Имперская жена

Мне казалось, что все это снится. Я сидела у большого круглого иллюминатора, прижавшись к толстому стеклу, и смотрела, как Альгрон-С сначала становится мутным желто-бурым пятном, потом — желто-бурым шаром, потом — крошечной, едва различимой светлой точкой, потерянной в черной бездне среди множества других точек. И единожды потеряв взглядом — я больше не смогла ее отыскать.

И будто что-то оборвалось. Словно связующая нить растянулась, истончилась до предела — и не выдержала. Лопнула. И в этот миг я почувствовала себя такой потерянной, такой одинокой. Если бы не теплая пятнистая рука Индат, сжимающая мои пальцы, я бы не перенесла. Индат — единственное родное существо, которое у меня осталось. Оттого ее значимость становилась неоспоримой. Она была дороже всех имперцев вместе взятых. Важнее Императора. Стократ важнее того неведомого человека, которому я предназначалась. Сейчас Индат была моей семьей, моей подругой, частью прошлого и неотъемлемой составляющей будущего.

Индат сидела на полу у меня в ногах, и тоже смотрела в иллюминатор. И в ее черных глазах отражались звезды. Я чувствовала себя узницей. На огромном имперском корабле мне выделили скромную каюту из одной комнаты с отдельной уборной. Я никогда в жизни не видела столько металла, столько холодного света. Пространство наполнялось чужими звуками. Я привыкла к окружению камня, к скалам, к мелкой бурой пыли и рассеянному теплому освещению. Здесь же все казалось резким, неприветливым. Чужим настолько, что будто смерзалась ледышка в груди и холодила, студила кровь. Даже мои шаги по стальному настилу звучали странно и настораживающе.

Здесь, на корабле, время текло иначе. Очень скоро я просто не смогла определить без приборов, сколько дней мы уже находимся в пути. Казалось, целую вечность. Мы спали тогда, когда хотели спать. Ели тогда — когда рабыня Марка Мателлина привозила тележку с судовой кухни. Вероятно, ее появление знаменовало завтрак, обед и ужин, но мы уже не могли различить, чем конкретно был каждый визит. А потом мы неизменно снова и снова садились у иллюминатора и смотрели в черноту, на однообразную россыпь чужих звезд.

Я часто доставала переданную мамой гладкую пластинку адресного чипа, аккуратно крутила в пальцах, опасаясь сломать. Как же я хотела увидеть родное лицо, услышать самый ласковый на свете голос… Я ей обещала. Но в моей каюте галавизора не оказалось — я облазила все. Индат считала, что я должна попросить его у Мателлина. Что я имею на это право, потому что нет ничего постыдного или низкого в желании поговорить с собственной матерью. Она так горячо убедила меня, что я впрямь решилась просить.

Когда в очередной раз в двери протиснулась квадратная вальдорка с тележкой, я задержала ее:

— Я хочу, чтобы ты проводила меня к его светлости.

Та насторожилась. Ответила не сразу. Наконец, опустила стриженую голову:

— У меня нет таких распоряжений, госпожа.

Я кивнула:

— Таких распоряжений быть не может, потому что это моя просьба. Проводи меня в каюту его светлости.

Та снова молчала. Хоть я и высокородная, у рабыни был свой хозяин, которого она слушалась беспрекословно. Она не могла игнорировать меня, но и не могла сделать что-то неугодное для своего господина. Наконец, вальдорка подняла глаза:

— Я передам вашу просьбу, госпожа.

Этим пришлось удовлетвориться.

Индат хитро улыбнулась:

— Я схожу за ней следом и просто узнаю, куда идти, — она буквально светилась от этой идеи.

Но я сомневалась:

— Допустимо ли это?

Индат пожала плечами:

— Почему нет?  А если что не так — так вы скажете, что рабыня своевольничала. И пообещаете меня наказать. А уж это только в вашей власти. Ну? — она ободряюще улыбнулась. — Прекрасная идея!

Я не успела как следует обдумать, а Индат уже прошагала к двери и тронула пятнистыми пальцами полочку ключа. Но индикатор скорбно пискнул, отозвался красным сигналом, и ничего не произошло. Индат повторила, но ответ был такой же. Она обернулась:

— Заперто, госпожа…

Я как-то бездумно кивнула… Конечно, заперто… Я могла догадаться. Мы лишь по своей наивности не проверяли дверь. Не пытались выйти, боясь заблудиться на корабле и не найти дорогу в каюту. Но, получается… я узница… От этой мысли сделалось донельзя неуютно… и страшно. Индат подошла, взяла меня за руку:

— Наверное, для вашей же безопасности, моя госпожа. Мы здесь ничего не знаем.

Я снова кивнула, но теперь кусок не лез в горло. Блюда под колпаками жидкого стекла так и остались нетронутыми.

Через некоторое время дверь открылась, и на пороге появилась уже знакомая вальдорка. Она поклонилась мне:

— Госпожа, мой господин ожидает вас.

Я уловила ликование на пятнистом лице Индат. Она привычно сидела у меня в ногах, вскинула голову, будто говорила: «Ну, вот видите, госпожа!» Но теперь все казалось мне подозрительным. Я не слишком надеялась, что Мателлин удовлетворит мою просьбу, но, все же поднялась, зажала в кулаке адресный чип и вышла вслед за его рабыней.

Мы прошли паутиной одинаковых стальных коридоров. Здесь все было одинаковым. Резким, холодным, чужим. Наконец, вальдорка остановилась перед дверью, украшенной узором с изображением драконов высоких домов. Вероятно, каюта самого высокопоставленного пассажира. Рабыня провела толстым пальцем по полочке ключа и поклонилась мне:

— Прошу вас, госпожа.

Мне ничего не оставалось, кроме как войти. Я бегло огляделась, но вздрогнула всем телом и тут же отвернулась.

— Высокородная имперка опускает голову, глядя на рабыню?

Мне пришлось поднять голову и смотреть на развалившегося в кресле Марка Мателлина. Расслабленного, небрежного. Что называется, «по-домашнему». Под накинутой мантией виднелась голая мясистая грудь. На его коленях сидела совершенно обнаженная асенка с оливковой кожей и длинными черными волосами. Не острижена — значит, это наложница. Рука Мателлина по-хозяйски оглаживала ее бедро, нырнула между ног, и девчонка закатила глаза и прикусила губу. Марк Мателлин при этом не сводил с меня взгляд и явно наслаждался моим ужасом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Рабыня сказала, что вы хотели видеть меня, госпожа. Я нашел для вас время.

У меня в горле пересохло. Асенка бесстыдно развела ноги, как можно шире, отчаянно мяла собственную грудь и прикусывала губу. Я чувствовала, как стремительно заливаюсь краской. Зрелище для меня было совершенно диким. В нашем доме рабы никогда не расхаживали нагишом. И у отца, насколько я знала, никогда не было наложниц. По крайней, мере, я их не видела. Едва ли у нас были деньги на такие излишества.

То, что разворачивалось у меня перед глазами, казалось просто невозможным. Порочным настолько, что хотелось провалиться.

— Вас что-то смущает, госпожа? Вы никогда не видели наложниц?

Я, как идиотка, покачала головой — нет, не видела.

— Стыдно, госпожа. Так подойдите, пощупайте ее грудь. Советую оценить эти острые соски. У асенок самая лучшая грудь. А у вериек, обычно, очень вместительный зад. — Он будто опомнился: — Так вы что-то хотели?

Я постаралась взять себя в руки. Я должна суметь игнорировать происходящее… Но не получалось — меня почти трясло. Если в Сердце Империи подобное считается нормой…

— Я хотела бы просить вашу светлость позволить воспользоваться галавизором.

Казалось, он заинтересовался. Прогнал рабыню, шлепнул по заду.

— Зачем, позвольте спросить? — он поднялся, запахнул мантию.

— Хочу увидеть маму.

Толстяк с пониманием кивнул несколько раз, и затеплилась надежда.

— У вас есть адресный чип?

Я кивнула и раскрыла ладонь, демонстрируя тонкую пластинку.

Мателлин вновь кивнул:

— Давайте.

Я отдала, но он лишь зажал его в кулаке.

— Через неделю мы будем на Форсе, госпожа. Меня ожидают на приеме у наместника. Вы отправитесь со мной, вас нужно как-то обтесать. Это стыдно — краснеть при виде наложницы. Форса в полной мере научит вас пониманию — нет места более подходящего. Некоторые вещи даже Императоры традиционно считают излишними.

Я промолчала — сейчас Форса не слишком меня интересовала.

— Вы можете идти, госпожа.

Я опешила:

— А галавизор, ваша светлость?

Он хмыкнул:

— Вас вывезли из этой дыры вовсе не для того, чтобы вы стремились обратно. Забудьте про галавизор, госпожа — это лишнее. Эта семья больше не ваша.

Я протянула руку:

— Верните чип, ваша светлость.

Тот лишь отвернулся:

— Я больше не задерживаю вас, госпожа. Моя рабыня проводит вас в каюту.

Я лишь шагнула вперед:

— Отдайте. Это мое!

— Идите, госпожа. Или уведут силой.

Мне не оставалось ничего другого, как развернуться и выйти из каюты.

8

Не помню, как я вернулась в каюту. Будто в бреду. Меня разрывало надвое. Одна моя половина билась в истерике от того, что этот высокородный боров лишил меня надежды увидеть маму. А вторая холодела от ужаса, когда увиденное бесстыдство вновь и вновь всплывало перед глазами. Эти образы преследовали меня, будто липли. И внутри что-то судорожно билось, запуская по телу странные незнакомые импульсы. Хотелось даже замахать руками, чтобы физически разогнать непозволительные видения, но я снова и снова вспоминала, как асенка запрокидывала голову, закусывала губу. Каким диким и разморенным было при этом ее лицо… Ей было плевать, что я стояла напротив.

Я юркнула в дверь каюты и замерла, прислонившись к стене. На пятнистом лице Индат отразилось нешуточное беспокойство:

— Госпожа моя, что с вами? — Она смотрела на меня во все глаза, даже не моргала. — Вы пятнами пошли.

Я сама чувствовала, как ошпарило щеки, будто меня заживо варили. Казалось, я никогда в жизни не испытывала такого жгучего стыда. Сейчас он просто вытеснил все остальное.

Индат бережно взяла меня за руку и усадила на стул у иллюминатора. Сама привычно опустилась в ногах и заглядывала в лицо снизу вверх, сжимая мои пальцы:

— Может, воды, госпожа?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Стало чуть-чуть легче, когда я осушила бокал. Желудок наполнился холодом, и это немного отрезвляло. Но я все равно не могла прийти в себя. От всего. Я заглянула в преданные черные глаза, в которых различала свое крошечное отражение:

— Он отобрал чип.

Индат охнула и прикрыла рот ладошкой:

— Как же так, госпожа моя? Разве это законно? Вы высокородная госпожа. Вы имеете право на личные вещи!

От этих слов все застыло внутри. Я долго молчала, не отрывая глаз от родного лица. Будто боялась произнести то, что собиралась. Отняла руки, обхватила себя, словно мерзла. Покачала головой:

— Ах, Индат… Я уже не уверена, что на что-то имею право. Я очень боюсь, что они разлучат нас.

Она молчала, онемев от услышанного. Наконец, коснулась моих коленей и поглаживала через тонкую ткань:

— Никогда, госпожа! Я лучше умру! — она затрясла головой. — Разве такое возможно?

Я кивнула:

— Теперь мне кажется, что да… Теперь я начинаю думать, что мы с тобой даже понятия не имеем, куда попали.

Индат обхватила мои ноги, прижалась щекой. Стиснула так крепко, насколько хватало сил:

— Никогда, никогда у меня не будет другой госпожи!

Я инстинктивно перебирала пальцами ее жесткие черные кудри, и теперь казалось, что мы одни на всем свете. Затерянные в глубоком космосе.

— Он сказал, что моя семья — больше не моя. А то, что я увидела…

Индат встрепенулась:

— Что, госпожа?

Я опустила голову:

— Я видела наложницу. У Мателлина.

Глаза Индат распахнулись:

— Правда, что у них длинные волосы?

Индат тоже никогда не видела. Она выросла бок о бок со мной, и наши познания о внешнем мире ограничивались домом, в котором царили свои скромные порядки, редкими поездками в город и книгами. Но в наших книгах такого не писали.

Я кивнула, посмотрела в пятнистое лицо:

— Она была голой, Индат. Абсолютно. И он ее трогал. При мне. Где вздумается. И стыдил меня за то, что мне неловко.

Я отвернулась, будто пыталась отогнать вновь подступившее видение. Казалось, что оно будет преследовать вечно, пока я не сойду с ума. Меня вновь ошпарило. Зрелище было отвратительное, и Мателлин отвратительный, но меня будоражило. И я не могла это объяснить. Что-то подсказывало, что я увидела крошечную, ничтожную часть, будто нечаянно подсмотрела в щель.

Индат опустила голову, словно смирялась с тем, что услышала:

— Господа имеют право…