Помоги проекту - поделись книгой:
Прилуков жаждет смерти Комаровского сильнее, чем кто-либо. Он говорит, что виной всему необходимость делить меня с другим мужчиной, но это не так. Ему просто хочется закончить начатое, выиграть в рулетку, не более того. Чувства ко мне для него лишь стимул, но никак не причина. Да и чувствами эту связь сложно оправдать. Он не может вернуться в Москву, потому что там его ждет тюрьма, не может начать свое дело в Венеции, потому как у него нет соответствующих связей и документов. Благодаря мне у него появляется цель и занятие, которому можно посвящать все время. Но это не любовь и даже не страсть. Это болезненная зависимость вперемешку с уважением.
– Через пару дней документы будут готовы. Но не убивать же его! Если тебя поймают, это может бросить тень на меня, – произношу я, устало прикрыв глаза.
– Ради тебя, дорогая, я не готов умереть, но вполне могу убить, – отвечает Донат, маскируя галантностью издевку. – Или у тебя есть надежный человек для того, чтобы воплотить задуманное?
Донат не более надежен, чем любой другой. Но кто из желавших во имя любви покончить с собой был способен на убийство?
– Ты говорила, в тебя влюблен друг Комаровского? Лучшего претендента не найти, – заявляет неожиданно Донат, и я понимаю, что его душа куда чернее, чем можно было предположить.
Наумов. Этот смешной молодой человек готов на все ради меня. Стоит написать ему хотя бы слово, и он примчится тотчас же. Я так и поступаю. Всего лишь одна телеграмма, и через пару недель он уже ждет меня в венецианском кафе. Я без утайки рассказываю ему о Комаровском, о его планах поработить меня и заставить жить по своей указке. Живописую в подробностях о том, как этот человек был готов поднять руку в минуты ссоры, и о том, как однажды, напившись до беспамятства, взял меня силой. В моих словах нет ни слова лжи. Нет сомнений – Комаровский ослеплен страстью, но для меня он лишь человек, который может быть полезен. Так бывает. Наверное, это прозвучит высокомерно и аморально, однако женщина вовсе не обязана любить мужчину, даже если он потерял из-за нее голову. Я стала для Наумова той, в кого он хотел влюбиться, и он поддался соблазну всецело подчиниться мне и не думать о последствиях.
– Если твоя любовь действительно сильна, ты уничтожишь этого человека, какая бы тесная дружба вас ни связывала, – резюмирую я, и глаза несчастного темнеют от ужаса.
Донат ни минуты не верит в то, что Наумов решится на убийство. Признаться, и у меня есть сомнения в этом, но наблюдать за драмой, которая разворачивается на моих глазах, весьма увлекательно. Всякий раз, когда Комаровский бросает в мой адрес что-то нелицеприятное, помыкает мной или издевается, я вспоминаю о том, какая судьба его ожидает.
Все получается ровно так, как я задумала. Наумов приходит к своему приятелю, они приветствуют друг друга и общаются без свидетелей. Спустя какое-то время слуги слышат выстрелы. Горничная вбегает в комнату и видит, как гость причитает над телом хозяина квартиры, распластавшегося посреди гостиной. Никто даже не думает задержать нападавшего. Донат и двое нанятых им детективов неустанно следят за Наумовым, но муки совести в молодом человеке слишком сильны.
Мы с Донатом уславливаемся встретиться в Вене, в небольшом кафе рядом со зданием оперного театра. Здесь готовят прекрасную выпечку и ужасный кофе. Полиция задерживает меня в купе поезда. Наумов вот уже несколько дней рыдает в отделении полиции, рассказывая о том, что я его очаровала и лишила рассудка. Донат тоже выгораживает себя. Только Эльза, верная служанка, всегда с восхищением и завистью наблюдавшая за моей жизнью, молчит на протяжении всего процесса. С такими же чувствами смотрите на меня вы, моя дорогая Анни.
Я не образец добродетели, но никогда и не стремилась выдать себя за кого-то подобного. Так поступали все эти благообразные великосветские жены, которых я в свое время встречала в салонах, где они предавались страстям. Мне ничуть не жаль мужчин, поддавшихся соблазну и вверивших свою жизнь в чужие руки. Ведь так просто делать то, что тебе велят. Не нужно отвечать за последствия, не нужно думать. Просто следовать чьим-то инструкциям бывает приятно, но это подходит далеко не всем.
Что мне оставалось? Моей единственной целью всегда было жить собственной жизнью, делать то, что считаю нужным, не оглядываясь на требования общества и не будучи чьей-либо очаровательной игрушкой. Мужчины всегда стремились завладеть мною. Они позволяли мне управлять ими, но одновременно мечтали запереть на все замки и скрыть от чужих глаз. Их восхищение объясняется тем, что они не могли меня заполучить. Демивиержка… Мне знакомо это прозвище и то смешанное чувство ненависти и брезгливости, каким сменяется страсть, когда объект переходит в их полное распоряжение. Никто из этих мужчин не испытывал ко мне истинных чувств. Буквально через час после ареста они уже говорили господам полицейским, что это я заставила их грабить и убивать.
Выйдя на свободу, Мария Тарновская вскоре знакомится с русским офицером и под вымышленным именем уезжает в Буэнос-Айрес. История не сохранила сведений о судьбе ее очередного избранника, но уже через пару месяцев после приезда в Аргентину Мария выходит замуж за Альфреда де Вильмера, с которым открывает совместный бизнес по продаже тканей, бижутерии и одежды. Вместе с этим человеком она проживет более двадцати лет.
Жизнь этой женщины пришлась на переломную историческую эпоху. В начале ХХ века в России начинает зарождаться некое подобие свободы отношений. Браки все реже заключались по договоренности и все чаще – под влиянием чувств и страстей. Очарование порока и декаданса на закате империи побуждало людей скользить по краю. Алкоголь, наркотики, эксперименты в сексуальной сфере – подобное во все времена интересовало молодых людей по всему миру. Создавались многочисленные произведения литературы, живописи и кинематографа, посвященные очарованию порока. В моде оказались цинизм и сарказм в сочетании с острыми, яркими чувствами, которые доселе не были дозволены. Не стоит думать, что раньше никто не влюблялся и не принимал вызовов на дуэль, но об этом предпочитали застенчиво молчать. В начале ХХ века все изменилось. Этот период вполне можно назвать первой волной сексуальной революции, за которой, правда, последовал период массовой эмиграции.
Мария Тарновская с детства имела сниженную способность к эмпатии в сочетании с явно выраженными чертами психопатической личности. Она стремилась понравиться, впитывала как губка все уроки, которые преподало ей общество. Обладая острым умом и наблюдательностью, Тарновская ловко считывала каждый сигнал и жест, быстро научилась вести себя так, чтобы нравиться мужчинам. Общество не давало женщине возможность реализовать себя где-то, помимо семьи, однако уже приготовилось разрешить ей свободные отношения вне брака.
Мария слышала, как молодые люди и девушки хвастаются друг перед другом числом обожателей, которые пытались покончить с собой ради них. Фатализм был в моде. Людям свойственно приукрашать действительность. Тарновская усвоила это и начала воплощать в жизнь. Не нужно обладать каким-то сверхъестественным талантом, чтобы довести до самоубийства человека влюбленного и очарованного. Достаточно нехитрых манипуляций, на которые никогда не пойдут люди с развитой эмпатией. Другое дело, если ближний не вызывает в вас хоть сколько-нибудь значимых чувств. Как вы отнесетесь к известию о том, что какой-то неизвестный покончил с собой на станции подземки и теперь движение поездов приостановлено? Подавляющее большинство не испытает ничего, кроме досады и раздражения. Именно так Мария относилась ко всем самоубийствам и дуэлям, ко всем страстям, которые бурлили вокруг ее персоны.
Казалось бы, нельзя вменять в вину отсутствие любви, но именно за это по большому счету Марии пришлось отсидеть в тюрьме восемь лет. Здесь важно уточнить, что, обладая сильным и властным характером, она притягивала мужчин, которым хотелось, чтобы ими повелевали. Социальные стереотипы требовали от них мужественных поступков ради любимой женщины, но таким людям нужно говорить, какие именно действия надлежит совершить. На судебном процессе по делу мужа, а затем оказавшись на скамье подсудимых, Мария находилась в уязвимом положении. Она действительно нуждалась в помощи и защите, но именно в этот миг морок развеивался. Влюбленные в роковую femme fatale мужчины вдруг видели перед собой слабую и растерянную женщину, а этот образ рождал в них лишь брезгливость и неприязнь.
Не стоит думать, что Мария была напрочь лишена эмпатии. Она от души ненавидела мужа, пытавшегося ею манипулировать, искренне симпатизировала Донату Прилукову, а впоследствии прожила больше двадцати лет в счастливом браке. Сильная, деятельная натура Тарновской реализовывалась в аферах и полукриминальных интригах, потому как другого применения своим талантам ей было не найти. Мужчины видели в ней лишь ту, кого себе нафантазировали. Мария прекрасно научилась создавать о себе нужное впечатление, а ее избранникам не хотелось иметь дело пусть не с самой идеальной, но настоящей женщиной. Им требовался роковой идеал.
Ее привязанность возникала вместе с появлением совместной деятельности, какой-то общей цели. С Прилуковым они были увлечены аферой, а с господином Альфредом Вильмером – заботами о магазине. Человек с психопатией часто склонен к манипуляциям, а искренние отношения ему проще строить на формальной основе. Если такой индивид может объяснить себе цель общения с кем-то, ему значительно проще сблизиться с человеком вплоть до возникновения симбиотического союза. Такие люди легко понимают значение слова «субординация», чаще других находят себе друзей среди сослуживцев и коллег. Мария искренне влюбилась в первого мужа, но быстро разочаровалась в нем из-за его поверхностного характера. Долгое время она как будто соревновалась с ним в цинизме, и маска постепенно прирастала к ее лицу. Тарновская начала видеть в мужчинах врагов, противников, желающих затащить ее в капкан брака. Личности же, подобные Прилукову, не казались ей опасными, и с ними она могла быть самой собой, не замечая постепенного сближения.
Остается лишь подивиться судьбе этой обольстительницы. Благодаря тому, что времена менялись и общество позволяло женщине все больше, Мария наконец нашла применение своим криминальным талантам в легальном поле. Тарновская – это классический пример черной вдовы по социально желательному принципу. Ее асоциальное расстройство личности из дезадаптивной формы перешло в адаптивную. Вероятно, тому способствовало длительное пребывание в тюрьме. Долгие годы Тарновская металась из города в город, из страны в страну, везде оставаясь чужой и отверженной, что лишь усиливало расстройство личности. Заключение заставило ее вновь вспомнить навыки создания длительных отношений с не всегда приятными ей людьми. Однако об излечении здесь говорить не приходится. Расстройство личности – это целый набор характеристик, который неизменен и не является болезнью. В данном случае мы имеем дело с парадоксально плодотворной когнитивно-поведенческой терапией, растянувшейся на восемь лет. За это время она вновь научилась строить взаимоотношения не на основе сексуального интереса, выучила новые манипулятивные техники, позволившие ей впоследствии обрести свое место в социуме.
5. Я вернусь. Эйлин Уорнос
(1956–2002) Мичиган, Колорадо, Флорида (США)
В комнату для допросов вводят блондинку неопределенного возраста. Светлые спутанные волосы выжжены дешевой краской. Лицо и тело покрыты ожогами, шрамами и пигментными пятнами. Так выглядят женщины, живущие в трейлерных парках. Они устали воевать с нищетой и предпочли алкогольную анестезию, с помощью которой легче дожидаться смерти. Женщина не знает, как держать себя на людях, но если кто-то прячет свой страх за улыбкой, то она явно привыкла маскировать его агрессией. Заключенная тут же принимается отчитывать конвоира, так как он слишком грубо пристегнул ее наручниками к столу для допросов. Тот начинает огрызаться, но его останавливает офицер, который пришел провести допрос.
– Будь повежливее, – говорит он.
Конвоир замолкает и непонимающе смотрит на полицейского. Офицер бросает взгляд на сидящую за столом женщину и вопреки всем протоколам выходит из помещения.
– Эй, что ты делаешь? – спрашивает его напарник, который должен записывать беседу на видеокамеру, чтобы потом на суде ни у кого не возникло желания забраковать показания. – У тебя вообще есть план допроса?
– Я просто выслушаю ее. Каждому нужно, чтобы его хоть однажды кто-то выслушал, а у нее вряд ли когда-нибудь была возможность выговориться.
– Ну да, конечно, – с сомнением в голосе отвечает напарник и дружески хлопает коллегу по плечу. Тот, кто работал в мужском коллективе, прекрасно знает, что этот жест означает жалость и предвкушение провала.
Детектив открывает дверь комнаты для допросов и, прежде чем сесть на свой стул, подходит к арестантке и набрасывает ей на плечи куртку.
– Зачем это вы? – тушуется она.
– Тут прохладно, вы можете замерзнуть, – поясняет полицейский и обезоруживающе улыбается. Ему жаль эту женщину. Сколько бы людей она ни убила, жизнь явно ее не щадила.
– Что именно вы хотите узнать? – спрашивает заключенная, которая сейчас вдруг действительно растерялась. Она привыкла всегда быть готовой к бою, но, похоже, никогда не была окружена заботой.
– Вашу историю. Просто расскажите о себе, а потом мы уточним детали.
Людей вроде меня в Чикаго или Нью-Йорке называют белым мусором. Афроамериканцы могут оправдывать свои неудачи цветом кожи, а мне не досталось даже этого. Я не монстр, не чудовище, какой меня привыкли описывать в газетах и на телевидении. Слава и деньги нашли меня в камере смертников. Неплохой финал, вот только меня так никто и не услышал. Получив популярность, вы понимаете, что вам никто не собирается внимать. Слышат не тех, кто говорит, а тех, в чьих руках микрофон. Никогда не задумывались об этом?
Я появляюсь на свет 29 февраля 1956 года в Рочестере, это пригород Детройта. Проклятый пригород проклятой столицы штата – Детройт начал неважно себя чувствовать примерно к моменту моего рождения. Так что, возможно, журналисты и правы. Я действительно исчадие ада.
Моя мать, Диана Кэтлин Уорнос, уже к четырнадцати годам так жаждала сбежать из дома, что вцепилась буквально в первого попавшегося парня. Лео Дейл Питтман почти на пять лет старше, но такое редко смущает влюбленных. Они сбегают в другой город, женятся, подделав разрешение от родителей, а через несколько месяцев рождается мой старший брат Кит. Еще через два года Диана беременеет мною. Не нужно думать, что такие ранние браки обречены. Эти двое становятся братом и сестрой. Просто дети, которые растут вместе и занимаются сексом. Так бывает.
Спустя несколько лет после начала супружеской жизни мать замечает, что ее благоверный слишком пристально наблюдает за детьми, в основном – чужими. Это кажется странным, но вообще-то ее больше волнует то, что он ни черта не зарабатывает и пропивает все пособия. За месяц до моего рождения отца арестовывают за попытку изнасилования семилетнего ребенка. Конечно, это ужасно, но ведь все случилось до моего появления на свет. Поняв, что Лео грозит большой срок, Диана заочно разводится с ним и уезжает к родителям в Трой. Спустя пару дней, проведенных в обветшалом, пропахшем сигаретами, алкоголем и рвотными массами доме, она решает, что нам с Китом здесь будет лучше, и отчаливает на все четыре стороны. Утверждается, что женщина всегда ищет себе мужа, похожего на отца, верно? Так говорят по телевизору. Может, это и не всегда работает, но с моей мамой все было ровно так. Она умудрилась найти парня с психозом и педофилией, развившимися на фоне алкоголизма. Это потом судебный психиатр даст такое заключение, когда папочка повесится в своей камере.
Короче говоря, рада представить вам моего дедушку. Ларри Джейкоб, сорокапятилетний алкоголик, всю свою жизнь проживший на пособие по безработице. Бабушка Айлин, которой на ту пору исполняется сорок, предпочитает ни на что не обращать внимания, за исключением вечерних ток-шоу, конечно. Она всегда одета в заляпанное мешковатое розовое платье в цветочек, без конца курит и вещает нам с братом о том, как нас ненавидит и как мы вместе с нашей матерью испортили ей жизнь. Ларри обычно проводит большую часть дня перед телевизором, а потом в дом вваливается кто-нибудь из его друзей и усаживается рядом с ним на тот же диван. Они начинают беседовать так, будто не расходились вчера, а просто Ларри долго не отвечал на последнюю фразу. С каждым днем и с каждой репликой их разговор становится все более злым и жестким. К вечеру дед со своим приятелем приходят к мысли о том, что стоило бы избавить землю от женщин, гомосексуалов и темнокожих. Вот тогда они двое стали бы миллионерами, а Америка вновь обрела бы былое величие. По их мнению, все проблемы начались с того, что женщины получили право голоса, а темнокожих освободили от рабства. Если честно, мне не приходит в голову сомневаться в истинности этих слов лет до тридцати. В школе я обычно слышу что-то подобное, да и клиенты всегда говорили так же.
На самом деле мы с Китом растем как сорняки. Впрочем, родные сыновья Ларри и Айлин растут примерно в тех же условиях, разве что их никто не окликает всякий раз, когда они открывают дверь холодильника. Они старше нас на десять лет и мало интересуются нашими проблемами, а мы предпочитаем не обращать на них внимания. Трава всегда пробивается сквозь бетон, если только ее не топтать ногами. Мы тоже раз за разом оказываемся там, где детям быть не следует, выживаем там, где жить невозможно. Большую часть времени я провожу перед телевизором. Как и любому ребенку, мне нравится смотреть разные передачи. По всем каналам крутят фильмы с Мэрилин Монро, транслируют интервью и репортажи о ней. Каждый раз, глядя на эту женщину, я улыбаюсь. Она так хороша, так восхитительна, что иногда в своих мечтах я представляю ее своей мамой. Ведь на самом деле эта звезда тоже не Мэрилин Монро, а Норма Джин, официантка из глубинки. Став старше, я даже мечтаю стать актрисой или хотя бы официанткой, как Мэрилин.
Наверное, лучше бы на нас попросту никто не обращал внимания, но Ларри все-таки частенько вспоминает о том, что мы с братом живем в его доме. Помню, мне лет пять. Я иду к холодильнику за соком, когда дед и его друг вдруг подзывают меня к себе.
– Эйлин, ты хорошая девочка? – спрашивает Ларри. Я, конечно, киваю, надеясь на сладкое со стола. – А чем докажешь, что ты хорошая девочка?
Я пожимаю плечами, а приятель Ларри, водитель грузовика, довольно гогочет, обнажая желто-черные пеньки зубов.
– Вот давай попрыгай, чтобы доказать. – Ларри откидывается на стуле и отхлебывает пива из бутылки.
Я начинаю скакать как заведенная, а они заливаются диким улюлюканьем, и мне хочется прыгать все быстрее и выше, чтобы их смех становился громче.
– А теперь снимай футболку и прыгай, – говорит приятель Ларри.
По телевизору идет одно из тех вечерних шоу с записанным смехом зрителей, и как раз в эту секунду раздается громогласный хохот зала. Кит выходит из комнаты, и мне почему-то делается неловко от происходящего.
– Чего застыла? Делай, что сказали. Или ты нехорошая девочка? – спрашивает Ларри, глаза которого наливаются кровью.
Так всегда происходит, прежде чем он вдруг разозлится по-настоящему. Я медленно и нерешительно мотаю головой. Я просто не знаю правильного ответа. Как нужно поступить?
– Хорошие девочки всегда делают то, что им говорят, а плохие получают за свои выходки по первое число, – довольно поддакивает гость.
Я медленно стягиваю с себя футболку и начинаю подпрыгивать. Они удовлетворенно смеются, а я стараюсь все больше, как будто это чрезвычайно важно сейчас.
Теперь такое случается довольно часто. Иногда Ларри, а иногда и кто-то из его друзей просит меня сделать что-нибудь этакое. Я не вижу в этом ничего предосудительного… Лет до тридцати. Откуда ребенку знать, как поступать правильно, а как – нет? Из фильмов и сериалов? Но там не показывают настоящую жизнь. Ее можно увидеть только в передачах, которые идут после десяти вечера, правда, в них людей изображают кем-то вроде животных из зоопарка. Наверное, жители Чикаго или Нью-Йорка не в курсе, как существуют обычные люди. Кстати, многие обитатели мегаполисов выросли в таких же одноэтажных домах из контейнеров, в хибарах, где вечно не хватает воды, чтобы вся семья могла принять душ. Но чем дальше они от своего родного дома, в котором отсутствует водопровод, а иногда и электричество, тем быстрее тускнеют их воспоминания о детстве. Как бы там ни было, по ящику тоже вечно твердят о том, что девочки должны быть послушными. Да, наверное, проще всего обвинить во всем телевидение.
Мне всегда нравилась Мэрилин Монро, я хотела быть на нее похожей, хотя бы в чем-то. Когда она появлялась на экране, все как будто становилось легче, воздушнее и красивее. Из-за нее я впервые перекрасила волосы в светлый цвет. От этого мало что изменилось, но мне казалось, я стала немного красивее.
Так продолжается на протяжении всех лет жизни с Ларри и Айлин. Мы с Китом учимся быть незаметными и послушными, не пытаться что-то изменить, понимаете? В маленьких городках учат только одному – покорности. Так должна пройти вся наша жизнь, равно как и жизнь наших одноклассников, друзей и всех обитателей богом забытого Троя. Маленький дом на две комнаты, сколоченный из какого-то строительного мусора. Купленный за три доллара на гаражной распродаже стол, который постепенно умирает во дворе. Гора немытой, загаженной мухами посуды. Айлин в своем вечном балахоне с цветочками. Продавленный диван и дряхлый телевизор. Из всего этого и состоит наша жизнь.
Сколько себя помню, я все время хочу есть. Порой это желание на время затихает, а временами я готова продать душу дьяволу ради бургера. Заметив, что я голодна, Ларри в такие минуты никогда не дает мне еды. Айлин иногда подкармливает нас с братом, но если это видит дед, то начинается дикий скандал.
Однажды мы с Китом натыкаемся на заброшенный дом в лесу. До него можно добежать за пять минут. Эта сторожка служит нам сначала шалашом, а потом и убежищем. Сюда я удираю каждый раз, когда Ларри напивается. По нескольку дней я остаюсь совершенно одна, и, пожалуй, это лучшие моменты моей жизни.
Чтобы заработать, я мою машины на заправке, пока меня не замечает банда местных ребят. Они давно «закрепили» это место за собой и обещают убить каждого, кого увидят хотя бы в миле отсюда. На самом деле ничего смертельного не происходит: они просто поколачивают смельчаков вроде меня. Пару раз все даже сходит мне с рук, но потом меня все же хватают. Приходится поклясться им, что я больше никогда даже не приближусь к заправке. Но у меня нет других возможностей заработать.
Несколько раз нас навещает служба опеки, чтобы проверить условия, в которых мы с Китом живем. Им никогда нет дела до того, как мы себя чувствуем и всего ли нам хватает. Они прекрасно понимают, что ни черта не хватает. Если даже родителям мы не нужны, что уж говорить о бабушке с дедом? Социальный работник хочет убедиться только в одном – живы ли мы, чтобы поставить крестик или галочку на своем бланке. Один раз он не застает нас дома, а Ларри понятия не имеет, где его внуки. По правде говоря, дед в таком состоянии, что не смог бы сказать и кто мы с Китом такие. Нас все же находят и отправляют в приемную семью.
Возможно, есть те, кто берет на воспитание трудных подростков для того, чтобы помочь им или чтобы сделать мир лучше. Наверное. Я таких не знаю. Приемные родители, к которым меня отправляют, неплохие люди, но их не волнуют мои проблемы, они просто хотят получать пособие. В этом нет ничего зазорного, это просто плата за их услуги. Обычно люди тихо ненавидят свою работу и мечтают уйти с нее пораньше, а прийти попозже. В моем случае приемные отец и мать ненавидели меня не сильнее, чем иные свою работу. Это не та ярость, в которую иногда впадал Ларри. Это обычная неприязнь к назойливым и скучным обязанностям. Мы с Китом тоже не испытываем теплых чувств к нашим благодетелям. Не из злобы, не из желания вернуться в убогий одноэтажный дом на окраине Троя, а просто потому, что так принято. Трудные подростки, которых взяли под опеку, обычно стремятся сбежать из дома. Хотя бы ради того, чтобы их кто-нибудь пошел искать. Никто никогда этого не делал, но детскому сердцу свойственно надеяться. Мы сбегаем и возвращаемся в Трой несколько раз подряд, а потом служба опеки сдается и разрешает нам остаться с бабушкой и дедом.
Мне одиннадцать лет, когда я начинаю зарабатывать на жизнь. Мы с компанией проводим время у озера. Несколько человек отправляются прыгать с заброшенной вышки, а я остаюсь у костра вместе с тремя парнями.
– Том, одолжишь мне пять баксов? – спрашиваю я одного из них. Мне известно, что ему вчера выдали карманные деньги. Он знает, что я вечно хочу есть и на еду мне приходиться добывать деньги самой.
– А чем отдавать собираешься? – хохочет он. – Покажешь сиськи, тогда дам. Можешь даже не возвращать долг.
Второй парень хихикает и искоса на меня поглядывает. Сейчас уже не помню его имени. Зачем вообще запоминать чьи-то имена?
– Серьезно, чего тебе стоит? Я видел, как ты перед Ларри раздеваешься, чем я хуже?..
Я встаю и стягиваю с себя футболку. Они оба немеют, то ли от страха, то ли от неожиданности, но уж точно не от возбуждения. В тот миг мне кажется, что я сделала что-то дурное, хотя и повела себя как послушная девочка. Ведь верно?
– Где мои пять баксов? – спрашиваю я, когда мне надоедает смотреть на их застывшие физиономии.
Уже на следующий день один мальчишка зовет меня покурить на задний двор школы и предлагает пару сигарет, если я задеру футболку. Хорошая сделка.
Когда я опускаю топ, парень все еще продолжает пялиться, а джинсы на его ширинке топорщатся.
– Поможешь? – спрашивает он, протягивая целую пачку.
Мне двенадцать. Наверное, в Чикаго, Нью-Йорке или другом подобном месте подобные рассказы кажутся чем-то вроде репортажа из джунглей, но это не так. Мы все, несколько сотен учеников государственной школы города Трой, живем одинаково. Все окна однотипных одноэтажных хибар, сколоченных из фанеры и гнилых досок, зашторены, и за каждым из них мужчины пьют дешевый алкоголь, колотят своих жен и насилуют детей. Не стоит обманываться. За каждым.
С того самого дня, как я заработала свою первую пачку сигарет, все меняется. Я этого не замечаю. Это сейчас, когда каждый день проходит в ожидании того, как тебя проведут по белому коридору, начинаешь вспоминать и понимать. Поначалу все это забавляет. Я провожу время в компании с парнями из школы, а иногда кто-то из них предлагает мне заработать пару баксов или пачку сигарет. В один из удачных дней мой заработок составляет десятку, и моему счастью нет предела. Однажды Том, тот самый парень, первым предложивший мне задрать футболку, отводит меня в сторону и просит сделать ему минет.
– Том, я устала, давай завтра поговорим, – отвечаю я, закуривая сигарету. Он начинает уговаривать меня, но чем больше канючит, тем сильнее это раздражает. – Хватит, Том, сказала же, – морщусь я.
Парень вроде бы продолжает что-то говорить, но, когда я делаю шаг в сторону, он вдруг хватает меня за руку и грубо прислоняет к забору.
– Ты кем вообще себя возомнила, принцесса? Что сказали, то и делай, – шипит он, расстегивая штаны.
Я пытаюсь сопротивляться, но за это он с силой бьет меня головой о забор. Когда я все же принимаюсь за дело, мой обидчик закуривает и сбрасывает пепел мне на волосы. После того как все кончено, он тушит бычок о мою ключицу. Это не больно, но шрам остается навсегда. Наверное, в эту минуту я осознаю, что Мэрилин Монро уже никогда не стану.
На самом деле все совсем не так ужасно, как звучит. Психологи в тюрьме говорили что-то про травму, из-за которой жизнь может пойти по наклонной, но все это чушь. Обычная ссора, в которой я спасовала. Я понимаю, что лучше больше не проигрывать, вот и все. Если не чувствуешь в себе сил драться, избегай ситуаций, где тебя могут ударить. Помню, так говорил один учитель в школе, но если ты родилась девочкой, тебя могут поколотить каждый чертов день.
Намного страшнее то, что меня вычеркивают из круга общения. Почему-то мальчишки больше не хотят со мной водиться. Стоит приблизиться к их компании, как они либо убегают, либо начинают издеваться, но потом, раздобыв пачку сигарет, тут же бросаются ко мне. Рядом остаются только Сэм и Донна. Мы живем по соседству и дружим с рождения. Донна учится со мной в одном классе. Тихая девочка, страдающая от полубезумной и очень религиозной матери, которая запрещает ей общаться с другими детьми, краситься, носить джинсы и слушать музыку. Знаете, мне кажется, если бы этой женщине предложили запихнуть дочь под прозрачный купол и погрузить в кому, она бы тут же согласилась. Сэм – сын приятеля Ларри. Он с детства ошивается у нас дома.
Думаю, я никого не удивлю, если скажу, что наша троица не пользуется популярностью, а следовательно, и не блистает успехами в учебе. Не замечали такого? Если кого-то в школе травят, обычно и учителя тут же начинают относиться к нему с презрением и брезгливостью. По крайней мере, с нами дело обстоит именно так. Учителя вечно грозятся отчислить меня из-за несделанных уроков. Донна никогда не может подготовить домашнее задание, так как, по мнению ее мамаши, все это от дьявола. А Сэм имеет уникальную способность нарываться на конфликт и обострять ситуацию. Помню, как учитель естествознания задался целью отчислить нас троих. Он ставит нам самые низкие баллы и каждый урок начинает с того, что пытается как-нибудь задеть меня:
– Уорнос, опять за гаражами на сигареты зарабатывала? Не перетрудилась? Что такое? Говорить не можешь, язык не слушается?
Сэму и Донне тоже достается, так что нет ничего удивительного в том, что мы решаем взорвать лабораторию. Это оказывается не слишком сложным делом. Мы крадем реактивы, поливаем все бензином. Остается только чиркнуть спичкой. Я не успеваю бросить ее на пол. Пламя мгновенно перебрасывается на меня. Тонкая огненная струйка превращается в настоящий пожар, но когда Сэм это замечает, лаборатория уже полыхает, а вместе с ней горим и мы. На наше счастье, в школе в тот час находится еще несколько человек. Охранник вызывает полицию, а уборщица звонит в службу спасения и вовремя сбивает огонь мокрой тряпкой. Медики тут же вкалывают нам успокоительное, поэтому кажется, что все происходит на киноэкране. Знаете, когда в самый страшный момент герой отключается и приходит в себя уже в больничной палате, с капельницами, цветами и в смешной сорочке на завязках. Цветов мне, конечно, никто не принес, но я действительно просыпаюсь в больнице.
На самом деле я чувствую себя вполне сносно, только из левого глаза без конца текут слезы, а вся левая половина лица буквально горит под наложенной повязкой. Два раза в день мне обрабатывают ожоги, но почему-то нигде нет зеркал, и даже у докторов их поначалу не допроситься. Лишь через пару дней кто-то протягивает мне маленькое складное зеркало. То, что в нем отражается, больше не напоминает ни Мэрилин Монро, ни даже обычного человека. Монстр. Эту кличку мне дают сразу, как только я выписываюсь из больницы. Пожалуй, сейчас я понимаю, что это звучало как пророчество. Ожоги со временем почти исчезают. Остаются белые ветвистые шрамы, напоминающие червей, но их легко замаскировать косметикой.
Сэм, отделавшись ожогом руки, уже через пару дней снова появляется на занятиях. Я же возвращаюсь в школу только спустя месяц, и теперь меня называют не Сигаретной Хрюшкой, а Монстром. В первые недели все обходят меня за километр. Это касается не только школы. Ларри брезгливо сплевывает при виде меня и тщательно моет стаканы, из которых я пью. Кит и Сэм стараются просто не разговаривать со мной, старательно делая вид, что я прозрачная. Если не верить в монстров, они перестают существовать. Это касается только тех тварей, что живут под кроватью. Я никуда не исчезаю.
Недели через две все понимают, что я могу сгодиться и без симпатичной мордашки. В конце концов, на меня необязательно смотреть, удовольствие можно получить и без этого. Наверное, в какой-то мере меня все устраивает. Конечно, было бы неплохо сочинять музыку или писать книги, но у меня нет никакого таланта, а так я оказываюсь полезной. Дело не только в сигаретах и деньгах, на которые можно купить еду или травку, но и в том, что таким образом я чувствую себя нужной. Конечно, все эти парни кричат мне вслед «монстр» и норовят затушить о мое тело сигарету, но потом непременно улучают момент и ведут меня куда-нибудь на реку или в школьную подсобку, чтобы я сделала им приятно. Прямо скажем, никому из них не светит переспать с кем-то другим.
Дома все, кроме Кита, быстро примиряются с моим внешним видом. Сыновья Ларри и Айлин вскоре вообще перестают замечать шрамы, а Кит напоминает о них каждый раз, когда видит меня. За несколько месяцев он сильно изменился и завел новую компанию. Эти ребята иначе как уродом меня не называют, без конца подначивая его тем, что он мой брат. Неудивительно, что вскоре Кит издевается надо мной громче всех. Так обычно и бывает.
Вы удивитесь, но по-настоящему я осознаю, какое место мне уготовано занять в этой жизни, только после того, как один тип на вечеринке отказывается поцеловаться со мной. Он мне нравится. Приятный парень, который любит пошутить, легко выпутывается из любых передряг и умеет обо всем договориться. Однажды вечером мы оказываемся одни на заднем дворе. Он без конца острит, а потом начинает стягивать с меня футболку. Это один из тех вечеров, когда звезды светят особенно ярко. В такие теплые летние ночи кажется, что все обязательно наладится. Возможно, не сразу, но когда-нибудь мы выберемся из этого тихого гниющего ада, в котором нам довелось родиться.
– Что ты делаешь, черт возьми? – возмущается он и отталкивает меня. – Ты… С такими, как ты, не целуются, черт…
Он и правда раздосадован, будто я предложила ему съесть червя или что-то наподобие того. Если бы он хотел меня оскорбить или обидеть, то я бы знала, как поступить, но парень явно ничего такого не имел в виду. Меня стали считать грязной и порочной задолго до того, как я лишилась девственности. Каждое воскресенье я хожу в церковь и искренне верю в то, что нужно хранить себя для мужа. Сейчас это звучит нелепо, но так оно и было. Мы с Донной частенько треплемся о том, как могла бы выглядеть наша жизнь. В этих мечтах обязательно присутствуют большой дом, муж и двое детей. Впрочем, детей я никогда по-настоящему не хотела, но тогда казалось, что их обязательно нужно родить, чтобы муж никуда не ушел. Представляете, как глупо звучала эта болтовня на заднем дворе дома Донны, на фоне свалки из ржавой рухляди, или возле батареи початых бутылок, которую собирал Ларри на протяжении десятка лет? Там попадались бутылки, произведенные еще в 1960-х. Полагаю, сейчас их можно было бы продать какому-нибудь безумному коллекционеру.
Зимним вечером 1980 года я возвращаюсь домой очень поздно, а потом еще долго курю, прежде чем войти. Питер, старый приятель Ларри, который живет у нас последнюю пару недель, выходит на улицу. Увидев меня, он машет рукой, приглашая сесть на стул рядом. Я поднимаюсь на крыльцо, устраиваюсь возле него и начинаю пускать кольца дыма в морозный воздух. Все уже спят, так что Ларри можно не бояться. Питер настроен миролюбиво, рассказывает что-то про красоту штата. Его язык заплетается из-за выпитого алкоголя, так что я просто киваю и жду, пока моя сигарета истлеет. Наконец я встаю, чтобы идти в дом. Питер тоже поднимается со стула и вдруг преграждает мне дорогу.
– Куда ты спешишь-то, давай выпьем, – улыбается он, обнажая желтые гнилые зубы.
Я отнекиваюсь, но он силой сажает меня на стул и разливает по стаканам дешевый джин. Обычно я всегда готова к бою, но в тот вечер чувствую себя уставшей и не ожидаю подвоха с его стороны. Чтобы не злить приятеля Ларри, я выпиваю свою порцию одуряющего крепкого джина и снова встаю. На этот раз Питер ничего не говорит. Он вскакивает и наваливается на меня всем своим стокилограммовым телом.
– Отпусти! Что ты, черт возьми, делаешь?! – шиплю я.
Наверное, нужно закричать. А может быть, и нет. По крайней мере, сколько раз в своей жизни я ни кричала, никто никогда не приходил на помощь. Питер начинает снимать штаны еще перед входной дверью, но тут внутри дома раздаются какие-то шорохи, и он тащит меня в сарай, где хранится всякий хлам. Я пытаюсь вырваться, но разве четырнадцатилетней девчонке под силу противостоять пятидесятилетнему мужику, который весит больше центнера? Тот самый человек, который покупал мне в детстве шоколад и даже пару раз спасал от гнева Ларри, сейчас прижимает меня к полу и пытается разорвать мои трусы. Когда я силюсь его ударить, он выворачивает мне руку и грозит убить, если я хотя бы пикну. В следующую секунду этот мерзавец уже сжимает мне шею, так что остается только хрипеть и терпеть. Когда все заканчивается, Питер тяжело поднимается, бросает мне какую-то тряпку и брезгливо говорит:
– Убери тут за собой.
Теперь уже невозможно представить, что этот старый и больной человек еще несколько минут назад вел себя как животное. Он снова превращается в доходягу с гнилыми зубами и тяжелой шаркающей походкой.
Я размазываю кровь по деревянному полу и рыдаю. Мечты о муже, детях и большом доме, все эти долгие разговоры с Донной рассыпались в прах. Слезы текут по лицу ручьями, а я продолжаю возить грязной тряпкой по полу, пока в сарай не входит Айлин. Она замечает, что я плачу, и почему-то вместо выволочки за позднее возвращение вдруг спрашивает, что случилось. Выслушав мой рассказ, она отбирает у меня из рук тряпку, поднимает с пола и ведет домой.
– Ну и почему она ревет? – спрашивает Ларри, проснувшись. Я сижу за столом перед Айлин и пью молоко, как будто я маленькая.
Поделиться книгой: