Помоги проекту - поделись книгой:
Я едва не задохнулась возмущением:
— Но не так же, Индат! За закрытыми дверями, но не на глазах! Всему есть предел!
Индат совсем сникла:
— По крайней мере, вас должно утешить то, что вы всегда на стороне господ. Если что-то оскорбляет ваш взор — можно отвернуться.
Я сглотнула:
— Как бы не пришлось все время пребывать с закрытыми глазами… Мы совсем не знаем их жизнь, Индат. Совсем. Кто же мог предположить, что так обернется…
Она молчала, будто раздумывала. Наконец, подняла голову:
— Может, он просто хотел посмеяться над вами? Он злой отвратительный старик, госпожа моя. Это еще не значит, что все они такие.
Я пожала плечами, но в словах Индат было разумное зерно. Еще дома мне показалось, что Мателлин пытался добавить себе значимости.
— Он сказал, что через неделю мы причалим на Форсе. И я должна буду пойти с ним на прием к наместнику. — Я кивнула: — Вот и посмотрим, Индат… Вот и посмотрим. Если, конечно, он не солгал.
9
Сначала я успокаивала себя, что впереди целая неделя — семь установленных суток. Но дни утекали, как вода.
Когда утихло жгучее возмущение, я все же дала волю слезам, в полной мере осознала, что разорвана последняя ниточка, связывающая меня с домом. Казалось, уже прошло несколько лет, и все эти годы я дрейфовала в черноте холодного космоса. Даже образ мамы будто начинал размываться — и от этого становилось еще страшнее. Я боялась забыть ее облик, голос. Ее тонкие духи и мягкие ладони.
Когда за иллюминатором показался сине-зеленый, в мраморных прожилках, шар Форсы, мы с Индат прильнули к стеклу. Я сразу узнала планету, потому что увиденное в точности повторяло сопроводительные проекции из книг. Планета с навязанной кислородной атмосферой, буйной растительностью и высокой гравитацией. Утверждалось, что сотни лет назад она была необитаемой, но имперцы нашли в недрах воду и заставили Форсу ожить. Скорее всего, там тяжело дышать.
Судно наполнилось густым тугим гулом и стало заходить на посадку, пролетая вдоль орбиты. Ощутимо тряхнуло, когда вошли в атмосферу, и стало так страшно, что мы с Индат взялись за руки. Я слышала, что большинство аварий происходит именно при посадке. Сама не знаю, зачем думала об этом в такой момент. К счастью, приземление оказалось на удивление мягким и плавным.
Мы вновь прильнули к иллюминатору. Все обозримое пространство заполняли корабли, между которыми сновали техники в красных комбинезонах. Но стемнело прямо на глазах, с пугающей быстротой, и стали различимы лишь точки огней пробивавшиеся сквозь отражение каюты.
Мы по-прежнему были заперты, но теперь это не вызывало удивление. Я была пленницей. Я все больше и больше склонялась к мысли, что все, обещанное моему отцу, было бессовестной ложью. С чего бы дочерью какого-то Контема заинтересовался сам Император? И как только отец мог поверить? Теперь казалось, что мое путешествие и закончится на Форсе. Все остальное — красивые слова. Потому Мателлин и отобрал адресный чип…
Я вздрогнула, когда открылась дверь, и на пороге каюты появилась уже знакомая вальдорка. Она поклонилась:
— Госпожа, мой господин велел вам быть готовой через два часа.
Велел… Я выпрямилась:
— Готовой к чему?
— Мой господин отправляется к наместнику. Он хочет, чтобы вы сопровождали его.
Рабыня вновь поклонилась и поспешно вышла, будто боялась, что последуют вопросы, на которые она не хотела отвечать. Я повернулась к Индат:
— Достань себе чистое платье.
Та лишь с готовностью кивнула и направилась к багажному контейнеру, стоящему в углу:
— А вам, госпожа моя?
Я вздохнула:
— Розовое, Индат.
Будто у меня был выбор… Единственное нарядное платье и скромные серьги с сиурским перламутром. Богаче наряда у меня никогда не было. Мама говорила, что самое главное мое украшение — это глаза и волосы. Такого не купишь. Волосы впрямь были красивы. Мамины. Точно такие же. Но, когда я смотрела на маму, мне все время казалось, что ее – намного роскошнее. Тяжелые, волнистые, почти до колен, необыкновенного янтарного цвета, как золотистая карамель. Как струящееся золото.
Индат тщательно расчесывала щеткой, придерживала ладошкой:
— Как уложить, госпожа?
Я молчала — сама не знала. Но в груди закипало что-то вроде возмущения и протеста. Может, я и предназначена наместнику Форсы? Но… уж точно не в жены. Я покачала головой:
— Как обычно, Индат. Собери подхватами.
Та нахмурилась:
— Так это же совсем просто. Уместно ли?
Я кивнула:
— Чем проще — тем лучше.
