Помоги проекту - поделись книгой:
В этом смысле Иосифу повезло.
Попав в разряд тех, кого охраняют, он отделался легких испугом. Известно, что в условиях содержания расконвоированного высланного тов. Бродского допускалось посещение осужденного родителями и друзьями, а также переписка, передача ему посылок и краткосрочный отпуск в Ленинград. За полтора года ссылки в Ленинград он выезжал четыре раза.
Скорее, это была не ссылка, а высылка.
В пенитенциарной системе ссылка трактуется как «удаление осужденного из места его жительства с обязательным поселением в определенной местности», тогда как «высылка состоит в удалении осужденного из места его жительства с запрещением проживания в определенных местностях». Высылка стоит в градации наказаний ниже ссылки (после нее идут уже «исправительные работы без лишения свободы»). Высылка, как и ссылка, «может быть назначена преступникам, общественно опасная деятельность которых облегчается нахождением их в определенной местности, где они имеют устойчивые преступные связи либо могут способствовать совершению преступлений другими лицами. Цель высылки (ссылки) – прервать эти связи».
При отбывании срока в Норинской Иосифу Александровичу было дозволено заниматься литературной работой – писанием стихов и переводами. Его публиковали в эмигрантских периодических изданиях – «Новое русское слово» (Нью-Йорк), «Посев» и «Грани» (Франкфурт-на-Майне), а в 1965 году в Коношской районной газете «Призыв» в рубрике «Слово местным поэтам» даже были напечатаны два стихотворения Бродского «Трактористы на рассвете» и «Осеннее».
Нет, у Сережи Довлатова все было не так.
И это при том, что он не был тем, кого охраняют, он сам охранял. Хотя порой мысль о том, что сидит именно он, вне всякого сомнения, посещала его.
Все происходило так, как и должно было происходить согласно Уставу гарнизонной и караульной служб.
Чистка оружия.
Заступление в караул.
Доклад начкару (начальнику караула).
Конвоирование заключенных к месту работы.
Самоподготовка.
Ленинская комната.
Наложение взысканий.
Объявление благодарностей.
Снова чистка оружия.
Снова заступление в караул.
А еще драки со старослужащими, зеками и вольнаемными, гибель заключенных и сослуживцев, запои начальства и бесконечная зима. Понятно, что последние пункты Уставом предусмотрены не были, но именно они и составляли парадоксальный смысл жизни на зоне, именно они диктовали законы взаимодействия «вохр
Отставной ленинградский студент, а по совместительству еще и боксер, оказался нужен и тем, и другим.
Служил штабным писарем и караульным на вышке, конвоировал заключенных и осужденных бывших сослуживцев, договаривался с «химиками», занимался культмассовой работой, заступал контролером без оружия в контролируемой зоне.
Здесь начал писать стихи.
Вот одно из них:
Впрочем, этот и другие поэтические опыты своего дорогого племянника сурово раскритиковала Маргарита Степановна Довлатова(известный ленинградский редактор) – мать Бориса..
Валерий Попов[8] пишет:
«Крепким ударом для него стал негативный отзыв о его стихах «тетки Мары». К ее замечаниям внимательно относились многие знаменитости, включая маститого и самоуверенного Алексея Толстого. Кроме того, она вела самое известное в городе литературное объединение, в котором, кстати, занимался Виктор Конецкий и потом очень ее благодарил. И вот – разгромный ее отзыв о стихах племянника Сергея. Не оценила ни его образов, ни юмора, ни рифм. Так куда ж податься бедному Сергею, если родная тетка, к тому же прямо причастная к созданию литературной жизни в родном городе, не слышит его?»
Еще один вопрос, на который Сереже нужно было найти ответ, а искать его в поселке Чиньяворык было более чем непросто.
Ленинградская жизнь, что и понятно, не отпускала, ведь рано или поздно в нее предстояло вернуться. Довлатов понимал это, хотя теперь многое он видел по-другому, пройдя и пережив такое, что никому из столичных литераторов и не снилось. Эмоции обуревали, конечно, – хотелось плюнуть на все эти писательские коллизии, на эту подковерную борьбу за место под литературным солнцем Ленинграда, писать так, как считаешь нужным, пренебрегая мнением пусть даже самых близких и уважаемых людей. Но при таком раскладе рисковал стать «великим писателем земли Коми» (о том, чтобы стать ВП земли Псковской, мы уже говорили), так и остаться автором для друзей с зоны. Неизбежность компромисса надвигалась, как туча на низком северном небе.
Впрочем, и в Питере ведь тоже небо северное.
Для себя Довлатов принял такое решение – все фиксировать, записывать, запоминать, напитываться состоянием, которое потом уйдет, настоится и превратится в книгу, которой еще не было, потому что Солженицын и Шаламов писали о другом.
Они писали о политике.
Он напишет о жизни.
А саму жажду писать утолять сочинением писем друзьям и родственникам.
Довлатов вспоминал: «Осенью 62-го года меня забрали в армию, я оказался в Республике Коми, служил в тайге, да еще и в охране лагерей особого режима, но зато я чуть ли не каждый день получал письма от моих родителей, от старшего брата и нескольких близких друзей, и эти письма очень меня поддерживали в тех кошмарных условиях, в которые я попал, тем более что почти в каждом из них я обнаруживал рубль, три, а то и пять, что для советского военнослужащего истинное богатство».
Особой главой этой лагерной переписки стали письма Сережи и Доната Исааковича.
Отца и сына.
«Письмо отцу» Франца Кафки.
Нечто подобное…
Прочитаем некоторые из них:
«Должен сообщить тебе одно удивившее меня наблюдение над собой. Дело в том, что я значительно больше скучаю здесь без вас с мамой и без моих товарищей, чем без дам. Я никак этого не ожидал.
И еще я понял, как я люблю Ленинград. Я никогда больше не уеду из этого города. Нас здесь много, ленинградцев. Иногда мы собираемся вместе и говорим о Ленинграде. Просто припоминаем разные места, магазины, кино и рестораны. Кроме того, ленинградцев очень легко отличить от других людей…
Я скажу, не хвастая, что стихи очень нравятся моим товарищам.
Раньше я тоже очень любил стихи и изредка писал, но только теперь я понимаю, насколько не о чем было мне писать. Теперь я не успеваю за материалом. И я понял, что стихи должны быть абсолютно простыми, иначе даже такие Гении, как Пастернак или Мандельштам, в конечном счете, остаются беспомощны и бесполезны, конечно, по сравнению с их даром и возможностями, а Слуцкий или Евтушенко становятся нужными и любимыми писателями, хотя Евтушенко рядом с Пастернаком, как Борис Брунов с Мейерхольдом…
Пойми, Донат. Я совершенно искренне говорю, что я не только не считаю себя поэтом… но даже не думаю, что это дело будет со мной всю жизнь. Просто сейчас стихи меня выручают, и еще они нравятся ребятам.
И вот еще что. Я ручаюсь за то, что даже в самых плохих стихах нет ни капли неправды, неискренности или неправдивых чувств. Если что-то тебе покажется жестоким – так мы имеем на это право… правда в этих стишках проверена не одним мной, многими людьми, из Вологодской области, из Пскова, из Архангельска, в основном с 4-классным образованием…
В течение трех дней я не писал тебе по той неприятной причине, что сидел на гауптвахте за избиение ротного писаря. Не побить его я не мог, и начальство понимало, что я прав, но, для порядку, намотали мне двое суток. Сидеть было весело… вся рота относится ко мне великолепно, все время просовывали мне под дверь папиросы и печенье, т. к. на «кичке» скверно кормят и нельзя курить… при этом они распевали песню:
Часто думаю о том, что я стану делать после армии, это, вообще-то, хороший признак, но ничего не придумал пока. Может быть, я и мог бы написать занятную повесть, ведь я знаю жизнь всех лагерей, начиная с общего и кончая особым, знаю множество историй и легенд преступного мира… но пока я живу себе, смотрю, многое записываю, накопилось две тетрадки. Рассказывать могу, как Шахерезада, три года подряд…
Мама в одном из писем усомнилась в том, что я не пью водку. Объясни ей, что мы живем в лесу, в 12 км от ближайшего населенного пункта, да и тот невелик, вроде Комарова, даже поменьше.
У нас, правда, имеется ларек, но в нем нет спиртных напитков. Конечно, приложив старание и затратив много энергии, можно раздобыть бутылку водки, но на это идут только фанатики.
Другое дело, что к нам поступают из лагеря наркотики, но я их по разу попробовал и решил, что это мне ни к чему.
Стихов я не пишу уже давно…
Недавно у нас был зачетный лыжный кросс, недели две назад, и я без труда уложился в норму ГТО – 2 ступени. Это не ахти как шикарно, но я ведь до армии ни разу в жизни не вставал на лыжи… кроме того, я, например, умею делать все северные хозяйственные работы, связанные с дровами, – пилить, колоть и т. д. Еще в Чиньяворыке я однажды на спор расколол за день более 4-х кубов березовых дров.
Могу за 10–15 минут срубить толстую сосну».
Перед нами эпизоды из той жизни, о которой, не окажись он во внутренних войсках, Сережа Довлатов никогда бы не узнал. Это был целый мир, и он был ужасен – в нем «дрались заточенными рашпилями, ели собак, покрывали лица татуировкой и насиловали коз… в этом мире убивали за пачку чая».
От этого мира можно было отвернуться, делая вид, что его нет, но можно было и взглянуть в его неподвижные рыбьи глаза. Смотреть, не отрываясь, и видеть бельма, жидкие белесые ресницы, подрагивание век, на которых было набито пороховое «не буди».
Весной 1963 года стараниями Доната Исааковича Мечика Сергей Довлатов был переведен из Коми АССР в систему ИТЛ (исправительно-трудовые лагеря) Ленинградской области. Известно, что руку к этому переводу приложил старинный друг Доната, народный артист СССР, лауреат четырех Сталинских премий Александр Федорович Борисов.
Здесь, почти за две тысячи километров от Чиньяворыка, было все то же самое – те же зэки, тот же лагерь, те же часовые на вышках, та же колючка, тот же периметр, но близость дома (все-таки Ленобласть) сказывалась, чувствовалось дыхание дома.
А значит, империя не так уж и безгранична, и континент, открытый Петром I, где-то да заканчивается. Другое дело, что это «где-то» у каждого, живущего на этом бескрайнем пространстве, свое. Иначе говоря, этот предел каждый устанавливает для себя сам – деревенская околица, окружная автодорога, государственная граница.
Но важнее, и это Довлатов понял, служа надзирателем в еще совсем недавней системе ГУЛАГа, та внутренняя грань, которую можно или нельзя переступить, шагнуть в вечность или сгнить в штрафном изоляторе. Причем эта грань двигается в зависимости от обстоятельств, времени, места, психического состояния.
Из письма отцу:
«Непреодолимая трудность нашего строя заключается в том, что он требует от людей того, что несвойственно вообще человеческой природе, например, самоотречения…
Возникает вопрос, чем тогда объяснить примеры героизма, полного отречения от себя и пр.
Все это существует. Когда я был на севере, то видел, как мои знакомые, нормально глупые, нормально несимпатичные люди совершали героические поступки. И тогда я понял, что в некоторых обстоятельствах у человека выключается тормоз себялюбия, и тогда его силы и возможности беспредельны. Это может случиться под воздействием азарта, любви, музыки и даже стихов. И еще в силу убеждения, что особенно важно».
Увольнительные в Ленинград теперь стали частью армейского быта Довлатова.
Вот он молодцеватый, опрятный, отчасти имеющий вид залихватский, шагает по Литейному.
Сияет, разумеется.
И начищенной бляхой в том числе.
Всматривается в лица встречных прохожих.
Девушки, разумеется, прекрасны.
Они улыбаются ему, и он улыбается им в ответ.
Ощущает себя эдаким линкором, идущим на всех парах по хорошо известному ему еще с детства фарватеру.
О чем только не думал в ту минуту Сережа: о том, что, когда демобилизуется, будет обязательно снова поступать в ЛГУ, даже предпримет, разумеется, авантюрную и «свирепую» попытку и подаст документы в Литературный институт в Москву, ликовал оттого, что теперь он знает, о чем ему писать. А вот как это делать, он постигнет опытным путем. Итак, решение принято окончательно и бесповоротно. Об этом Сергей, кстати, сообщил отцу – «я уже, кажется, писал тебе, что не рассчитываю стать настоящим писателем, потому что слишком велика разница между имеющимися образцами и тем, что я могу накатать. Но я хочу усердием и кропотливым трудом добиться того, чтоб за мои стихи и рассказы платили деньги, необходимые на покупку колбасы и перцовки. А потом, я не согласен с тем, что инженер, например, может быть всякий, а писатель – непременно – Лев Толстой. Можно написать не слишком много и не слишком гениально, но о важных вещах и с толком».
Затем линкор «Довлатов» выполняет разворотный маневр и выходит на Невский.
Каждый метр этого пространства Сережа знает наизусть, потому что каждый из них связан с тем или иным эпизодом из его прежней жизни.
Останавливается рядом с кафе «Север», также известном в народе как «Норд». В годы
А вот теперь на Невский, 44, прибыл ефрейтор внутренних войск, будущий прозаик Сергей Довлатов.
В дверях несколько замешкался, пропуская миловидную девушку, лицо которой показалось ему знакомым. И лишь когда зашел внутрь, вдруг вспомнил, где видел ее раньше – ну конечно, еще до армии несколько раз ездил вместе с ней в троллейбусе, выходили на одной остановке, но тут их пути расходились – Сережа шел домой, а она в противоположную сторону. Выбежал из кафе, догнал, извинился за дерзость, напомнил об этих поездках, она улыбнулась. Узнала, конечно, еще бы не узнать такого гиганта.
Сережа представился.
Она назвала свое имя – Елена…
В 1965 году Довлатов демобилизовался и наконец смог покинуть периметр.
Город встретил его в свойственной для себя манере – прохладно.
За три года, которые Сергей отдал ИТЛ МВД СССР, здесь многое изменилось.
В частности, сформировалась и заявила о себе целая плеяда молодых талантливых литераторов – Иосиф Бродский, Евгений Рейн, Анатолий Найман, Виктор Соснора, Андрей Битов, Борис Вахтин, Рид Грачев, Валерий Попов. Войти в их ряды на правах человека, прошедшего советский лагерный ад и пишущего об этом, не удалось. Бродский заметил тогда, что Довлатов, вернувшийся из армии, напоминал Льва Толстого, пережившего Севастополь, «со свитком рассказов и некоторой ошеломленностью во взгляде».
Очень точно подмечено – ошеломленность.
Сережа просто не мог совместить жизнь
Опять же, он был поражен тем, что, встретившись со старыми друзьями, не смог найти с ними общего языка. «Возник какой-то психологический барьер. Друзья кончали университет, серьезно занимались филологией. Подхваченные теплым ветром начала шестидесятых годов, они интеллектуально расцвели, а я безнадежно отстал. Я напоминал фронтовика, который вернулся и обнаружил, что его тыловые друзья преуспели. Мои ордена позвякивали, как шутовские бубенцы.
Я побывал на студенческих вечеринках. Рассказывал кошмарные лагерные истории. Меня деликатно слушали и возвращались к актуальным филологическим темам: Пруст, Берроуз, Набоков…», – читаем в книге Довлатова «Ремесло».
При том что все они были практически ровесниками, Сергей снова чувствовал себя младшим братом, который ждет, когда старший брат обратит на него внимание и даст ему слово.
И это случилось, он дождался.
Его пригласили в группу прозаиков «Горожане», созданную Борисом Вахтиным, Игорем Ефимовым, Владимиром Губиным и Владимиром Марамзиным. Попытка издать коллективный сборник тогда не увенчалась успехом, однако по-отдельности члены группы публиковались.
За исключением Довлатова.
В своей статье «Русский писатель Сергей Довлатов» эссеист и поэт Лев Лосев писал:
Поделиться книгой: