– Как часто она появляется в Слиабане?
– Чаще, чем я. Больше не скажу, не знаю. На большие ярмарки приходит точно.
– Зачем она посещает Слиабан?
– А то вы не знаете. Она же травница, лекарь. Кому отваров, кому припарок, мазей и прочего приносит. Кого от простуды лечит, кому вывыхи вправит. Может даже зубы заговорить!
– И что, действительно помогают эти заговоры?
– Да, точно, помогают. Сам видел, как-то на ярмарке Альма ребятёнку пошептала над головой, руку к щеке приложила, а зуб-то, раз! – и прошёл.
– Ничего себе. А что за слова говорит твоя Альма?
– Слова? Слов не знаю, язык непонятный. Тарабарщина какая-то.
– Заговоры твоей знакомой на непонятном языке помогают от болезней, серьёзно? А вот у меня в ухе стреляет по утрам, как думаешь, сможет она помочь?
– От уха не знаю, но, думаю, наверняка она что-то придумает.
– Здорово-то как! То есть ты подтверждаешь, что ведьма, известная как Кирхе-Альма, творит запрещённую Уль-Куэло мерзость?
– Что? Нет! Какая ещё мерзость?
– Ты упомянул отвары и заговоры.
– Так это ж снадобья от болезней и хворей всяких. Вон есть же в ратуше городской лекарь, у него тоже всякие настои, порошки и примочки. Что ж, он тоже эту вашу мерзость творит?
– Этот лекарь – человек проверенный, и обходными путями он не пользуется. Известно, что тысячелистник и пастушья сумка кровотечения останавливают, он их и собирает. И применяет. А заговоры – это кривые дорожки, нечестные и неестественные пути, не людские и не для людей, а значит, мерзость.
– Это мерзость людям-то помогать? Я не знаю вашего Куэло, и ваши орденские заморочки, но если тут кому-то плохо, то ваши-то особо помогать не спешат.
<< возникла заминка в допросе >>
– Так ты подтверждаешь, что ведьма, известная как Кирхе-Альма, творит запрещённую Уль-Куэло мерзость?
– … Подтверждаю.
– Какого рода отношения связывают тебя с подозреваемой в убийствах ведьмой?
– …
– Отвечай.
– Она мне нравится… Нравилась. Ну, не больше чем прочие девушки, на самом деле.
– Говорят, ты появляешься здесь исключительно из-за неё.
– Говорят? Кто говорит?
– Это так или нет?
– Ну я же говорил, что был к ней неравнодушен.
– Значит, так. Расскажи о встрече с ведьмой в канун праздника вечером.
– В канун праздника вечером?..
– Именно.
– Э-э-э, было где-то ближе к восьмому гонгу. Я увидел Альму на площади и подошёл к ней.
– Вы условились встретиться?
– Нет, господин.
– То есть ваша встреча была случайной?
– Нет, но мне захотелось её поприветствовать. Я не знал, появится ли она на празднике…
– Продолжай: ты пошёл навстречу ведьме. С какой целью?
– Какое это имеет отношение к убийствам? Она тут вообще ни при чём! А уж то, зачем я пошёл к ней навстречу тем более.
– Ситтэль, скажи, у тебя осталось много лишних зубов? Или, может быть, ты не хочешь больше играть на лютне?
– Хочу, господин.
– Тогда изволь рассказывать.
– Ох… Я пошёл к ней навстречу, потому что не видел несколько месяцев, и хотел… Хотел позвать её замуж.
– Прости, что хотел сделать?
– Вам, конечно, смешно. Хотя нет ничего такого в предложении стать моей женой.
– Только что ты говорил, что она нравится тебе не больше других девушек.
– Да. Нет… Немного больше, надо думать.
– Надо думать, она отказала.
– Да.
– Прямо посреди площади? Многие это видели.
– Я-то надеялся, почти был уверен, что она согласится.
– Дальше, пожалуйста.
– А дальше ничего. Мы разошлись в противоположные стороны. Уже на следующий день я издалека видел её за прилавком на празднике. У неё, как всегда, был бесконечный поток народу. Вы же знаете, люди любят её и доверяют ей. Снадобья всякие она готовит: чтоб колени не болели, голова утром свежая была после попойки. Ну или ребёнок у кого кашляет… А вы говорите, это мерзость… Потом уже, когда темнело, видел со сцены, как она танцевала среди других людей. Я хотел ещё раз поймать её уже позже, когда всё сыграл, но увидел, что её провожает какой-то мужчина…
– Кто это был?
– Не из местных, впервые видел.
– Ты проследил за ними?
– Нет. Немного только. Самую малость: до поворота к Пыльной.
– И у тебя не возникло желания узнать, кто этот возможный соперник? Может, она из-за него тебе отказала?
– Да какое вам до этого дело?!
– А это тебе знать не положено. Так что же ты не захотел пойти следом?
– Захотел, конечно. Но я был так зол на Альму! И подумал, что если этот хрен сейчас зажмёт её где-нибудь в переулке, то так ей и надо.
– «Хрен» – ну и выражения у тебя, музыкант. И это единственная причина, по которой ты не пошёл за ведьмой и её провожатым?
– Откровенно говоря, нет. Темнело. А они пошли в сторону складов.
– Как думаешь, зачем они туда пошли?
– Жильё у неё в той стороне. Пыльная улица налево уходит, а направо переулок, где Альма в Слиабане останавливается. А где Пыльная, там и склады. Я раньше-то туда ходил, но после всех этих убийств страшных…
– Я правильно понимаю, что обольститель местных дев Ситтэль струсил?
– Правильно вы всё понимаете, правильно.
– И в голову не пришло, что этот, как ты выразился, «хрен» мог быть тем самым убийцей и твоей Альме грозила опасность?
– …
– Вижу, не пришло. Было б куда. Хорошо, Ситтэль. У меня к тебе всё. Не могу сказать, что ты свободен: с тобой ещё судья-дознаватель, господин Намус Грод хочет потолковать. Ты уж будь добр, не гневи его, сделай так, чтоб всё гладко прошло. Чтоб недаром мы тут руки об тебя испачкали. Всё понял? Всё, я спрашиваю?
– Да, господин.
– Вот и хорошо. Сразу бы так.
Мы сидели на перевёрнутой телеге без колёс в безымянном тупиковом переулке где-то на полпути от площади до складов. Сюда выходили сплошь задние глухие стены домов, и только одна лесенка к мансарде выделялась на фоне сплошных ровных стен, лишённых окон и дверей.
Мне хотелось думать, что Ютер на всякий случай крутится где-то рядом и не оставил меня одного с вероятным Слиабанским Кровопийцей. Но я сам отправил его отсыпаться после сегодняшних подвигов.
– Так значит, ты круглый год собираешь травы, лишайники, грибы и прочее и делаешь снадобья для лечения людей?
Ещё на площади, когда шумный танец свёл нас вместе, и под резвый бой бойранов я ловил хрупкую травницу, мне бросился в глаза необычный цвет её рук: сероватая кожа пальцев, ногти, слегка окрашенные оранжевым, сухие потрескавшиеся пальцы. Здесь же, в переулке было темно, но я всё равно взял её ладонь в свою. Она неловко отдёрнула руку.
– В основном да, можно сказать и так. Советом могу помочь, словом. Когда и делом, – сказала и чуть отодвинулась к краю телеги.
– Да не бойся ты меня. Мне поговорить с тобой интересно, и на руки обратил внимание, потому что уж очень они натруженные у тебя.
– Так у всех женщин такие. Чай не неженки-белоручки. Разве не замечал? Или женщин давно не видел? – она захохотала, а я почувствовал, как кровь прилила к щекам. Ни с того ни с сего, ещё краснеть не хватало.
– Твои другие – в них травы въелись.
Она промолчала.
– Ты ведь ведьма? Умеешь колдовать?
– Так вот о чём ты поговорить хотел, чужак.
– Почему же чужак?
– Я тебя раньше в Слиабане не видела. Откуда ты? И что здесь делаешь?
– Я из Иссена, – не моргнув соврал я. – Еду в Озёрный край. Хотел было с полпути по Лиабе подняться, да вышло, что верхом дешевле.
А вот за жителя одного из этих равнинных городов я и вправду мог сойти: немалого роста, с отросшими льняными волосами. И от замка мы с Ютером действительно сначала хотели подняться на одном из множества торговых кораблей, но в последний момент получили распоряжение ехать верхом и не светиться.
Женщина посмотрела на меня с недоверием. От неё исходил такой сладковато-терпкий запах, что кружилась голова.
– Кто-то считает это знаниями, – проговорила она, – кто-то даром. А кое-кто с мотыльками на флагах – и вовсе мерзостью, подлежащей искоренению.
– Светлячками, – поправил я её.
– Что?
– Светлячками на флаге, а не мотыльками.
– Тебе виднее.
«Тебе» она произнесла с таким нажимом, что мне показалось – она знает, кто я. А быть может, только догадывается. Но я решил постараться доиграть до конца.
– Ну вот видишь, и возразить нечего? – тем временем проговорила девушка. – В чём вред-то от того, что я делаю? В чём мерзость, если я делаю так, что тело и душа перестают болеть?
– Так я ж ни слова про мерзость не сказал! – искренне удивился я.
– Мне хорошо известны эти разговоры, – вздохнула она. – Шиповник с розой отварить – ещё взглянут сквозь пальцы, а вот как боль в груди прогнать, ладонь приложив – так сразу мерзость. Что ж мне теперь, смотреть, как люди мучаются, если я помочь могу? Бездействовать лишь потому, что некий Куэло не может понять, как я это делаю?
Я молчал. Где-то глубоко в душе я понимал, что всё это игра слов, и воля моя тверда, но Кирхе-Альма была так спокойна и казалась такой искренней. Уль-Куэло велит избавлять людей от «нечестных и неестественных» путей, учит открывать глаза и жить тем, что мы видим и можем понять и осознать. Не идти вслепую дорогами, проторёнными не нами и не для нас. Дорогами амбальгован[1].
– Так скажи мне, в чём я не права, судья-дознаватель?
Это, конечно, прозвучало лестно, не скрою.
– Я – не он. Ты ошибаешься.