Я промолчала о том, что не хочу украшать себя. Ведь наверняка же существовала вероятность, что я могу просто не понравиться. И меня отправят обратно. Ведь я могу не понравиться! Эта мысль даже вселила надежду.
Когда снова пришла вальдорка — мы были готовы. Проследовали за ней по коридорам и остановились недалеко от трапа, где ждал завитой, как кукла, Марк Мателлин. Он брезгливо оглядел меня, выпятив губу, покачал головой:
— Мда…
Я молчала, лишь с вызовом подняла подбородок.
— Жалкий вид, госпожа. Нужно приложить немалые усилия, чтобы рассмотреть в вас высокородную.
— Я с радостью останусь здесь, ваша светлость.
Он хмыкнул:
— Вы едете со мной. А вот вашу рабыню придется оставить.
Я увидела ужас в глазах Индат. Покачала головой:
— Она сопровождает меня, как и положено.
Мателлин поджал губы:
— О, нет! Два чучела — это слишком, госпожа. Ваша рабыня остается.
Я отступила на шаг:
— Ваша светлость! Я никуда не пойду без нее.
На полном лице мелькнула брезгливость:
— Капризничать будете дома, госпожа. Ваша рабыня остается.
Он бесцеремонно схватил меня за руку и потащил к трапу. Я обернулась, увидев, как Индат отгораживает опустившаяся переборка.
У меня не было никакой уверенности, что я снова увижу ее.
10
Вслед за Мателлином я прошла к поданному корвету, под яркие лучи прожекторов. Даже не сразу поняла, что это корвет. Новый, блестящий, с обзорным стеклом и мягкими линиями. То, что я знала прежде, было настоящей рухлядью, консервной банкой.
Мателлин взгромоздился первым, впереди. И я с облегчением вздохнула, что мне не придется сидеть с ним рядом. Он был мне глубоко отвратителен. Я устроилась позади, как можно дальше, в углу, подвинулась к самому стеклу. Следом в корвет вошли трое рабов Мателлина, подпоясанные зелеными поясами. Двое мужчин и уже знакомая мне вальдорка с таким важным видом, будто сама была госпожой.
Судно мягко оторвалось и почти бесшумно заскользило в ночи. Я ничего не видела кроме огней и собственного отражения в черном стекле. Наконец, судно нырнуло в сумерки парковочного рукава, замелькали стройные ряды сигнальных фонарей. Корвет залило светом, и он остановился с мягким шипением. Рабы открыли дверь и высыпали на платформу — открывать своему мерзкому господину. Судно качнуло, когда Марк Мателлин спустился с подножки, будто отпружинило, избавившись от его веса. Его кудри тоже упруго отпружинили, словно повторяли это движение.
Я так и сидела в своем углу, лишь смотрела во все глаза, как к толстяку подошел человек из охраны в черной глянцевой куртке с желтой полосой наискосок, раскланивался. Судя по одежде, это кто-то из вольнонаемных Теналов. Впрочем, охрана всегда состоит из вольнонаемных. Отец не мог себе позволить ни одного.
Мателлин чванливо кивал; неожиданно изящно, отставляя мизинец с перламутровым ногтем, оправил полу мантии и зашагал за наемником. Рабы семенили следом. А я замерла в недоумении — кажется, обо мне попросту забыли.
Вальдорка показалась в дверях так неожиданно, что я вздрогнула.
— Прошу за мной, госпожа, — она склонила стриженую голову и едва заметно поджала толстые губы. Кажется, рабыня была недовольна, что пришлось возвратиться за мной.
Я ступила на серый камень и почувствовала легкое головокружение. Воздух казался плотным и тягучим, и для вдоха приходилось делать ощутимое усилие. Я глубоко вдохнула несколько раз, будто проверяла силу собственных легких. Посмотрела на вальдорку:
— Как тебя зовут?
— Лана, госпожа.
Не знаю, зачем я спросила — мне было все равно. Я хотела видеть рядом лишь одну рабыню — мою дорогую Индат. И чем дольше ее не было рядом — тем острее это чувствовалось.
Рабыня заметно нервничала:
— Поторопитесь, госпожа, вы заставляете моего господина ждать.
Мателлин стоял в отдалении и всем своим видом выражал нетерпение. Даже его губа омерзительно подрагивала. Только сейчас я заметила, что его губы, кажется, были тронуты краской. Это казалось странным и неуместным. Я с трудом могла представить себе отца с косметикой на лице.
Я невольно оглядывалась. Огромная крытая парковка была намного больше, чем открытая стартовая площадка перед нашим домом на Альгроне. Много гладкого серого камня.
Едва я подошла, Мателлин поджал губы:
— Вы заставляете себя ждать, госпожа.
Первым порывом было извиниться, но я сдержалась — перебьется. Я чувствовала себя пленницей, а пленники едва ли извиняются перед своими тюремщиками. Во мне клокотал протест, и хотелось нарочно сделать что-то гадкое, чтобы поставить его в неловкое положение. И смотреть, как он будет выкручиваться.
Мателлин окинул меня колким взглядом с ног до головы, повел бровями, вытянул губы:
— Пойдемте, госпожа. Надеюсь, произойдет чудо, и вы не опозоритесь.
А мне казалось — он только этого и ждал.
Я шагала рядом с толстяком, высоко задрав голову. Умирала от страха, но ни за что не хотела бы, чтобы это заметили. Решимость разливалась по венам, бурлила. Он ждет, что я опозорюсь, а я ни за что не хочу доставлять ему такого удовольствия, что бы ни ожидало впереди.
Я глубоко вздохнула и сжала кулаки. От напряжения я даже не удивлялась окружающей красоте, будто сотни раз видела белые колонны, сочащиеся теплым матовым светом, высокие окна, смотрящие ночной чернотой, полированные полы из белого мрамора. Что-то отдаленно похожее я видела в доме смотрителя Альгрона-С. Наша планета была настолько незначительной, что даже не имела собственного наместника — много чести. А смотрители менялись с такой частотой, что мы устали наезжать в город и представляться. Все закончилось тем, что отец стал ездить в одиночку, чтобы лишний раз не использовать тяжелый многоместный корвет. Все стоило денег, в том числе, топливо.
Встречные рабы, перепоясанные желтым, почтительно останавливались и склоняли головы, пропуская нас. Мателлин не обращал на них ни малейшего внимания, не удостаивал даже взглядом. Шагал, видно, прекрасно зная дорогу. Я старалась перенять это равнодушие. Но чем дальше мы углублялись в галереи, тем беспокойнее становилось.
Мы поднялись по широкой белой лестнице. Просторной и светлой, чтобы попасть в очередную галерею, утыканную четырьмя рядами тонких мерцающих колонн. Я пригляделась и обомлела — перламутр. Целые колонны, покрытые сиурским перламутром. И что-то подсказывало мне, что это вовсе не подделка. Я вдруг остро ощутила тяжесть моих скромных серег, и они в этом миг показались мне такими жалкими, такими неуместными. Да и я сама… Надо было все же позволить Индат сделать хотя бы прическу.
— Готов поклясться, вы в жизни не видели ничего подобного, госпожа.
Я вздрогнула, услышав голос Мателлина. Только потом поняла, что я просто остановилась посреди галереи и смотрела на колонны. Какой стыд…
Я повернулась, стараясь скрыть неловкость. Приложила ледяные пальцы к горлу:
— Воздух, ваша светлость. Непривычный воздух. Вдруг стало нечем дышать.
Толстяк закатил глаза, и я не могла понять, поверил ли он.
— Приказать воды? Или кислородный конверт? — казалось, в голосе мелькнула усмешка. Даже он, старик, обходился без конверта.
Я глубоко вздохнула, выпрямилась:
— Благодарю, ваша светлость, мне уже лучше.
Мы продолжили путь, и вскоре оказались в просторной приемной. Я изо всех сил старалась не глазеть по сторонам. Но это было невозможно. Никогда в жизни я не видела такой роскоши, таких вещей, таких тканей. Но мое восхищение длилось ровно до тех пор, пока я не заметила в углу двух молодых рабынь-асенок со склоненными стрижеными головами. Совершенно раздетых, если не считать за одежду плоские блестящие кольца аргедина, украшавшие их бедра. Большие красные круги на вершинах грудей оказались просто краской.
Меня бросило в жар, я чувствовала, как краснею. Я отвернулась, делая вид, что любуюсь великолепным лаанским светильником цветного стекла, в виде раскидистого сказочного дерева. Дивная, невиданная работа. До этого момента я видела такую красоту лишь в проекциях. Но даже это не могло меня отвлечь. Я стояла спиной к Мателлину, к рабыням, будто превратившись в чувствительный сенсор. Словно готовилась каждый миг получить удар в спину. Напряглась, услышав, как распахнулась створчатая дверь, и обернулась на звук.
11
Марк Мателлин склонился так низко, что его локоны, свесившись, коснулись пола. А я замерла, не в силах пошевелиться. Жадно вглядывалась в дверной проем. В первый раз мне повезло: толстяк — всего лишь провожатый. Но было глупо надеяться, что будет везти бесконечно, раз за разом. И мне уже казалось, что лучше бы все решилось прямо сейчас — не хочу снова и снова умирать от страха и неизвестности.
Я видела края синей мантии, носы украшенных драгоценными камнями туфель. Слышала шаги. Но так и стояла прямая, как палка, смотрела в пол и не находила в себе сил поклониться или, хотя бы, поднять глаза. Лишь слушала голос Мателлина:
— Ваше сиятельство…
— Довольно, довольно, мой дорогой! Что за церемонии между добрыми друзьями!
Другой голос. И он не придавал мне оптимизма. Судя по всему, его обладатель тоже был далеко не молод. Я немного подняла глаза, на уровень талий. Под синей мантией брюха не оказалось, но я увидела концы прямых седых волос. Старик. Еще один старик…
Поделиться книгой: