Имперская жена

— Надеюсь, путешествие вас не утомило? — говорил тот, второй.

— Разве что самую малость. Путешествия всегда утомительны. Но поспешить к доброму другу не помешает никакая усталость. К тому же, я не с пустыми руками, ваше сиятельство.

Ну, вот и все… Сложно выразиться однозначнее. Значит, все же старик… Толстяк называет его сиятельством, значит, это кто-то из прямой ветви. О замужестве не может быть и речи. Опасения мамы сбывались. Я опустила голову  и смотрела себе под ноги — остальное уже не имело смысла.

— Вы меня балуете, Мателлин.

— Всего лишь милая безделица. Но я знаю, что вы оцените.

Пожалуй, очень точно назвать меня милой безделицей. Повисло молчание, раздавалась какая-то возня. Что-то остро щелкнуло, и я услышала, как кто-то из них шумно вздохнул. Второй.

— Какой крепкий запах!

— Бьет в голову наповал, ваше сиятельство. Прямо с Барамута.

Оба хихикнули, а я резко подняла глаза. В тонких руках того, второго, была плоская длинная коробка с поднятой крышкой. Внутри лежали какие-то ярко-красные трубочки.

Значит, речь шла не обо мне… Теперь я не сомневалась, что Мателлин сделал это нарочно, зная, что я умираю от страха. Я была права — он поглядывал на меня с видом превосходства. Мерзкий жирный старик! Только последний мерзавец выбирает жертвой того, кто не может ничем ответить. Я была бы рада, если бы кто-то осмелился поставить его на место.

— Кто это с вами, Мателлин?

Я тут же опустила голову — оба направились ко мне.

— Девица из Контемов, ваше сиятельство. Сопровождаю по весьма деликатному делу.

Когда я увидела прямо перед собой синюю мантию, все же поклонилась. Пробормотала, едва различимо:

— Ваше сиятельство…

Теперь я цеплялась за слова толстяка. Если меня представили именно так, значит, я предназначена не этому старику. Я вновь почувствовала облегчение. Снова отсрочка… Но зачем тогда Мателлин приволок меня сюда?

— Как вас зовут, дитя мое?

Я подняла голову, увидела перед собой узкое морщинистое лицо в обрамлении прямых белых волос. Тонкие брезгливые губы, теплые карие глаза.

— Сейя, ваше сиятельство.

— Природа наградила вас дивным лицом, красавица моя. Вы достойны украшать дворцы, если придать вам должный вид.

Я, наконец, поклонилась, как полагается:

— Благодарю вас.

Мателлин задрал подбородок:

— Перед вами наместник Форсы, его сиятельство герцог Тай Тенал.

Я вновь поклонилась, на этот раз ниже:

— Ваше сиятельство…

— Вы прелестны, госпожа. Какое свежее неиспорченное лицо. Кажется, в вас течет хорошая кровь. Как вы говорите, Мателлин? Контем-…

Толстяк улыбнулся:

— Разве это имеет значение, ваше сиятельство? Все Контемы на одно лицо, из одного чана.

Я подняла голову:

— Наша кровь, действительно, чиста.

Уголки тонких губ Тенала капризно опустились:

— Надо же… Так бывает? — Он повернулся к толстяку: — Так бывает, Мателлин?

Тот кисло улыбнулся:

— Вы же понимаете, ваше сиятельство… Чем мельче род — тем больше достоинств склонен себе приписать. Чтобы подняться в чужих глазах.

Я посмотрела на Мателлина:

— Не стоит всех мерить по одной мерке, ваша светлость. Мой отец — не из тех, для кого достоинство — пустой звук.

Тенал улыбнулся, сверкнув идеальными искусственными зубами — второй старик был гораздо приятнее.

— Вы очаровательны, красавица моя! Просто очаровательны! Я рад, что вы украсите сегодняшний ужин. И моему племяннику не придется смотреть на стариков.

Мателлин вмиг переменился, налитые щеки осунулись:

— Его светлость тоже здесь?

— Приехал вчера. Но я уже наскучил ему.

Казалось, Мателлин был близок к тому, чтобы раскланяться и сбежать. Кем бы ни был этот племянник, но, похоже, толстяк его просто ненавидел. И это не могло не радовать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

12

Нас проводили в обеденный зал. Сердце болезненно колотилось, оглушало. Руки тряслись — теперь я боялась опозориться. Я с ужасом представляла, как сяду за стол и возьму приборы, как они станут ходить в неловких пальцах. Мателлин получит лишний повод глумиться над моей неловкостью, над моими манерами. Омерзительный гнусный толстяк. Знал бы он, как я его ненавижу! Казалось, за всю мою жизнь не нашлось никого, кого я могла бы так презирать.

Я ожидала увидеть длинный бесконечный стол, но все оказалось довольно скромно. Было накрыто на четверых на небольшом прямоугольном столе, застланном вышитой белой скатертью. Одна из голых рабынь выросла передо мной, указала на стул с высокой спинкой:

— Прошу, госпожа.

Я замерла, не в силах оторвать взгляд от ее матовой кожи, от выкрашенных торчащих сосков. Это было немыслимо, дико, но одновременно завораживало до какого-то странного необъяснимого чувства. Я невольно посмотрела на бедра, опоясанные кольцами аргедина. Еще ниже виднелся густой черный треугольник. Я отвернулась, кажется, слишком порывисто, чтобы это не заметили. Но тут же увидела, как толстяк ухватил двумя пальцами сосок стоящей рядом с ним девушки и оттянул так, что мне едва не стало плохо.

Я поспешила опуститься на стул, чтобы иметь возможность смотреть лишь в пустую блестящую тарелку. Тенал уселся с торца стола, толстяк — по правую руку, как почетный гость. Я сидела слева, а место напротив пока пустовало. Но ждать, казалось, никто не собирался. Голые рабыни невозмутимо обносили нас блюдами, снимали и опускали колпаки из жидкого стекла, наливали вина. Я старалась быть аккуратной, повторять исключительно за наместником и не брезговала алисентовым вином. Хотелось немного захмелеть, чтобы избавиться от сковавшего меня напряжения. Но я в жизни не пробовала такого вина. Сладкое, тягучее, оставляющее во рту невероятное терпкое, будто звенящее послевкусие. И этот яркий чернильный цвет…

Несмотря на мои опасения, меня не тревожили разговором — старики прекрасно секретничали вдвоем, склонившись друг к другу. И меня это совершенно устраивало. Когда рабыня поставила передо мной небольшое блюдо с горкой подрумяненных в масле розовых плодов, щетинившихся крошечными серебряными вилочками, я едва не открыла рот от восхищения. Капанги. Я столько слышала о них, но, конечно, никогда не пробовала. Это слишком дорого. Говорят, нет более имперского блюда. Но в них либо влюбляешься сразу, либо не сможешь распробовать до конца жизни.

Я подцепила одну из вилочек, но так и замерла с поднятой рукой, потому что в этот момент открылась дверь, и Мателлин, будто опомнившись, подскочил со стула, согнулся. Это значило, что входящий был выше по положению. Наместник не шелохнулся, остался на своем стуле. Я запоздало поняла, что мне тоже следовало подняться. Отложила капангу, склонила голову, не решаясь смотреть, опасаясь, что это сочтут неучтивостью. Лишь услышала новый голос:

— Прошу прощения, дядя. Кажется, я опоздал к ужину. — Повисла немая пауза: — И вы здесь, ваша светлость…

Звучало с нескрываемым презрением.

Я не выдержала, вскинула глаза и непозволительно замерла, не в силах оторвать взгляд.

Казалось, уже просто видеть молодое лицо было чудом. Но я чувствовала, что краснею, будто меня с шипением заливала бурлящая пена. Я закаменела, не в силах оторвать взгляд от недоверчиво сощуренных глаз совершенно необыкновенного аметистового цвета. Цвета разбавленного алисентового вина. И эти глаза без стеснения рассматривали меня. Долго, будто с нажимом. Сначала я увидела в них сиюминутное удивление. Потом — вспыхнувшее любопытство. Теперь же — явный интерес. И, наконец, вопрос.

Спина Мателлина превратилась в настоящий горб, обтянутый голубым. Толстяк снова подметал глянцевый мрамор собственными кудрями:

— Ваша светлость…

Я, наконец, опомнилась, и тоже поклонилась, касаясь стола кончиками пальцев — боялась упасть. А внутри все ходило ходуном, сердце отбивало безумную мучительную дробь. Хотелось вновь вскинуть голову и смотреть. Я даже стиснула зубы, стараясь уберечь себя от глупого шага — это неприлично. Неприлично так разглядывать мужчину. Это вино! Больше не сделаю ни глотка.

Молодой Тенал не торопился приветствовать Мателлина. Повисла неловкая плотная тишина, которую нарушил наместник:

— Я уже не надеялся, что ты почтишь нас своим присутствием, Рэй.

— Как вы могли сомневаться, дядя? Когда у вас такие гости…

Я краем глаза наблюдала, как рабыня придержала стул, и Рэй Тенал уселся за стол. Только после этого толстяк занял свое место. Я поспешила опуститься следом, потому что ноги уже не держали. Впервые в жизни я чувствовала себя настолько неловко. Но я кожей ощущала на себе прямой раскаленный взгляд.

— Вы здесь проездом, Мателлин? — ровный обманчивый голос, будто под приторной мягкостью скрывался жесткий прочный остов, готовый обнажиться в любой миг.

— Да, ваша светлость. Возвращаюсь в столицу с важным поручением.

Я не видела лица Рэя Тенала, но мне казалось, что его губы презрительно изогнулись:

— Снова рылись в чьем-то грязном белье?

— Ну что вы, ваша светлость. Вы всегда наделяете меня несуществующими талантами.

— У вас их нет. Но я был бы признателен, если бы вы представили мне вашу спутницу.

Я похолодела. Так и сидела, сцепив руки на коленях. Но чувствовала, что в этот миг Мателлина просто распирало от важности и собственной значимости:

— Девица из Контемов, ваша светлость.

Я уже поняла, что толстяк по какой-то причине не озвучивает моего полного имени. Но и в таком виде оно звучало, как самая прочная, самая верная броня. Как проклятие. Через мгновение я перестану существовать для Рэя Тенала. И это будет только к лучшему.

— Ваше имя, госпожа?

Я не сразу поняла, что он обращается именно ко мне. Сидела, уставившись на собственные пальцы. Вздрогнула, будто опомнилась, подняла голову:

— Сейя, ваша светлость…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Рэй Тенал пристально смотрел на меня, прищурив необыкновенные глаза под черными бровями. Его лицо в обрамлении прямых темных волос казалось нарисованным, четким, благородно-бледным в сравнении с пунцовыми щеками сидящего рядом толстяка, раскрасневшегося от вина, почти как вериец. Теперь Мателлин на его фоне казался раскрашенным престарелым паяцем. Фальшивым и скользким. И сейчас, в этот миг, я отчаянно боялась, что обманчивый облик младшего Тенала может скрывать такое же испорченное имперское нутро.

— Вы очень хороши, госпожа.

Я с трудом сглотнула:

— Благодарю, ваша светлость.

Вновь повисла напряженная плотная тишина и, наконец, застучали приборы. Рэй Тенал молчал, старики вновь перешептывались о чем-то своем. А я боялась поднять глаза, чтобы не встретиться с прямым аметистовым взглядом. Смотрела на ершащуюся вилочками горку капангов, но теперь даже не намеревалась пробовать — кусок не полезет в горло. Я делала вид, что ковыряюсь вилкой в тарелке, попросила рабыню налить воды. Больше не притронусь к вину.

— Как вы находите Форсу, госпожа?

Я подняла голову, стараясь не показывать собственную неловкость, но, кажется, от этих стараний было только хуже:

— Я мало что увидела в темноте, ваша светлость… Но этот дворец прекрасен.

Толстяк приосанился:

— Я хотел показать госпоже, как выглядит приличный дом, ваша светлость. Ей не лишним будет хоть немного побыть в достойном обществе, каким, без сомнения, является общество его сиятельства. И ваше, разумеется.

Меня едва не затрясло от этих слов. Толстяк был вынужден терпеть Рэя Тенала, но считал своим долгом тут же отыгрываться на мне.

— Верный выбор, ваша светлость, — Рэй многозначительно кивнул. — Ведь ваше общество едва ли соответствует таким строгим критериям.

С каким наслаждением я смотрела, как Мателлин краснеет еще больше, сжимая в кулаке тонкую вилку. Казалось, еще немного, и из его ушей со свистом пойдет пар.

— Я вижу, вы ничуть не изменились, мой дорогой друг, — толстяк давился обидой, проглатывал, потому что не оставалось ничего другого. Оба Тенала стояли гораздо выше.

Рэй мял в пальцах салфетку:

— С каких пор вы имеете наглость называть меня своим другом, Мателлин? Если вам каким-то чудом благоволит мой дядя — это не дает вам повода тянуть свои руки ко мне. Мое мнение о вас вам же прекрасно известно. И скорее сойдут с оси все четыре луны, чем оно изменится.

Толстяк смотрел на старого Тенала, но того, казалось, все это забавляло. Тем не менее, он строго взглянул на племянника:

— Рэй, нельзя ли не за столом?

Мателлин подался вперед:

— Прошу, ваше сиятельство, не придавайте безделицам столько значения. Слова — всего лишь слова… Важно лишь то, что они никак не могут повлиять на доверие моего Императора.

Младший Тенал расхохотался, сверкая зубами:

— Бросьте, Мателлин! Ведь вы рисуетесь. Только перед кем? Неужели, перед госпожой?

Наместник промокнул губы салфеткой:

— Рэй, это слишком, — но в голосе не было особой досады.