Совок-6

Похоже, что комитетчики все же купились на мою клоунаду с бисквитной коробкой! И таки сунулись со своими бестактными вопросами к разобиженному на вселенский разврат и репрессивное государство, Юрию Арнольдовичу.

Итак, Панова двадцать четыре. Это был именно тот адрес, по которому проживал бывший лаборант железнодорожной науки. Аккуратно опустив на аппарат трубку, я призадумался. Наверняка уже комитетовские испытывают острое желание пообщаться со мной. Я был готов поставить свою «шестёрку» вместе с её запасным колесом против детского трёхколесного велосипеда. Рупь за сто, что в данный момент копчик начальника областного Управления ГБ чешется и дымится от жуткого перевозбуждения. Прежде всего, от непонимания происходящего. Но при этом еще и от крайней необходимости действовать решительно и немедленно. Спецсообщение в Москву он должен послать еще до того, как по своему ведомству это сделают милицейские. А вот, что посылать-то?!

Чтобы сформулировать текст и расставить нужные акценты, ему до кровавого поноса срочно нужна более или менее исчерпывающая информация. И желательно, чтобы она, эта информация, не сильно отличалась от реальности. Стало быть, им сейчас ох, как нужен первоисточник. А этого первоисточника они еще часа два найти не смогут. Как мне представляется. Уж я-то об этом позабочусь! Для этого я прямо из больницы и, не подавая по телефону своего голоса в РОВД, сейчас же выдвинусь в театр. Так что пусть ГБ пока что удовлетворяется мутной версией профессионального пасквилянта Амбуса! В данный момент, наверняка находящегося в состоянии непереносимых душевно-нравственных терзаний. Лишь бы только они его там не пристрелили! Он-то по ним пусть херачит, пока патроны есть. Глядишь, и завалит кого-нибудь. Дуракам обычно везет в применении огнестрела..

Если учесть, что нервическое состояние Юрия Арнольдовича сейчас помножено на его специфический диагноз, то инициатору слежки за мной я совсем не завидовал. Даже с учетом того, что человек я, надо признать, завистливый.

Чтобы не облегчать карающему мечу КПСС жизнь, я не пошел к своей, оставленной на площадке, машине. А по стеклянному переходу покинул корпус и уже через минуту оказался в другом здании. Спустившись в приемный покой, я вышел через распашные двери на пандус. Пропустив подъехавшую под козырёк скорую помощь, сошел вниз. Осмотревшись, я бодро зашагал в противоположную сторону от того места, где рядом с моей машиной меня сейчас несомненно дожидается комитет по встрече. Комитет государственной безопасности.

До драматического театра трамвай довез меня минут за пятнадцать. Приняв решение не изобретать велосипед, я пошел искать своих вчерашних словоохотливых знакомых. Прежде, чем идти к главному драматургу области, я всё же решил хотя бы минимально подготовиться к встрече с ним.

Однако дверь гримёрки Николая Тимофеевича была категорически заперта. На мой вопрос, пробегающая мимо сорокалетняя женщина-травести ответила, что искомый мной талантище в данный момент изгаляется на репетиции. Я решил не переживать по данному поводу. Резонно прикинув, что из нас двоих пидарасом всё-таки является главреж Белоцерковский, я без какой-либо предварительной подготовки энергичным ходом отправился искать его логово.

В приёмной главного настоятеля храма драматической культуры было суетно. Около полудюжины творческих личностей активно общались между собой. Когда я вошел, на меня они посмотрели не очень приветливо. Быть может, приняв за очередного соискателя лавров на ниве драматургии. И, соответственно, конкурента в распределении ролей и внимания мэтра.

— Следователь Корнеев! — пресек я на корню любые двусмысленности и возможные инсинуации, обратившись к толстой и некрасивой секретарше. — Гражданин Белоцерковский на месте?

— Да, товарищ Корнеев, Пётр Михайлович у себя! — дородная дама потянулась пальцем к селектору.

— А вот этого делать я вам не рекомендую! — в меня снова вселился хулиганствующий дух здешних подмостков, — И вообще никому не советую пытаться мешать работе следственных органов! — я тяжелым взглядом обвел присутствующих лицедеев и потянул на себя дверную ручку кабинета.

Рабочее помещение товарища Белоцерковского напоминало зал антикварной комиссионки. Обстановка была подобрана с претензией на аристократичность. Думаю, что большей своей частью напыщенной мебели и отделки, кабинет главрежа был обязан местному цеху декораций. На стены, потолки и даже на мебель, золотой краски здесь не жалели. Что ж, у каждого свои представления о прекрасном. И не мне, бездуховному опричнику, судить об эстетических тонкостях высокого искусства. И о тех избранных, что ему служат.

На диванчике в стиле а-ля Людовик ХV вальяжно восседали двое мужчин. Один из них был постарше и шейный платок, выглядывавший из-под его подбородка, со всей определенностью указывал на его духовную исключительность. Скорее даже, на высоко-духовную. Второй персонаж был гораздо моложе, но и он не стремился слиться своим внешним видом с серой массой советских трудящихся. Товарищ был одет в тёмно-синий велюровый костюм-тройку. Шейного платка он не имел, зато галстук-бабочка, с обычным отложным воротником его рубашки, никаких сомнений не оставлял. Передо мной был еще один светоч искусства областного масштаба.

— Следователь Корнеев! — прогавкал я голосом городничего из известной пьесы, которую совсем недавно видел по телевизору, — Белоцерковский Пётр Михайлович кто из вас будет, граждане?

Я и без того уже догадывался, что главреж, это тот, который постарше. Но после того, как от него быстро отодвинулся велюровый сосед, сомнения и вовсе отпали.

— Что вам угодно, товарищ Корнеев? — пытаясь сохранить лицо, заволновался главпидор данного культурного заведения, — Разве Калерия Витальевна не предупредила вас, что я занят и, что я работаю с автором? Что за манеры у вас, товарищ следователь?! — голос театрального предводителя окреп и уже звучал гораздо уверенней, чем десять секунд назад.

— Манеры наши известные! — я прошел и без приглашения сел за совещательный стол, также отделанный золотой патиной, — Наши манеры, это те самые манеры! Которым нас трудовой народ научил и родная наша коммунистическая партия! — и, не давая присутствующим вставить и полслова в поток моей демагогии, я продолжил, — Это что же такое получается, граждане работники культуры?! В то самое время, когда весь советский народ в поте лица своего горбатится!.. Когда завершает по призыву дорогого Леонида Ильича пятилетку досрочно!.. — я ожег культуристов суровым взглядом, — В это же самое время пидоры в вашем театре бессовестно режут друг дружку почем зря?! Это что же тут у вас такое, позвольте спросить? Советское культурное заведение или вертеп загнивающей буржуазии? Молчите?! Ну тогда я сам вам скажу, граждане артисты! По всему получается, что не советский театр это вовсе, а очень даже Содом и Гоморра!! Это я вам, как идейный комсомолец, со всей своей ответственностью заявляю!

Меня несло. Всё-таки что-то есть магическое в этих стенах. Что-то очень заразное и вызывающее желание пофиглярствовать и покривляться. Останавливаться мне не хотелось. Тем более, видя, какое неизгладимое впечатление мой духоподъемный экспромт производит на присутствующих.

Однако работа есть работа! Да и зарплату я получаю в кассе Октябрьского РОВД, а не в этом рассаднике культуры. Вздохнув, с некоторым сожалением я вышел из образа. Но давить на психику присутствующих не прекратил.

— Паспорта, граждане, будьте добры! — я начал деловито раскладывать на столе бланки допроса.

— У меня нет с собой паспорта, — растерянно пробормотал главреж Белоцерковский, а велюровый автор, напротив, с готовностью полез во внутренний карман своего роскошного пиджака.

Раскрыв протянутый мне велюровым автором его серпасто-молоткастый, я убедился, что передо мной находится гражданин Бугаев-Козельский, одна тысяча девятьсот сорок восьмого года рождения. Переписав данные паспорта, я вернул его владельцу.

— Вы свободны, гражданин Бугаёв! — я намеренно перековеркал фамилию автора, проверяя его на духовитость, — а духовитым автор не оказался. — Пока свободны! — добавил я двусмысленности, извратив тем самым смысл предыдущей фразы.

— Ну, что скажете, Пётр Михайлович? — с легкой укоризной посмотрел я на главрежа, когда автор Бугаев-Козельский торопливо покинул кабинет.

— А что я вам должен сказать, молодой человек?! — взъерепенился театральный начальник, — С какой стати вы ворвались в мой кабинет и третируете меня? Заслуженного деятеля культуры, между прочим! Мне кажется, что вы забываетесь! И вот, что еще я вам скажу, любезнейший! Ваш генерал Данков со своей супругой ни одной нашей премьеры не пропускает! Мне ничего не стоит вот прямо сейчас позвонить ему и сообщить о вашем возмутительном поведении! И ведь тогда вы вылетите со своей службы!

Я сидел, откинувшись на спинку помпезного кресла, больше напоминающего трон и уже готов был зааплодировать своему визави. А потом еще и воскликнуть: «Верю!». Но не стал этого делать. Наоборот, я поднял над головой обе руки, показывая, что сдаюсь. Будь на моём месте любой другой следак и даже не лейтенант, а майор, то, скорее всего, он бы сдулся и сдался. Но так уж случилось, что перед пидорствующим эстетом оказался мутный закиданец. Который по своей прежней должности и не так давно, запросто портил кровь региональных эмвэдэшных генералов. А при желании, то без особых затруднений, мог создать предпосылки для их неминуемого увольнения от должности. И, что характерно, никуда эти навыки из старого сознания в новой голове, не делись. Давно отбоявшись в прошлой шкуре, теперь, на протяжении всей и такой веселой новой жизни, лейтенант Корнеев просто куражится. От всей души и иногда с веселым удовольствием. Но чаще, от скуки. Как старый котяра среди мышиного выводка.

— Эк вы, Пётр Михайлович, меня знатно окоротили! — смиренно склонил я голову, — Признаю, признаю, уели! Вот только интересно, знает ли начальник областного УВД генерал-майор Данков, что вы, почтеннейший, растлили всю свою театральную богадельню? Напрочь растлили! И что вы думаете, голубчик, как генерал Данков воспримет такое пренеприятнейшее известие?! Ведь сто двадцать первую статью УК РСФСР еще никто не отменил!

Произнося свой монолог, я в который уже тысячный раз наблюдал, как вальяжный и самодовольный чинуша превращается в рыхлую студенистую субстанцию. Особенно после предъявленных ему развернутых показаний недорезанного пидараса.

Далее всё происходило по давно отработанной схеме. Пётр Михайлович Белоцерковский больше уже не взбрыкивал. Оказывается, он на удивление хорошо был осведомлен о диспозиции статьи о мужеложстве. И проверять на себе суровость антипидорского законодательства, желанием абсолютно не горел.

Около часа я потратил на общение под протокол с гражданином Белоцерковским. Заслуженный театральный деятель изворачивался, как мог. Давая развернутые показания на своих коллег и подчиненных, он изо всех сил пытался замолчать свою роль в спектакле под названием: «Коллективная гомосятина в отдельно взятом драмтеатре». Обширность и масштабность «голубого» фона в данном культурном заведении удивляла и поражала. Но главного подозреваемого я пока так и не видел. Может быть, потому, что голова была занята другим. Для анализа межпидорских кровавых разборок нужна была временная отстраненность от иных проблем и холодная разумная голова. Однако полностью отринуться от мыслей о ржавых птенцах железного Феликса у меня не получалось. Сознание постоянно напоминало, что эти ребята в данный момент рогом роют землю в поисках отморозка из МВД в лейтенантских погонах.

Обкомовский дом возвышался наискосок через площадь от театра. Я поостерегся искушать судьбу и отклонил самый короткий маршрут. Затратив на двадцать минут больше, но зато без проблем я дошел до нового нагаевского жилища. Там, в просторном холле подъезда меня и повязали.

Выламывать руки мне не стали, но и пространства для какого-либо манёвра тоже не оставили.

— Корнеев, ты лучше не дёргайся! Поехали с нами, тут недалеко! — произнёс старший над тремя искусствоведами в штатском.

Н-да…

Глава 7

Сноровисто обыскав и забрав из нагрудного кармана рубашки удостоверение, меня посадили в подъехашую «Волгу». Сдавив на заднем сиденье между молчаливыми мордоворотами. Старшой не обманул, ехали мы недолго. В здание областного КГБ меня завели со двора. На воротах и на вахте заднего прохода документы смотрели только у старшего. Меня без проволочек сразу же провели на второй этаж к аквариумисту.

На этот раз Виктор Яковлевич встретил меня без улыбки и на кормление рыбок он теперь не отвлекался. Бугаи, принимавшие меня в нагаевском подъезде и сопровождавшие в УКГБ, остались в приемной, в кабинет со мной зашел только их старший. Подойдя к столу начальника, он вынул из кармана моё удостоверение и положил его перед руководством.

— Спасибо капитан! — кивнул Виктор Яковлевич моему конвоиру, — Свободен!

— Есть!

Этот хрен не стал расшифровывать ни должности, ни звания, ни, тем более, имени-отчества своего патрона. И, повернувшись, как обычный гражданский человек, через правое плечо, вышел из кабинета. Умеют суки под народ рядиться! Хер отличишь от нормального человека.

— Ну здравствуй, Корнеев! — угрюмо поприветствовал меня рыбовод Виктор Яковлевич. — Видишь, как оно все получилось! Недели не прошло, а ты опять в моем кабинете! Наверное, прав был тогда мой майор, не надо было тебя отпускать. Надо было тебя у нас в изоляторе оставить. Тогда и бегать бы за тобой по городу не пришлось. Да и вообще…

Виктор Яковлевич смотрел на меня, как автовладелец смотрит на торчащий из покрышки ржавый гвоздь. Вроде бы и херня мелкая, и совсем никчемная, а поди ж ты, каких неприятностей принёс.

— Это вы о чем, Виктор Яковлевич? — то, что моё удивление выглядит правдоподобным, я ничуть не сомневался, — Бегать? За мной?! — я уже привычно повесил куртку на знакомую вешалку в углу и направился к так полюбившемуся мне креслу.

Хозяин кабинета лицом не менялся. Он безучастно молчал и, поворачивая вслед моим перемещениям голову, просто наблюдал за мной. Времени у него сильно меньше нуля, а он не дергается и не мельтешит. Достойно!

Я сел в кресло и со всем своим уважением уставился на комитетчика. Он не спешит, ну и я отдохну. Рта я больше не открывал. Пусть он сам выстраивает со мной разговор, помогать я ему точно не буду.

— Скажи мне, Корнеев, вот на хера ты наших ребят под этого сумасшедшего подвёл? — Виктор Яковлевич всё также смотрел на меня своими рыбьими глазами и не выражал при этом на своём лице никаких эмоций.

— Подвёл? Под сумасшедшего?! Каких еще ваших ребят? — стараясь не ёрзать задницей по скрипучей коже, взялся удивляться я. — Вы мне, пожалуйста, попроще вопросы формулируйте, Виктор Яковлевич! Не понимаю я вас. Ей богу!

На лице чекиста не сыграла ни одна даже самая мелкая мышца. Если бы он еще умел управлять гипертонией и своим давлением! Неподвижная физиономия комитетчика выдавала его волнение, играя красными пятнами, как пупырчатая шкурка хамелеона в передаче «В мире животных».

— Издеваешься? Ты у нас шутник, да?! Я смотрю, весело тебе, лейтенант?! А ты знаешь, Корнеев, что по твоей милости, майору Сентемову две дробины в мошонку попало! И еще четыре в бедро. Мужика в госпиталь увезли, у него сейчас свинец из ляжки и из яиц выковыривают, а ты сидишь здесь, собой довольный и дурака валяешь! Порезвился в своё удовольствие? Ну чего же ты не улыбаешься, а, Корнеев? Весело же! Ты же того примерно и хотел, когда весь этот спектакль на Панова разыгрывал!

Я скорбно поджал губы и сочувственно покачал головой. Соболезновать вслух мошонке неизвестного мне майора Сентемова я не стал. И оправдываться тоже не кинулся. Но преданности, во взгляд, обращенный на комитетского, я, на всякий случай, добавил.

— Чего ты молчишь, Корнеев? — не выдержал рыбовод и начал проявлять нетерпение, — Ты мне только одно скажи. Кто тебя курирует от наших? Москва? И кто тебе это мероприятие с придурком спланировал? Скажи мне, Корнеев! Я ведь тебе не враг! Да и потом, лейтенант, как-никак, но одной же родине мы с тобой служим! Не таись, скажи и пусть это останется между нами! Партбилетом клянусь, от меня не утечет!

Эк, как ты заговорил! А, если одной родине служим, то какая тебе разница, мил человек, кто меня курирует и кто мне планирует мероприятия?! Не нравятся мне эти вопросы! Ох, как не нравится. Одно радует. То, что не этот вот Виктор Яковлевич тотальную облаву на меня сегодня объявил. Не в его компетенции такие масштабные игрища устраивать. И да, он-то как раз шуметь бы не стал, а удавил бы меня по-тихому. Расспросив перед тем обстоятельно и при этом в самых страшных средствах не стесняясь. А теперь уже никак, теперь я слишком засвечен, да и поздно. А вот всё же, какой-такой личный интерес ко мне у этого рыбовода? То, что это интерес внеслужебный, я уже хорошо понял. Но, сука, в чем он заключается? Жить-то по-любому ведь хочется. Даже, если не особо и страшно играть в смертельные игры и шутки шутить с судьбой-злодейкой.

— Не понимаю я вас, Виктор Яковлевич! — продолжал упорствовать я, настырно придерживаясь образа обычного милицейского лейтенанта, — И к отстреленным яйцам этого вашего майора Сыктымова я никакого отношения не имею! — такими же рыбьими глазами вперился я в вопрошающего. Уж чего чего, а зенки пучить я тоже умею. И не хуже гэбни.

— Сентемов он! Не Сыктымов, — с усталостью в голосе машинально поправил меня аквариумист.

— Тем более! — оживился я, — А что такого случилось, что вашему майору по мошонке дробью прилетело? Вы меня извините, Виктор Яковлевич, но что-то не припомню я, чтобы ваш брат-чекист на вооруженных злодеев в рукопашную ходил. Уж, коль одной родине служим, поведайте, что случилось и каким я тут боком?

Гэбист заглянул в какую-то бумажку, лежавшую перед ним на столе.

— Скажи, лейтенант, какого хера ты сегодня в четырнадцать двадцать две заходил в адрес по Панова двадцать четыре, квартира восемнадцать? К гражданину Амбусу Юрию Арнольдовичу? — он оторвался от бумажки и обратил свой внимательный взгляд на меня, — Какого хера ты в рабочее время поперся к больному на голову человеку? Кто он тебе? Родной дядя? Сват, брат? Ты только не ври мне, Корнеев!

Ну, слава богу, разродился! Что ж, тебе надобно песен, их у меня есть в избытке!

— А вы, что, следите за мной, что ли? — удивлённо ужаснулся я, — А зачем вы за мной следите, Виктор Яковлевич? Вы меня в чем-то подозреваете? — начал изображать я блондинку в ДТП на оживленном перекрёстке.

— Никто за тобой не следит, Корнеев! — досадливо поморщился мой контрпартнер по имитации мастурбации, — Не дорос ты еще до того, чтобы Комитет тобой интересовался! Случайно тебя там зафиксировали, — нечасто видать он оправдывается в этом кабинете, подумалось мне, порастерял товарищ навыки в оправданиях.

— Так ты мне не ответил, какого черта ты к Амбусу заходил? — не отставал рыбовод.

— Ну проведать я решил мужика! Что, нельзя? — простодушно ответил я на поставленный вопрос, — Он мне помогал хорошо, когда я участковым в Советском работал. Этот Амбус на моем бывшем участке живет, вот и навестил его. Умнейший, скажу я вам, человек этот Юрий Арнольдович. Но имеет свою слабость, любит пирожные. Вот я в райотдельской столовке целую коробку набрал всякого и по пути к терпиле, потерпевшему, то есть, — изобразив смущение за употребление вульгаризма, поправился я, — В общем, заскочил я с гостинцем к Юрию Арнольдовичу. Хотя да, осознаю, виноват, конечно, что в рабочее время! Вы уж меня моему руководству не выдавайте, заругают! Строго у нас с дисциплиной в РОВД!

— Да чего ты мне тут баки забиваешь, пацан! — наконец-то вспылил Виктор Яковлевич, — Ты же, как шпион проверялся и петлял, как заяц! Ты чего, правда, думаешь, что в этом здании недоумки работают? Ты, мерзавец, специально спровоцировал ситуацию, в которой пострадал старший офицер Комитета государственной безопасности СССР! Неужели ты думаешь, что тебе это всё с рук сойдет?!

Собеседник встал из-за своего стола и, прихватив по пути к моему креслу стул, уселся напротив меня. Минуты три он пытался что-то высмотреть в моих глазах. В гляделки играть я и сам умел неплохо, поэтому взгляда от чекистского ока не отвёл.

Расстроенно пожав плечами каким-то своим мыслям, гэбист встал и направился к двери.

— За мной пошли! — не оборачиваясь, бросил он мне.

Я послушно вскочил и, догнав в дверях любопытного товарища, пошел за ним через приёмную в коридор. Сидевший там у стеночки капитан, пристроился за моей спиной.

Ушли мы совсем недалеко. Через пять-шесть дверей Виктор Яковлевич притормозил. С левой стороны я увидел неброскую, но солидную табличку, на которой было начертано всего два слова. «Начальник Управления». Ни звания, ни фамилии. Недаром зовут комитетовских «молчи-молчи». Повернуты они на секретности сверх всякой меры. И сами же страшно гордятся этим.

Капитан остался в коридоре, а мы с рыбоводом шагнули в святая святых, в приёмную.

В просторной комнате метров на тридцать, посетителей не было. Скорее всего, без приглашения начальства, ходить к нему по собственной инициативе, у здешних не принято. Зато справа и слева у окон располагались два стола, за которыми сидели мужчина и женщина. Оба были одеты в форменное обмундирование и оба были офицеры. Моложавый мужик был под майорскими погонами, а женщина носила старлеевские. Видать не наигрался еще главный здешний комитетчик в оловянных солдатиков. По всему судя, небогатое на игрушки детство у него было.

— Это Корнеев, — негромко сообщил майору мой провожатый.

— Проходите, вас ждут! — так же тихо разрешил тот.

Минуту назад, важный и грозный Виктор Яковлевич теперь был совсем другим. Переступив Рубикон, то есть, шагнув через порог в генеральский кабинет, он превратился в сосредоточенного на величайшем и беззаветном желании служить, подчиненного.

Кабинет своими пропорциями приёмной соответствовал в полной мере и размерами превышал её раза в два с половиной. За дубовым столом сидел невзрачный мужик в очках и в цивильном костюме. Оторвавшись от какой-то бумажки, он посмотрел на нас поверх очков.

— Разрешите, товарищ генерал? — негромко, но очень уважительно поинтересовался рыбник-энтузиаст и, получив благосклонный молчаливый кивок, продолжил. — Принятыми мерами розыска, по одному из предполагаемых адресов был обнаружен и доставлен в Управление лейтенант милиции Корнеев Сергей Егорович! Следователь Октябрьского РОВД.

Какое-то время мужик так и рассматривал меня поверх очков из своего далека.

— Проходите, присаживайтесь! — неожиданно и непонятно, кому предложил он.

Виктор Яковлевич, уважительно обходя красную, без единой пылинки, ковровую дорожку, двинулся по сверкающему паркету к столу. А я, не понимая таких придворных тонкостей, по-плбейски пошел туда же, но по мягкому ворсу.

Подойдя к приставному столу я, по примеру своего провожатого отодвинул стул и сел.

— Что он говорит? — воспринимая меня, как неодушевленный предмет, обратился к своему подчинённому главный чекист области.

— Дурочку валяет, товарищ генерал! — вскочил со своего стула Виктор Яковлевич. — Говорит, что просто так зашел в адрес. Говорит, что задержанный Амбус пирожные любит, вот он и занес ему их. В той коробке действительно пирожные были, товарищ генерал! И Амбус этого не отрицает!

— Вы садитесь, Юрий Олегович! — разрешил Виктору Яковлевичу главный чекист. — А вы, молодой человек, что скажете? — генерал повернулся лицом ко мне, — Что вы там за цирк устроили? Вы понимаете, чем это ЧП для вас обернется?! Ранен офицер госбезопасности! Или вы надеетесь, что вам удастся остаться в стороне и безнаказанным? Так я уверяю вас, не удастся вам избежать возмездия! Мы такого не прощаем!

Эвон как! Ошибаешься, любезный! Еще как удастся. И даже, простите, товарищ, никуда вы не денетесь! Уж, если меня почти сразу привели на самый верх, значит, времени у тебя нет совсем. Иначе тебе бы меня даже не показали. Слишком уж ты велик и важен. Ну что тебе милицейский летёха! Мытарили бы вы меня и кололи в своём подвале, как хотели. А тебе только выжимки из моих показаний принесли бы. Для правильного отчета в столицу. А потом слепили бы мне дело, не важно, за что и навесили бы приговор ниже нижнего, чтоб не писал никуда жалоб. И отправили бы этапом в Тагил.

Значит, нет у меня иного выхода, как валить этого непонятного мне Виктора Яковлевича — Юрия Олеговича. Не в вульгарном смысле этого слова, а в аппаратном. Видит бог, не я эту бодягу затеял. Что-то у него ко мне личное, у этого рыбного чекиста. А значит, для меня же будет лучше, если он перестанет быть чекистом. Будучи начальником охраны какой-нибудь межрайбазы, гадить мне будет ему затруднительно. Стало быть, забываем про предрассудки и просто сталкиваем чекистов лбами. Генералу, я уверен, не захочется идти с понижением в соседнюю область. Ему проще сдать под снос вот этого двухименного.

— А я и не собираюсь оставаться в стороне, товарищ генерал! — вставать по примеру сидящего напротив меня лизоблюда, я нужным не посчитал и говорил сидя.

— Вы, я уверен, в курсе относительно семейства Левенштейн, которое недавно выехало в Израиль. Так вот, перед пересечением границы в аэропорту, Лев Борисович рассказал мне, что два офицера вашего Управления вымогали у него деньги и ценности. Угрожая, что сорвут их выезд. Поскольку, Лев Борисович был серьезно болен, то часть денег, втайне от сестры, он вымогателям всё-таки передал. Так как обоснованно опасался, что, не выехав вовремя на лечение за рубеж, он умрет от рака.

— Причем тут выезд семьи Левенштейн?! — попытался сбить меня с толку Штельман, он же Лебензон, он же Цукерман.

— Молчать, подполковник! — рявкнул очкастый, — Я слушаю! — обратился он ко мне. — Продолжайте.

— Пана Борисовна Левенштейн даже брату многого не рассказывала о своей дружбе с Членом Политбюро ЦК КПСС Пельше. Он-то и помог им с выездом. Вымогатели-чекисты, — при этих словах, очкастый скривился, как от зубной боли, — Они тоже были не в курсе этой связи, потому и наглели так беспредельно.

Оба комитетчика слушали и мрачнели лицами. Видимо, каждый примерял ситуацию на свои вторые девяносто. А я продолжал.

— Не далее, как двадцать минут назад, я узнал вот от этого человека, что за мной было установлено наружное наблюдение силами вашего Управления. Я полагаю, что это не что иное, как продолжение длящегося преступления. Вероятнее всего, ваши подчиненные, в том числе и в лице вот этого человека, считают, что часть ценностей Левенштейны оставили мне на хранение. Но я заявляю, что это не так. В самое ближайшее время я обращусь за помощью к Арвиду Яновичу. И попрошу его провести тщательную проверку по всем перечисленным мною фактам! Опросить через посольство в Израиле семью Левенштейнов, я думаю, особых трудов не составит.

На богатого на имена подполковника было больно смотреть. Он опять начал пятнеть. Лучше бы он загнулся от инфаркта прямо сейчас. Тогда все бы закончилось уже сегодня.

Перебивать ему меня запретили, но он понимал, что каждым своим клеветническим словом я закапываю его все глубже и глубже. И не важно уже, верит мне генерал или нет. У меня в любом случае были на руках два козырных туза. Это личный выход на Пельше и очевидный прокол подпола с необоснованным наружным наблюдением за мной. А это само по себе косяк лютый. За такое, за использование "семёрки" в личных целях, увольняют без малейших сантиментов. Независимо от прежних заслуг и наград. И, если генерал вдруг по непонятной дурости останется в одном окопе с подполковником, то в самом лучшем случае, его самого из конторы выпрут без выходного пособия. Военруком в школу для дебилов. Но беда в том, что в школах для дебилов ставки военрука не предусмотрено. Стало быть, в ближайшие минуты он поползёт в мой окоп.

— Сергей Егорович! — заглянув в лежащую перед ним бумажку, обратился ко мне генерал, — У меня есть все основания полагать, что с данной ситуацией мы способны разобраться самостоятельно! Ну зачем же отвлекать товарища Пельше на такие мелочи от решения важнейших государственных задач?! Уверяю вас, в самое ближайшее время мы разберемся в этой, согласен, пренеприятнейшей ситуацией. И все,! Я подчеркиваю, Сергей Егорович, все без исключения виновные будут строжайшим образом наказаны!

Я проявил понимание и в юношескую амбицию впадать не стал.

Дальше все было, как это обычно и бывает. Ничего не меняется. Каменная жопа чиновника века двадцатого, отлита из того же гранита, что и жопа бюрократа из века двадцать первого.

Изгнанный в приемную подполковник, шел к двери, словно побитая собака. А так внезапно подобревший генерал госбезопасности предложил мне пройти в соседнюю комнату, своим интерьером напоминающую гостиничный номер. В недрах холодильника которого, оказалась бутылка «Двина». Что ж они, гады-извращенцы, в холодильниках-то его держат?!

Глава 8

За все время дегустации божественной амброзии нас побеспокоили всего три раза. С самого начала в комнату отдыха зашмыгнул адъютант майор с какой-то бумагой. Генерал прочел ее и в нескольких местах поправил услужливо поданной авторучкой. Уверен, что это была отписка по стрельбе на Панова. Потом еще дважды старлейша заходила шинковать ветчину, сыр и лимон. Поскольку в отличие от венценосного хозяина кабинета, генералом я не был и мой рабочий день еще не закончился, то на половине второй бутылки я принялся откланиваться.

— Сергей, ты чего?! — снисходительно ухмыльнулся собутыльник-генерал, — Какая к черту оперативка! Твое начальство мы как-нибудь успокоим! Давай еще по одной! Ну, сам подумай, когда ты еще с генералом госбезопасности вот так посидишь?! А впрочем… Хочешь, я тебе к нам перевод устрою? — изобразил Бессонов внезапное озарение, — Это конечно очень редкий случай, когда из МВД к нам переходят, но я думаю, что сумею согласовать этот вопрос со своим руководством!