Совок-6

— Двадцать два! — поверила мне помощница прокурора, — Я в школу в шесть лет пошла. Придешь?

— Ну, если рядом с собой посадишь, то приду! — сдался я, поглядывая на подоконник.

— Я подумаю! — благосклонно подарила мне надежду хозяйка кабинета и я встал.

Мне еще надо было посетить подругу моего донора. Удавка, из переплетённых женских пальчиков на моей шее, уже начинала натирать кожу.

— Нюра, это я! Здравствуй, Нюра! — зайдя в кабинет Злочевской, я сразу же протянул ей купленную по дороге из театра шоколадку.

— Гад ты, Корнеев! — выхватила у меня из рук плитку Злочевская, — Я же тебя сто раз уже просила!

— Видишь ли, алмаз души моей, в далекой юности мне нагадала цыганка, что счастье мне составит лишь одна женщина на всей планете,

Злочевская затихла и напряглась,

— Уж не знаю, наврала она мне или нет, но имя той счастливицы именно Нюрка! — на зазнобу своего донора я смотрел без тени улыбки, — Ладно, где дела?

Анна Романовна встала и, достав из сейфа стопку уголовных дел, положила её на стол. Потом так же молча прошла на свое место и села на стул. Подхватив дела, я шагнул к двери.

— Стой! — окликнула меня Анька, — Не верю я тебе! Корнеев, ты ведь сейчас опять соврал?

— Эх, Нюра, Нюра! — остановился я на пороге, — Ну откуда в тебе столько недоверия ко мне и злобы! Пожалуй, права ты, ничего у нас с тобой не получится, слишком разные мы! — не дожидаясь реакции, которая не была предсказуемой, я быстро шагнул за дверь. Пусть теперь попробует предъявить мне претензии за грядущие именины! А Стаса надо вытаскивать!

В райотделе я уже был через пятнадцать минут. Не заходя к себе, я заглянул к начальнице.

— Что нового на производстве Лида? — полюбопытствовал я, принимая из рук подруги чашку с кофе. — Как обстановка? Нормализуется?

— Всё веселишься? — скептически хмыкнула Лидия Андреевна, — Зря! Завтра заслушиание будет по сто восьмой! Я понять не могу, времени прошло с гулькин нос, а из города уже заслушивать едут! Как-то всё через одно место!

— Ты как всегда права, любимая, у пидарасов всё через жопу!

Глава 5

Надо было побыстрее переговорить с Гриненко. Скорее всего он еще даже и не подозревает, насколько плохи его дела. Не заходя к себе, я пошел на третий этаж, где квартировало отделение уголовного розыска.

В отличие от всех других служб райотдела, дверь в крыло ОУР постоянно была закрыта на замок. Поскольку не всегда можно было засунуть в камеру доставленного для отработки персонажа. Зачастую камеры либо забиты, либо дежурный встаёт в позу и начинает требовать документальные основания для помещения гражданина в чулан. Его-то, то есть, дежурного, понять как раз можно. Любой проверяющий из городского или, не дай бог, областного УВД за незаконное помещение гражданина и содержание его в камере, способен обеспечить дежурному строгий выговор. А то и неполное служебное соответствие занимаемой должности. Если выговор уже есть.

Вот и сидели, и стояли вдоль стен коридора ОУР всякого рода граждане, привлёкшие к себе внимание оперов. А, чтобы они не свалили из неприветливого заведения, дверь постоянно была на замке. Как граница.

Погромыхав кулаком, а потом уже и ногой по многострадальной двери, я наконец-то привлек к себе внимание.

— По голове себе постучи! — раздался из-за преграды знакомый голос, — Что за народ! Ни стыда, ни воспитания, — в приоткрывшемся проёме показался Гусаров, — Аааа! Серёга! — опер отодвинулся, пропуская меня, — А чего не позвонил? Я бы тебя встретил. Ты к кому?

— Стас на месте? — я перешагнул порог, — Мне Гриненко нужен. Срочно!

— Он на территорию пошел, — и приглушив голос, добавил, — Встреча у него с человеком. Через час вернется.

Встреча с человеком, это значит, что опер выдвинулся на контакт со своим «шуриком». Агентом, то есть. И контакт этот либо плановый для рапорта, либо внеплановый для конкретного дела.

— Как появится, пусть сразу ко мне идёт! — развернулся я на выход, — Ты только не забудь! Это не мне, это ему надо.

В своём кабинете я разложил пасьянс из находящихся в моём производстве дел. Самое проблемное положил перед собой и начал листать. Хотя, чего там листать! Почти пустые корки. Эту книгу для суда придется написать мне. От самого начала и до самого конца. А сейчас мне нужен был рапорт дежурного следака, в котором должен быть указан телефон хирургического отделения, в котором исцелялся поранетый закройщик. Как бы ни была продырявлена печень, но терпила уже должен был открыть глаза. Или, наоборот, зажмурить их на постоянку.

Рапорт был. Но не было в нем телефона. Ну и засранец же этот Саша Цепляев! Следаком работает дольше меня раз в пять, а инфантильного мудака всё еще из себя не выдавил. Эх, не я его начальник! Он бы, сука, у меня на собственных трусах повесился бы. Прямо в туалете РОВД. Поплакал бы сначала, а потом вздернулся бы.

Ну да ладно, мы и чужой косяк обратим в свою пользу. Мне надо было реализовать небольшую домашнюю заготовку. А для этого нужен дыл повод свалить из РОВД.

Передвигаться под присмотром я был не против. Но «хвост» в самом скором времени мне будет мешать. И вот уже второй день я ломал голову, как его скинуть. Не по-махновски, а чтобы заказчик сам его снял. Просто втупую нажаловаться Севостьянову был не вариант. Потому что он Севастьянов, а не Андропов. Местные наверняка как-то обставились. Пусть и с минимальными, но всё же мотивированными основаниями для моей наружки. Потому, влобовую против них переть не стоит. Не тот это случай, чтобы называть его пожарным.

Юрий Арнольдович Амбус был, да собственно и по сей день остаётся, умнейшим человеком. Хоть и состоит на учете в психо-неврологическом диспансере с диагнозом «шизофрения». Все время, пока я тащил лямку в Советском РОВД, у нас с ним шли боевые действия. Без стрельбы, без мордобоя и даже без криков.

Еще несколько лет назад Юрий Арнольдович был респектабельным и уважаемым человеком. Кандидатом наук и деканом какого-то факультета в Железнодорожном институте. Потом по какой-то причине от него ушла молодая жена, которую он пригрел, вытащив из студенческой общаги. И взрослый мужик сломался пошибче прыщавого юнца. Скорее всего, что-то из недоброго с его недюжинным умищем было и раньше. Быть может и юная супружница свалила не совсем безосновательно. Но окончательно умом Арнольдыч тронулся именно после того, как неблагодарная профурсетка вильнула хвостом. И как-то так получилось, что после развода Амбус оказался в комнатушке коммуналки. Так-то хер бы и на самого Амбуса, и на ту коммуналку. Но вся беда была в том, что располагалась эта многонаселенная квартира на территории моего участка.

Скатившись в результате полученного диагноза по крутой карьерной лестнице до ответственной должности лаборанта, Амбус своей жизненной энергии не утратил. Весь свой интеллект и нерастраченные душевные силы он обратил на борьбу с организованной преступностью и со своими соседями. Я уважаю чужие слабости и многое могу понять. Но когда на меня изо всех инстанций по нисходящей стали скатываться жалобы Юрия Арнольдовича, я загрустил. Потом закончились цветочки и стали поспевать ягодки. В виде сообщений об уже случившихся и даже только готовящихся преступлениях. Теперь отписываться малой кровью стало гораздо труднее. Московские и областные начальники уже не удовлетворялись справкой из ПНД о том, что гр-н Амбус Ю.А. состоит на учете с диагнозом «шизофрения» и, что его обращения носят болезненный характер. Юрий Арнольдович по-профессорски был неглуп и эпистолярным жанром владел в совершенстве. Его повествования были убедительны и на незнакомых с его судьбой чиновников производили неизгладимое впечатление. Крайним во всей этой печальной ситуации разумеется был участковый инспектор Корнеев. То есть, я.

Но в этой истории были и плюсы. Их было немного. Всего два. И узнал я о них от Вовы Нагаева совсем недавно. Между его горестными стенаниями о том, что ему приходится трудиться за себя и за того парня. За меня, то есть. Никого на мой участок не поставили и Вова отдувался за двоих. Он-то мне и поведал между делом, что Амбус совсем озверел и готовится к реваншу. Чтобы отомстить не только подлому прелюбодею, укравшему его любовь, но и проклятой системе, сломавшей его жизнь при помощи карательной психиатрии. В приватной беседе с коммунальной соседкой Юрия Арнольдовича, Нагаев вызнал, что свое охотничье ружьё , которое еще при мне числилось, как утерянное на охоте, Амбус на самом деле не утратил. Напротив, он его обпилил с обоих концов и прячет в своей комнате. Того, что бог накажет разлучника, ученый не скрывал и прежде. Вдобавок, ситуацию еще обострило его увольнение из лаборантов.

Как бы цинично это не выглядело, но в сложившихся взаимоотношениях с «соседями» я решил воспользоваться душевным расстройством писучего профессора. Спустившись к старшине и выпросив у него картонную коробку обувного размера, я пошел с ней в столовую. Закупаясь на синенькую пятёрку всевозможными кексами, сочнями и заварными, я рассуждал вслух о коварстве женщин и о знакомом ученом, который от оного коварства пострадал. Поднявшись на свой этаж, я зашел к Зуевой и наделив её толикой закупленного, известил, что еду к потерпевшему в больничку. От выпечки Лида не отказалась, но на меня посмотрела подозрительно. Вернее, сначала на коробку, потом на меня. Видимо подумала, что я не в больничку намылился с таким изобилием. Но укорять меня она не посмела.

Прижимая коробку к себе и озираясь, будто бы я её украл, дошел до машины. Не переставая воровато оглядываться, я открыв переднюю пассажирскую дверь, бережно пристроил свой багаж на пол «шестерки». Подождав, пока прогреется двигатель, двинулся в Советский район.

В этот раз на шпионский антураж я не поскупился. Минут двадцать я колесил по соседнему кварталу, топорно проверяясь на предмет слежки. И только после этого поехал к дому, в котором проживал Юрий Арнольдович. Оставив машину за три дома, я снова начал заметать следы и озираться. До подъезда Амбуса я шел окольными путями. В дверь квартиры я, как и было указано на прилепленной у звонка бумажке, позвонил ровно три раза. Это был сигнал, что пришли к Юрию Арнольдовичу. Мне долго не открывали дверь и я уже начал расстраиваться, что зря потратил время на этот перфоманс.

Я хотел уже поставить картонку на ближайшую ступеньку, как дверь отворилась. На пороге стояла соседка Амбуса. Молодая женщина-декретница была хорошо мне знакома. Это на них с мужем Юрий Арнольдович и херачил добрую половину своих облыжных доносов.

— Здравствуйте, дома он! — мстительно сдала своего соседа-пасквилянта дамочка. — Точно дома! Только сейчас на кухне кашу себе варил. Не откроет он вам!

— Откроет! — громко, чтобы слышал сосед, возразил я, — У меня для Юрия Арнольдовича известия есть важные!

Анонс сработал. После третьего удара костяшками пальцев в филёнку, защелкали оба замка и в приоткрытой двери показалось полголовы душевнобольного.

— Здравствуйте, профессор! — насколько смог, добродушно улыбнулся я Амбусу, — Я к вам и вот по какому делу!

Ответной улыбки я не дождался и понял, что лаборанты Железнодорожного института Булгакова на читают. Обернувшись и удостоверившись, что утратившая ко мне интерес соседка удаляется к своей двери, я заговорщицки прошептал, что имею что сказать про его неверную Земфиру. Которая, на самом деле, как я помню, была Людой.

Глаза Амбуса оживились и он открыл дверь шире.

— Проходите, товарищ участковый! — Выглянув в коридор и покрутив головой по сторонам, Юрий Арнольдович закрыл дверь и тщательно замкнул оба замка.

— Я слушаю вас, молодой человек! Что там такого могло случиться у этой распутной женщины? — бывший декан по-прежнему стоял у двери и к большому круглому столу, вокруг которого стояли стулья, приглашать меня, кажется, не собирался.

— Юрий Арнольдович, может, вы мне присесть предложите? — притворился я уставшим, — Весь день на ногах!

Не дожидаясь реакции на свои слова, я торопливо прошел к столу и поставив на него свою коробку, уселся на стул.

— Вы бы тоже присели, а то неудобно как-то! — обратился я к стоявшему у двери Амбусу и подозрительно меня рассматривающему. — Разговор про вашу жену и её нового супруга будет. И это не на одну минуту!

Упоминание о сопернике оживило профессионального жалобщика и по совместительству шизофреника. Он подошел к столу и сел напротив меня.

— Хотите? — я открыл коробку и выбрав себе эклер, с удовольствием надкусил его. — Угощайтесь, Юрий Арнольдович! — от души предложил я ему, указав на картонку.

— Спасибо! — с достоинством отказался отставной лаборант, — Я сладкого не ем, да и времени у меня совсем нет, — вежливо намекнул мне Амбус и нетерпеливо забарабанил пальцами по столу, — Вы что-то говорили про Людмилу? Что с ней?

— Да, точно! Про Людмилу! — я без уверенности пригляделся к еще одному эклеру, но всё же решил воздержаться, — У вашей Людмилы как раз всё в полном порядке. Как и у ее нового мужа. Это ведь они вас в дурдом тогда определили. Чтобы квартиру у вас оттяпать и беспредельному распутству в ней предаваться, — глаза пасквилянта после последних моих слов недобро сузились.

— Её новый сожитель, как и я в МВД служит, — понизив голос, сообщил я Амбусу циничную неправду, — Потому-то они вас, здорового и разумного человека, в психушку и определили так запросто. Да вы не бойтесь, печенюшки свежие! — я всё-таки соблазнился и достал из коробки еще один эклер.

К моему удивлению, Юрий Арнольдович отринул свои подозрения и последовал моему примеру, начав поглощать пирожные. Я даже забеспокоился, что он раньше времени сожрёт весь реквизит.

— А вам-то, позвольте, до всего этого какое дело? — прошамкал он набитым ртом, — Зачем вы мне все это рассказали?

— А не люблю я этих развратников! — с абсолютной и подкупающей искренностью сообщил я кандидату наук о своем отношении к аморальщине и прелюбодеянию, — Это раз! Но главное в другом! Они в самое ближайшее время за вами придут, Юрий Арнольдович! — снова понизил я голос. — И это два!

— Я вам не верю! — было видно, что Амбус колеблется, — Вы на их стороне! Вы милиционер и значит, тоже на их стороне! — пытался мыслить логически рекордсмен по количеству жалоб, отправленных куда только можно.

— А мне всё равно, верите вы мне или нет! — хмыкнул я и поднялся со стула. Дело было сделано.

— Ладно, Юрий Арнольдович, прощайте! — прикрыл я крышкой коробку, чтобы впавший в волнение железнодорожный ученый не смолотил в задумчивости все оставшиеся плюшки. Моё эфемерное, но уж хоть какое-то алиби.

— И таки да! — повернулся я к нему с завершающей фразой, — Придут они к вам в самое ближайшее время! Возможно, в течение этого часа. Такие вот комнаты, обвел я взглядом обшарпанные стены, они, знаете ли на улице не валяются! Вас, значит, до конца ваших дней в дурильник, а жилплощадь себе.

Из квартиры я вышел без помощи провожатых. Не раз и не два довелось мне здесь побывать в бытность мою участковым. К машине я уже шел с высоко поднятой головой и по самой прямой траектории. Как человек, избавившийся от опасного или драгоценного груза.

Суслика я нигде вокруг не видел, но точно знал, что он был где-то рядом. Может быть, вон тот мужик с костылём, сидящий на лавке у соседнего подъезда. Или вот эта баба, медленно идущая по дорожке вдоль дома. Одно я знал точно. Как только я уеду, кто-то из комитетовских разведчиков или вызванный на место заказчик, пойдут делать установку. Лишь бы только Амбус не остыл в своем праведном гневе.

С чувством выполненного долга я забрался на водительское сиденье и включил двигатель. В больничку, независимо от моих факультативных занятий с психбольными, ехать таки надо. А здесь, если что и сложится, то без огласки не останется. Нагаев, во всяком случае, уж точно будет в курсе и таить от меня он ничего не станет.

До областной клинической больницы я добрался быстро. Потому что уже не плутал, да и время было не пиковое. В хирургию к Ворожейкину меня пустили, предварительно выдав на плечи белый халат.

Вячеслав лежал на левом боку, уставившись на пустую соседнюю кровать грустными и полными боли глазами. Было видно, что он переживает. Отпущенных доктором пятнадцати минут мне должно было хватить.

— Здравствуй, Ворожейкин! — я уселся как раз напротив его взгляда. — Как чувствуешь себя, Вячеслав? — поинтересовался я, пытаясь разглядеть в глазах потерпевшего что-нибудь еще, кроме испуга. — Я следователь по твоему делу. Корнеев Сергей Егорович.

— Здравствуйте! — слишком уж слабо и тихо ответил мне закройщик.

— Мне допросить тебя надо, Вячеслав! — бодро начал я процессуальные действия, — Допросить и признать потерпевшим. Ты готов поговорить со мной?

— Готов! — опять очень тихо, словно он соборуется, ответил нетрадиционный модельер.

Шапка протокола допроса у меня уже была заполнена заранее, поэтому я сразу приступил к делу.

— Рассказывай, Вячеслав Маркович, как все произошло? — наклонился я ближе к Ворожейкину, — Ты видел, кто тебя ножом в печенку ткнул?

— Нет, не видел, — без каких-либо эмоций на лице, ответил закройщик, — Там всегда света мало и меня сзади ударили. Сознание я сразу потерял, товарищ милиционер!

Никакой активности в помощи органам следствия Славушка даже и не пытался проявить.

Я решил слегка поменять тактику. Со слов театралов я знал, что лежащий передо мной тряпочных дел мастер ни разу не герой. Значит, надо его пугануть. Но в меру. Чтобы, не дай бог, не окочурился в моём присутствии от приступа душевного волнения.

— Вячеслав, ты ведь не дурак, профессия-то у тебя умственная! — выдал я лестный комплимент мастеру швальных услуг. — А раз не дурак, значит, должен понимать, что в печень просто так ножом не бьют. В печень бьют, когда непременно убить хотят! Ты ведь это понимаешь? — я поднял на баловника — закройщика глаза и меня передернуло. Из глаз Ворожейкина текли крупные и совсем не скупые слёзы.

С левого глаза горестные капли сразу же и без помех падали на подушку. А вытекающие из правого, сначала накапливались у переносицы.

— Вячеслав, ты соберись! — начал я мобилизовывать волю мастера иглы и ножниц, — Поговорим, а потом уж поплачешь! Нам злодея надо найти обязательно, иначе он придет сюда и тебя добьёт! Ты это понимаешь?

— Понимааааю! — совсем раскис любитель мужских ласк Ворожейкин.

— Скажи мне Вячеслав, ты знаешь, кто тебя хотел убить?

— Знааааю…

Глава 6

Я подался вперед. А Ворожейкин, меж тем разрыдался. Больше всего я сейчас боялся, что кто-то из медперсонала заглянет в палату и тогда меня точно отсюда выгонят.

— Вячеслав! Эй! Ты чего? — я очень осторожно потряс его за плечо, — Швы разойдутся! Успокойся!

Я хотел было дать закройщику легкого леща для лучшего восприятия и осознания текущего момента, но одумался, и сдержался. Не дай бог, кто увидит, стыда потом не оберешься! После очередных оправданий в прокуратуре.

Через минуту-другую истерика стала стихать. Недорезанный пидарас Ворожейкин все еще всхлипывал и вздрагивал своим упитанным телом, однако в глазах его уже затеплился разум.

— Кто это был, Вячеслав? — выдохнул я, в волнении нависая над лежащим вбок воронкой неформала. — Кто тебя ножиком пырнул? Говори уже!

— Откуда мне знать?! — с раздраженной плаксивостью огрызнулся ранбольной, — Я же сказал вам, что темно там было и ударили меня практически сзади!

— Бл#дь! — не выдержал я, — Ворожейкин, ты же только что внятно сказал, что знаешь! Чего ты, сука, мне тут голову глумишь!

— Я не глумлю! Вы спросили, знаю ли я, кто хотел меня убить, я вам и ответил! А видеть, я не видел! — в общем-то, вполне логично заявил мне нетрадиционный закройщик, — Меня многие хотят убить! — опять начал дурковать он, нагнетая трагизма, но заметив мой нехороший взгляд, быстро перестал кокетничать, — Женька Сладков это! Флейтист из нашего театрального оркестра! Грязный, похотливый подонок!

Выдавая гневно-презрительную тираду в адрес пока еще неизвестного мне подонка Сладкова, закройщик Ворожейкин сильно озлобился.

Всё остальное время, предоставленное мне доктором, я потратил на выяснение, кто такой есть этот подонок и по совместительству флейтист, Женька Сладков. Сначала я, в силу креативности своего мышления, принял специализацию театрального музыканта Сладкова за нечто иное. Но вскоре понял, что гражданин Сладков Евгений Родионович, как слышится, так и пишется. В том смысле, что он действительно был флейтистом.

Превысив отпущенные врачом минуты втрое, я, время от времени продолжал повергать Вячеслава в ужас. Запугивая, тем, что его могут добить и на больничной койке. А попутно под эту сурдинку вытягивал из него информацию, которую при других обстоятельствах он бы никому и никогда не выдал. Я даже сумел заставить его подписать свои откровения о специфических нравах, царящих в театре драмы. Теперь, с имеющимся в моих руках компроматом, я мог многое. Тем более, что компромат этот в процессуальном смысле был оформлен безупречно. К сто восьмой статье ненавязчиво нарисовалась статья сто двадцать первая. Не такая тяжкая, но зато более вонючая и позорная. Предусматривающая уголовную ответственность за мужеложство вплоть до восьми лет лишения свободы.

Я бы еще минут сорок попытал пострадавшего за искусство Ворожейкина, но появившийся в палате доктор мне этого не позволил.

Но всё равно, настроение моё еще больше улучшилось. Понятно, что голословное обвинение одного пидараса другим, это еще далеко не раскрытие преступления, но хоть что-то! Терзаясь нехорошими предчувствиями, я зашел в ординаторскую и попросился к телефону.

Дозвониться до опорного пункта бывшего своего участка мне не удалось. Длинные гудки были мне ответом. Зато почти сразу получилось связаться с оперативным дежурным Советского РОВД Колей Панюшкиным.

— Нет Нагаева, на территории он! — непривычно нервным голосом сообщил мне обычно такой флегматичный Николай.

— Коля, а где на территории? Может, ты знаешь? Мне он срочно нужен! — быстро произнес я до того, как Панюшкин успел оторвать трубку от уха.

— На Панова двадцать четыре он, не до тебя ему сейчас пока! Всё, некогда мне! — теперь уже дежурный сумел опередить меня, бросив трубку и не дав мне ни секунды на следующий вопрос.