все для того, чтоб Ася не чувствовала никакой обиды на маму или на тебя, и на меня тоже. Это не «реставрация отношений», а попытка вести себя по-джентльменски. Я Асе написал письмо (короткое) о разводе, она не ответила.
Больше писать не буду, но обязательно пошлю новогоднюю открытку.
Мы все о разводе выясним сперва, а потом уже, переговорив с Асей, начнем действия… Одно время у мамы мелькнула мысль, что я раздумал разводиться с Асетриной. Это произошло из-за моего скверного характера, да и из-за маминого. Она, как ты догадываешься, стала обливать грязью мою супругу, приписывая ей даже уж такие качества, как сильный еврейский акцент.
Как всегда в таких случаях, я очень заверещал, т. к. я Асю, вообще-то, жалею…».
Однако постепенно эта жалость (к Асе и к самому себе) вперемешку с мучительными воспоминаниями становилась все менее существенной, менее объемной и болезненной. Все это уходило дальше и дальше, и даже когда Довлатов перевелся в Ленобласть (казалось бы, ближе к дому, ближе к месту недавних страданий и умопомрачительных событий), осколки прежней несчастной жизни, читай «несчастной любви», стали еще менее различимыми на фоне уходящего за горизонт леса и лагерной колючки, отрезавшей этот черный лес от земли.
В Ленинград Довлатов вернулся со странным чувством.
Об этом предельно точно сказал друг Сергея, прозаик Валерий Попов:
«Когда Сережа был в Коми, здесь его представляла его блистательная жена Ася, а потом в городе появился немножко задавленный армией Довлатов. Ничего особенного в нем тогда не наблюдалось, за ним довольно быстро утвердилась роль неудачника, увальня. Казалось, что он бежит в конце двадцатки. Предсказать его блистательный взлет было совершенно невозможно. Он писал какие-то средние рассказы на уровне фельетонов, что-то кому-то показывал».
Да, все изменилось безвозвратно.
Ася Пекуровская уже не была его женой (официально они разведутся только в 1968 году, а через два года у них родится дочка Катя), Сережа полностью выпал из литературной обоймы и безрезультатно пытался вписаться в нее вновь, а за спиной у него были три года советского лагерного ада, которые не могли не изменить его характер, да и мировоззрение в целом.
Приглашение в литературную группу «Горожане» пришло как нельзя кстати, однако опубликоваться в рамках этого неофициального литературного объединения так и не удалось.
И тогда Довлатов принимает решение – он выходит на работу в многотиражную газету Кораблестроительного института «За кадры верфям» (статью о тунеядстве в те годы никто не отменял). При этом мысль вернуться в университет не оставляет его, и тогда же он пишет заявление на имя декана факультета журналистики, профессора А. Ф. Бережного.
«В 1962 году я был отчислен по собственному желанию с третьего курса филологического факультета и призван в ряды Советской армии. После демобилизации в 1965 году я был восстановлен на заочном отделении филфака. Я работаю в редакции многотиражной газеты, хочу стать профессиональным журналистом и приобрести специальность на факультете журналистики. Я прошу перевести меня на второй курс факультета журналистики и заверяю деканат в том, что все задолженности будут мною ликвидированы в максимально короткий срок. С. Довлатов».
Получает положительный ответ, но 27 мая 1968 года история повторяется – студента Довлатова Сергея Донатовича отчисляют с третьего курса заочного отделения факультета журналистики за неуспеваемость и систематические прогулы.
На этом была поставлена точка в университетской эпопее Сережи.
А его «свирепый» (кстати, это он сам так говорил) замысел попытаться поступить в Литературный институт имени Горького в Москве так и остался замыслом, со временем совершенно растерявшим всю свою «свирепость» и актуальность.
Итак, работа в ведомственной многотиражке.
Круг очерченных перед штатным корреспондентом Довлатовым задач был таков – писать о Кораблестроительном институте, о студенческой жизни, о выступлениях ректора, о профсоюзных и партийных собраниях, о работе подшефных подразделений, наконец, о трудовых успехах и буднях.
В целом, как видно, работа достаточно необременительная, вполне позволяющая писать для себя.
Поделиться книгой: