Помоги проекту - поделись книгой:
Дмитрий Николаевич Дмитриев, одноклассник Сережи, вспоминал:
«Я думаю, он выбрал филфак под влиянием Норы Сергеевны. Она долгое время работала корректором и неотступно следила за грамотностью не только на работе, но и в повседневной жизни. Она всегда строго следила за тем, чтобы мы не делали речевых ошибок. Почему он выбрал финское отделение? Наверное, тогда, в отличие от сегодняшнего дня, туда был меньше конкурс…
Я не помню, чтобы он особенно занимался в эти годы. Сережа всегда много читал, но я никогда не видел его корпящим над учебниками финского или еще какого-то другого языка. По-моему, все это проходило мимо него… филология как наука, а тем более экзотическая финская филология, его совершенно не интересовала. При мне он ни разу не произнес ни одной фразы по-фински. Правда, помню, однажды он пришел ко мне на работу, взял рупор и стал дурачиться: произносить какие-то бессмысленные тексты, имитируя английский и французский. Это было очень эффектно, артистично. Не зря он учился на филфаке!»
Оказавшись в университетских стенах, Сережа, пожалуй, впервые почувствовал, что такое вольное течение времени, когда ты свободен от ежедневной рутины и полностью предоставлен сам себе. Разумеется, посещение лекций и семинаров, особенно таких, как история КПСС, оказалось делом совершенно факультативным, ненормированным и зависящим от твоего настроения. В университет хотелось приходить за чем-то совсем другим – за атмосферой, за общением, за особым состоянием величественных интерьеров бывшего дворца Петра II, построенного по проекту Доменико Трезини.
Довлатов писал:
«Корпуса университета находились в старинной части города. Сочетание воды и камня порождает здесь особую, величественную атмосферу. В подобной обстановке трудно быть лентяем, но мне это удавалось.
Существуют в мире точные науки. А значит, существуют и неточные. Среди неточных, я думаю, первое место занимает филология. Так я превратился в студента филфака».
Однако довольно скоро на смену романтической эйфории и видению себя человеком, оказавшимся в горних гуманитарных сферах, пришла «свинцовая мерзость» студенческой жизни – экзамены, зачеты, пересдачи, «хвосты», вызовы в деканат и ректорат. Это была та реальность, с которой приходилось мириться, принимать ее, в противном случае отчисление, и без того нависавшее дамокловым мечом, становилось неотвратимым.
Думать об этом не хотелось…
Тогда же начались блуждания Довлатова по факультету – то он оказывался на русском дневном, то на русском вечернем, то на славянском отделениях.
Искал себя?
Не исключено.
Зимнюю сессию Сережа еще кое как преодолел, но вот летняя стала Рубиконом, перейти который без потерь не удалось. Пересдачи ушли на осень, следовательно, настроение был безнадежно испорчено, ведь штудии пришлось продолжить в то время, когда все приличные студенты уже отдыхали.
Из повести Сергея Довлатова «Филиал»:
«В университете я быстро ощутил себя чужим. Студенты без конца распространялись о вещах, не интересовавших меня… К преподавателям я относился с любопытством, но без должного уважения. Вряд ли кто-то из них меня запомнил… Университет (считавшийся самым лучшим местом в городе) оказался недостоин меня! Скука невыносимая, уровень жалкий!… Короче, я пропускал одну лекцию за другой. Лучше всего, таким образом, мне запомнились университетские коридоры. Я помню тесноту около доски с расписаниями. Запах тающего снега в раздевалке. Факультетскую стенгазету напротив двери. Следы бесчисленных кнопок на ее загибающихся уголках. Отполированные до блеска скамьи возле фотолаборатории. Примерно к двенадцати здесь собираются окрестные лентяи. Мы говорим о литературе и разглядываем пробегающих мимо девиц. У нас есть свобода и молодость. А свобода плюс молодость вроде бы и называется любовью».
На втором курсе проблемы с успеваемостью приняли угрожающий характер, и студент Довлатов оказался на грани отчисления.
Понятно, что Нора Сергеевна негодовала.
Ее план относительно собственного сына, которого она видела филологом-интеллектуалом, вполне вероятно, кандидатом наук (по меньшей мере), не срабатывал. Будучи натурой экзальтированной, она произносила громкие и весьма эмоциональные речи, призывала сына взяться за ум, заняться учебой, перестать шляться по гостям и прогуливать.
Однако сын ее не слышал, потому что это был уже не прежний школьник Серёженька Мечик.
Вполне возможно, что в язвительно-остроумных ответах и отстраненно-надменном поведении сына Нора Сергеевна узнавала саму себя. Сергей был корректен и уважителен, но, уже вкусив новой свободной жизни, шел своей дорогой, по крайней мере, той, о которой долгими коммунальными вечерами говорили гости его мамы. Дорогой барственного сибарита, привыкшего срывать аплодисменты по любому поводу.
Творческий человек, а Сережа, безусловно, подсознательно причислял себя к творческими людям, должен быть свободен, нетрезв и безумно влюблен.
Казенщина жизни советского студента, как мы видим, не вписывалась в этот тестамент.
Ей просто там не было места!
Итак, после очередного академического провала Довлатов бредет по коридору дворца Петра II, малолетнего самодержца, умершего от оспы.
Антагонизм роящихся в голове мыслей обескураживает.
С одной стороны, очередного выяснения отношений с мамой, уверенной в том, что он лентяй (и справедливо уверенной, следует заметить), не избежать, и это печалит, тяготит, а вопрос «Ты что, глупей других?» дезориентирует однозначным на него ответом – «Да».
С другой стороны, уверенность в том, что выбор филологической науки был ошибкой, превышает все мыслимые и немыслимые сомнения. «Увы, пойти путем Бахтина, Реформатского, Гуковского или Будагова – не мое». Быть литератором, писателем, в конце концов, вовсе не означает быть лингвистом или литературоведом. Пушкин и Достоевский не были профессиональными филологами.
И, наконец, последнее. Главное – сделать внутренний выбор, невзирая на давление мамы, обстоятельств, деканата, комсомольской организации и райвоенкомата.
Вот с этой кашей в голове, потому как мысли роятся, перебивают друг друга, претендуя на первенство, Сережа спускается по мраморной лестнице.
Дойдя до первого этажа и усмехнувшись про себя: «Ну вот и совсем опустился», направляется к выходу из корпуса, однако боковым зрением замечает девушку, которая сидит под лестницей на подоконнике и курит.
Сам не зная почему, останавливается, резко поворачивается, словно передумал покидать филфак, не получив того, ради чего он вообще сюда поступал, и подходит к ней.
Смотрит на нее – высокую, стройную, в голубой импортной кофточке, отрывающей шею, на тени, что лежат возле хрупких ключиц.
– Девушка, простите, – начинает импровизировать Сережа, – а вам не нужен ли фокстерьер чистых кровей?
– Фокстерьер у меня уже есть, – задумчиво отвечает курильщица, не отрываясь от окна, – а вот в трех рублях сильно нуждаюсь.
– Не вижу препятствий, – с изрядным искательством звучит в ответ, – меня, кстати, Сергеем зовут.
– А я – Ася.
– Ну что ж, будем знакомы.
Разговор, начавшийся столь непринужденно, постепенно обретает черты деловой студенческой беседы. Выясняется, что Довлатов должен сдавать немецкий, а он в нем «ни в зуб ногой», не может перевести текст, хоть умри. Ася неожиданно предлагает свои услуги, так как весьма недурно владеет языком Гете и Шиллера.
Она открывает учебник.
Сергей смотрит на ее сосредоточенное лицо, на ее поджатые губы.
Затем переводит взгляд на окно.
За ним видна проколотая буксирами Нева, в которой, как и в мраморной ванной на Рыбинштейна, как и в Фонтанке, среди обломков грязного, покрытого копотью льда плавают рыбы.
Улыбаются чему-то своему.
Сергей улыбается про себя.
Снова смотрит на Асю и думает о том, что сейчас она похожа на рыбу – такая же неприступная, загадочная, молчаливая, хладнокровная… на рыбу
Но вот текст переведен, и Ася обещает Сереже подождать его, пока он отнесет перевод экзаменатору.
В периметре
На станцию Чиньяворык Воркутинский поезд прибыл утром.
Построение и перекличку прибывших срочников провели тут же на разъезженной лесовозами привокзальной площади. А затем в колонне по двое выдвинулись к месту службы.
Мимо медленно, враскачку задвигались типовое двухэтажное здание вокзала, бараки путевых рабочих, паровозные колонки, уходящие за горизонт телеграфные столбы, грузовые составы в отстойниках, разбитые вагоны, ЖД-линии на лесобиржу и на лагпункт.
Местность эта стала известна в определенных кругах в середине тридцатых годов, когда приказом начальника Ухтпечлага Якова Моисеевича Мороза здесь была построена транзитно-транспортная группа лагпунктов – Чиньяворык, Ропча, Чернореченский – входивших в 12-е отделение Усть-Вымлага, а также лагпункты Иоссер, Заозерный и Синдор.
Олег Васильевич Волков[6] так описал тов. Мороза и его подневольных в своем романе «Погружение во тьму»:
«Знаменитый Мороз – начальник Ухтинских лагерей, – заявлял, что ему не нужны ни машины, ни лошади: «Дайте побольше з/к – и он построит железную дорогу не только до Воркуты, а и через Северный полюс». Деятель этот был готов мостить болота заключёнными, бросал их запросто работать в стылую зимнюю тайгу без палаток(у костра погреются!), без котлов для варки пищи – обойдутся без горячего! Но так как никто с него не спрашивал за «потери в живой силе», то и пользовался он до поры до времени славой энергичного, инициативного деятеля. Я видел Мороза возле локомотива – первенца будущего движения, только что НА РУКАХ выгруженного с понтона. Мороз витийствовал перед свитой: необходимо, мол, срочно, развести пары, чтобы тотчас – до прокладки рельсов! – огласить окрестности паровозным гудком. Тут же было отдано распоряжение: натаскать воды в котел и разжечь топку!»
Перед началом войны сюда также были переброшены ссыльные советские немцы с семьями. «Умирали от истощения заключенные, голодали и вольнонаемные. Основным занятием обитателей лагеря был лесоповал. Женщин не заставляли валить деловую древесину, а только швырки и рудстойку для воркутинских шахт. Швырки шли на топку паровозов, а грузовики, вывозившие древесину по лежневке, работали на газочурках», – вспоминает местная жительница 1936 года рождения, переселенная сюда в 1941 году.
Едва ли, оказавшись здесь в 1962 году, Сережа Довлатов знал об этом…
Его личная история развивалась следующим образом – после отчисления из университета за неуспеваемость (по другой версии – «по собственному желанию, в связи с тяжелым материальным положением и переходом на работу») сразу же и «загремел» в армию.
«Повестка из военкомата. За три месяца до этого я покинул университет.
В дальнейшем я говорил о причинах ухода – туманно. Загадочно касался неких политических мотивов.
На самом деле все было проще. Раза четыре я сдавал экзамен по немецкому языку. И каждый раз проваливался.
Языка я не знал совершенно. Ни единого слова. Кроме имен вождей мирового пролетариата. И наконец меня выгнали. Я же, как водится, намекал, что страдаю за правду. Затем меня призвали в армию. И я попал в конвойную охрану», – из книги Сергея Довлатова «Ремесло».
И вот теперь в составе взвода срочников он шагал через Чиньяворык «мимо полуразвалившихся каменных ворот тарного цеха… мимо столовой, из распахнутых дверей которой валил белый пар… мимо гаража с автомашинами, развернутыми одинаково, как лошади в ночном… мимо клуба с громкоговорителем над чердачным окошком… потом вдоль забора с фанерными будками через каждые шестьдесят метров» (Сергей Довлатов «Зона»).
А из окон на вновь прибывших «вертухаев» своими рыбьими глазами смотрели люди.
Кто были эти люди?
Вопрос, который мы уже задавали на страницах этой книги, когда описывали эвакуацию семьи Мечиков-Довлатовых в Уфу, а затем в Сталинск.
Вольнонаемные?
«Химики»?
Лагерная охрана?
Переселенцы?
В любом случае смотрели сквозь мутные стекла на вновь прибывших настороженно, потому что были уверены в том, что они непременно нарушат раз и навсегда установленный здесь лагерный порядок – порядок нищеты и бесправия, порядок, при котором жизнь не имеет цены и смысла.
Да, об этом уже шла речь, но все повторяется вновь и вновь, и никто не может знать, где и когда произойдет эта мистическая репликация.
Итак, из окон бараков смотрят люди, живущие в империи.
Они недоверчивы к постороннему, потому что посторонний для них – это всегда угроза, это всегда перемены к худшему, ибо к нынешнему все уже давно привыкли и находят его если не идеальным, то вполне терпимым.
А еще они ощущают себя частью того мира, который окружает их – Чиньяворык, например, или Заозерный, или Иоссер. Им достаточно этого пространства, они гордятся им, называя его своей родиной и думая, что оно безгранично, то есть является таким везде, куда ни глянь, куда ни ткни пальцем на физической карте СССР.
Из недописанной книги Андрея Битова[7] «Постскриптум»:
«Цена сохранения империи была кровавой. Через ГУЛАГ, гражданскую войну и Вторую мировую войну. Представляете, сколько крови? Что дало это существование миру, а не нам? Нам оно дало страдание. Мы сами крутили ручку и делали фарш. Винить некого. Крутили всех. Все шло к тому, чтобы образовалось только два класса – правящий и все остальные.
Первым, кстати, понял, что Россия – это империя, Петр. И он назвал себя императором. И он был первым, кто догадался, что Россия не страна, а континент».
Наконец прошли КПП и оказались в периметре лагеря.
Выстроились напротив казарм – деревянных одноэтажных бараков, обшитых почерневшими досками.
За казармами начиналась контролируемая зона.
Континент, поделенный на зоны.
Империя, стоящая на опорах караульных вышек.
Территория, где тоже есть только два класса – надзиратели, они же вертухаи, и все остальные, они же подневольные, между которыми идет нескончаемая война.
Одна половина страны сидит, другая половина ее охраняет.
Один брат сидит, другой его охраняет.
Борис и Сергей.
Механизм, работающий бесперебойно.
Довлатов вспоминал, что в первый год службы пришлось много драться, «самое трудное – первую зиму я пережил!.. Стал абсолютным чемпионом по рукопашному бою… Я занимался штангой и боксом. У меня накопилось шесть благодарностей за отличную стрельбу. Кроме того, побывав в разных передрягах, я привык вести себя спокойно в затруднительных случаях. И еще я знаю, что человек, который хотя бы один-единственный раз узнал большой страх, уже никогда не будет пижоном и трепачом».
Отсюда ленинградская жизнь виделась совсем по-другому.
Не то что ничтожной и бессмысленной казалась со всей ее деланой меланхолией, уймой свободного времени и этими бесконечными хождениями, о которых в 80-х годах споет Майк Науменко:
Нет, дело было в другом.
В том, вероятно, что здесь, в поселке Чиньяворык Княжпогостского района Республики Коми, ощущение пространства и времени было совершенно иным. Бесконечность и неподвижность – эти два слова могли сокрушить любую самоидентификацию, остудить любой пыл, низвергнуть любой авторитет, растоптать любые амбиции, выявить такой вселенский размах богооставленности или, напротив, богоизбранности, что все питерские проблемы выглядели перед ними мелким брюзжанием собравшихся на коммунальной кухне «интеллектуалов», не выезжавших из города дальше Обводного канала.
Впрочем, и здесь, в пределах этого канала, прорытого в конце XVIII века, могли кипеть воистину шекспировские страсти.
Так, в феврале 1963 года здесь началась травля 23-летнего поэта Иосифа Бродского, закончившаяся судом и ссылкой «окололитературного трутня» из Ленинграда в деревню Норинскую Коношского района Архангельской области.
Впоследствии Бродский вспоминал о том времени:
«Раз или два в месяц приезжали ко мне устраивать обыск из местного отделения… два человека приезжали на мотоцикле, входили ко мне в избу. Замечательная у меня изба была, между прочим. Отношения – самые патриархальные. Я понимал, зачем они приехали. Они: «Вот, Иосиф Александрович, в гости приехали». Я: «Да, очень рад вас видеть». Они: «Ну, как гостей надо приветствовать?» Ну я понимаю, что надо идти за бутылкой. Возвращался я с бутылкой минут через сорок-пятьдесят, когда дело было уже сделано. Они уже сидели всем довольные, поджидали меня. Да и что они могли понять во всех этих книжках, которые там валялись? Тут мы садились и распивали эту бутылку, после чего они уезжали».
Все это было бы, безусловно, комично, даже смешно, когда бы не было так грустно. А ведь это они – те самые по-медвежьи неуклюжие, вполне незлобивые объятия власти. Однако никто не знал, когда они превратятся в цепкую смертельную хватку.
Поделиться книгой: