Помоги проекту - поделись книгой:
Помню, как рычу от беспомощности, а потом бросаюсь к прикроватной тумбочке, достаю из ящика пистолет, снимаю его с предохранителя и выбегаю на порог, чтобы рассчитаться с человеком, так долго унижавшим меня. Слышу звук выстрела и глухой стук, с которым оружие, выпав из моих рук, ударяется о ступени. Я слышу.
Билли падает на колени, а на его рубашке проступает огромное пятно крови. В ужасе я начинаю звонить в службу спасения, а потом везу раненого в больницу. Выясняется, что пуля прошла навылет, не задев жизненно важных органов. Билли злорадно смеется надо мной.
– Раз уж берешь в руки пистолет, научись стрелять и не оставляй свидетелей, – с деланым добродушием произносит он, рассказывая полицейским о том, как я на него напала. Я сижу в том же кабинете и пытаюсь вставить хоть слово, но они меня не слышат.
Мы миримся с Билли через пару дней, и он отказывается от всех обвинений в мой адрес. Во время заседания бывший муж невнятно бормочет о том, что «тоже вроде бы некоторым образом виноват в конфликте», а потом прямо в зале суда предлагает мне вновь выйти за него.
Все обвинения с меня тут же снимают, но уже через пару месяцев после нашего воссоединения я снова указываю ему на дверь. На этот раз, побросав все свои пожитки в машину, я сообщаю домовладельцу о том, что съезжаю.
– Сообщите ваш новый адрес хотя бы, чтобы я знал, куда пересылать почту, – говорит хозяин жилища, но я обрываю разговор.
Нет никакого адреса, есть старый трейлер, который я приобретаю у одного посетителя бара. Вот туда мы и переезжаем. Трейлер – не лучшее место для жизни с детьми, но он стоит на берегу озера, и при должном старании из него может получиться неплохой дом с просторной террасой, которую я надеюсь соорудить с помощью навеса.
Я осознаю, что женщина, работающая в стриптиз-баре и живущая в трейлере, – не образец для подражания. Но не все, кто так живет, находятся на дне. Для некоторых – это тихая гавань, понимаете?
Мне помогает обустроиться Ронни Трелколд, молодой парень, с которым я знакомлюсь в баре. Он кажется спокойным и надежным, поэтому я быстро принимаю его предложение, надеясь, что с этим человеком сумею поставить детей на ноги. Он нигде не работает, живет на пособие, и поэтому ничто не мешает ему заниматься воспитанием. Поначалу он действительно изображает хорошего отца и примерного мужа, но потом догадывается, что я зарабатываю в баре не только трудом официантки. Однажды он врывается туда и видит, как я танцую с обнаженной грудью. Стащив меня со сцены, Ронни пускает в ход кулаки. В результате побоев я еще неделю не могу встать с кровати.
– Что ты так стараешься, думаешь, клиентам не все равно? В таком случае они не стали бы спать с глухой старухой, – говорит он всякий раз, когда видит, как я крашусь.
Ронни не намерен разводиться и не требует, чтобы я уволилась. Он просто унижает меня каждую секунду. В его словах нет ничего, кроме зависти и ненависти.
Мужчины так просто не уходят. Они предпочитают изводить тебя, пока ты не попытаешься покончить с собой или разделаться с ними. Однажды, вернувшись из бара, я в изнеможении сажусь на кровать, а Ронни начинает по привычке допекать меня. Он распаляется все сильнее, но у меня нет сил ответить. Он бьет меня о стену, а затем задирает юбку и насилует на глазах у детей. Мне остается только тихо скулить на полу. Утром он ведет себя так, будто ничего не произошло. Все повторяется. С восходом солнца все стараются делать вид, что все случившееся накануне – всего лишь морок, ночной кошмар. Вот только я все помню и не намерена ничего прощать.
Ронни собирается куда-то, а я пью кофе и наблюдаю за тем, как он натужно пытается шутить. Проходит десять или пятнадцать минут, на экране телевизора сменяется пара музыкальных видео. Я ставлю чашку на стол, беру пачку сигарет и ключи от машины. Ронни требует, чтобы никто, кроме него, не курил в доме, поэтому я обычно делаю это, сидя в машине. Я выкуриваю одну сигарету, вторую… Муж выходит на проезжую дорогу, ведущую к озеру. Отсюда до озера не больше мили, поэтому он ходит туда пешком. Через лобовое стекло я слежу, как его массивная фигура уменьшается, а вместе с тем он становится менее страшным и опасным. Это больше не огромный бородатый здоровяк, который будет уместно смотреться на ринге для реслинга, это всего лишь маленькая фигурка, которую в моих силах уничтожить. Достаточно просто сбить его с ног, и я выиграю бой. В следующую секунду я уже жму на педаль газа и выезжаю на дорогу. Ронни всего в паре сотен футов от меня. Разогнаться не удается, но он все же падает, разбивает лицо и ломает ногу.
Конечно, Ронни грозит мне судебным иском, но я припоминаю ему, как он насиловал меня на глазах у детей. Это пугает его, и он соглашается разойтись мирно, а я даю себе слово больше никогда не допустить того, чтобы мужчина меня унижал. Я живу в своем трейлере, воспитываю детей на собственные средства. Так с какой стати мужчины продолжают считать меня своей собственностью? Почему смеют мне диктовать, что делать и как жить?
Наверное, с этой минуты во мне поселяется острая ненависть к противоположному полу. Я жду от них удара под дых. Как бы добр мужчина ни был при знакомстве, рано или поздно его истинная сущность вылезет наружу. Настанет час, когда он изнасилует тебя, а утром ты будешь делать вид, что ничего не произошло. Но мне и в страшном сне не могло привидеться, что они переключатся на моих детей.
Дойл Баркер появляется в моей жизни почти сразу после развода с Ронни. С виду это тихий и спокойный мужчина сорока с лишним лет. Жена выгнала его из дома, по всей видимости, из-за пристрастия к проституткам и стриптиз-клубам, и ему негде жить. Когда мы начинаем встречаться, он обитает в дешевом придорожном отеле неподалеку от Амарилло. Через пару недель после нашего знакомства он переезжает в мой трейлер. Поначалу Дойл кажется идеальным мужем. Впрочем, все как всегда. Он отдает мне всю получку, а по выходным возит детей в пиццерию. Я не задумываюсь над тем, почему лица дочерей мрачнеют, когда я упоминаю его в разговоре. Они молчат. Все делают вид, что ничего не случилось, а я не замечаю той звенящей тишины, какая царит в доме по утрам. Я привыкла к ней, она не кажется мне чем-то особенным.
Мы с Дойлом довольно часто ссоримся, но потом быстро миримся. Несколько месяцев все идет более или менее нормально, пока однажды, проснувшись ночью, я не иду выпить воды. Дойл стоит рядом с кроватью спящей дочери и гладит ее между ног. От неожиданности я шумно втягиваю воздух, и он в ужасе поворачивается. Встретившись со мной взглядом, Дойл одергивает руку, но с этого мгновения все идет наперекосяк. Мы не говорим об этом случае, но я все время помню о нем, начинаю присматриваться к этому человеку и намекаю на ночное происшествие в каждой перебранке. Он всякий раз трясется и выбегает на улицу, чтобы продышаться, а возвращается глубоко за полночь.
Проходит время, и я стараюсь стереть из памяти пережитый кошмар. У меня почти получается, но однажды я застаю его за тем, как он, зажав дочери рот рукой, стягивает с нее трусики и пытается изнасиловать. Я устраиваю скандал и намереваюсь вышвырнуть его на улицу, но в ответ он грозит мне психушкой и заявляет, что не собирается никуда уходить.
– Кому поверят, как думаешь? Глухой проститутке, стрелявшей в одного мужа и переехавшей на машине второго? Смеешься? Да я завтра же обращусь в отдел опеки, и у тебя заберут детей, а еще скажу на суде, что ты невменяемая истеричка, и потребую отправить тебя на принудительное лечение. Отгадай, с кем останутся дети и кто будет жить в твоем гнилом трейлере? – Дойл произносит это с гадкой улыбкой на губах.
Мое замешательство явно доставляет ему удовольствие, и нет никаких сомнений в том, что он сделает все в точности так, как говорит.
Мы с дочерью хороним Дойла на заднем дворе. Не имеет значения, кто занес лопату над его головой. Ни секунды не жалею о том, что он умер. Через пару недель я продаю его грузовик. На эти деньги мы живем, наверное, пару месяцев, покупаем кое-что из бытовой техники и чиним моторную лодку, на которой сын рыбачит. Иногда мы сдаем ее в аренду кому-нибудь из туристов.
Шериф несколько раз интересуется, куда подевался Дойл, но в городе его практически никто не знал, он был чужаком, исчезновение которого никого особо не беспокоит. Взрослый одинокий мужчина, судьба которого может волновать лишь его родственников. Но Дойл ненавидел бывшую жену, а с родителями за все время нашего знакомства не общался ни разу, так что переживать о его смерти некому.
На какое-то время я отказываюсь от идеи замужества. Я зарабатываю неплохие деньги в баре, разношу напитки топлес, заклеив соски задорными кисточками, развлекаю мужчин смачными шутками и иногда провожу с кем-нибудь из посетителей ночь, но чаще – только пару часов. Мне уже за сорок. Я больше не выступаю на сцене, а по утрам мне все сложнее приводить в порядок лицо. По телевизору любят показывать звезд, которые в сорок или пятьдесят выглядят так, будто только что окончили колледж, но у обычных людей нет таких возможностей. Кожа на лице грубеет от косметики, на ней появляются пигментные пятна и шрамы. Расширенные поры превращаются в настоящие кратеры. Под глазами виднеются мешки, которые невозможно скрыть, а шею перерезают кольца морщин. В баре мне удается изображать ту же субтильную девчонку, но не подумайте, что я никогда не смотрюсь в зеркало и не замечаю, как постепенно превращаюсь в старуху.
Дети повзрослели, но до сих пор живут со мной. Они неплохо учились в школе. У них все в порядке с внешностью и мозгами. Но ничем выдающимся ребята похвастаться не могут, а значит, практически не имеют шансов вырваться из богом забытого городка. Дочери выйдут замуж за кого-нибудь из завсегдатаев бара, а сын проработает всю жизнь на лодочной станции, по выходным рыбача на том же озере.
Я всегда старалась защитить своих детей от всякого такого, ну вы понимаете. Конечно, я бы не смогла оплатить учебу в колледже, но никому не позволяла издеваться над ними, как издевались надо мной.
Однажды я встречаю Джимми Битса – толстяка в неопрятной куртке и с сальными шутками на все случаи жизни. Моему новому знакомому уже к пятидесяти, так что на юных стриптизерш ему остается только глазеть. В дешевом придорожном баре девочки сами решают, для кого танцевать. Джимми редко попадает в зону их интересов, так как по нему видно, что деньжат у него не водится. Парень занимается грузоперевозками. У него есть бывшая жена и, похоже, не менее бывшие дети. Если честно, то поначалу он кажется идеальным вариантом для того, чтобы вместе встретить старость, так что мы быстро съезжаемся.
Джимми находит общий язык с моим старшим сыном Робертом, так как оба любят рыбачить. Спустя пару месяцев они даже покупают новую моторную лодку. Это подарок, который муж делает самому себе на нашу свадьбу. Неделю или две мы проводим на озере, а потом Джимми возвращается на работу и снова принимается развозить газировку по магазинам. Ему не нравится это занятие, но никакого другого заработка здесь не найти.
Дальше все происходит по тому же сценарию, что и с Дойлом. Через пару месяцев мы начинаем ругаться. Я стараюсь не давать слабины, но однажды оказываюсь не готова к ссоре и сдаюсь без боя. Он кричит из-за какой-то ерунды, а я сижу перед зеркалом, и слезы градом катятся из моих глаз, размывая очертания предметов и оставляя черные подтеки от туши на щеках. Я не слышу криков, но вижу, как краснеет лицо мужа, как на его виске появляется пульсирующая вена, а рот произносит все более страшные оскорбления. Джимми вопит о том, что я уродливая, глупая, глухая старуха, которая выглядит смехотворно в своих шортах, и что он делает мне одолжение, ложась со мной в постель. С тех пор муж так часто повторяет слово «ничтожество», что я почти начинаю смиряться с ним.
А в одну из ночей я вижу, как Джимми подкрадывается к моей дочери и начинает щупать ее, гладить и раздевать. Она спит или притворяется. Так проще. Утром все равно придется делать вид, что ничего не произошло, так не лучше ли не просыпаться. Ужасно это говорить, но в тот миг я ей завидую. Ее молодость и красота еще десятилетия будут кружить мужчинам голову, а я – ничтожество без единого шанса на счастье.
Наверное, наши ссоры закончились бы тем, что я просто выбросила бы его вещи на свалку в паре кварталов от дома, но однажды он напивается и набрасывается на мою дочь в присутствии Роберта. Я не могу спустить это с рук, не имею права. Я читаю по губам сына о том, что случилось. Рассказанное им невозможно стереть из памяти. Если вы стали свидетелем взрыва или ограбления, то можете притвориться, что ничего не видели. Даже если вы были в компании пятерых человек. Это работает до тех пор, пока кто-то из этих пятерых не захочет обсудить увиденное, пока полицейский не спросит о том, что вы знаете.
Дочери на время уезжают. В трейлере только я с сыном и муж. Я прошу Роберта уйти на несколько часов, и он все понимает. Мой мальчик возвращается поздно ночью, я протягиваю ему лопату, и он, не произнеся ни слова, копает могилу на заднем дворе. Я застрелила своего мужа, потому что не видела другого выхода.
Сын помогает мне устроить все так, будто Джимми пропал без вести, отправившись рыбачить на лодке. Всю неделю полиция исследует озеро в поисках трупа, а потом мне приходит письмо из страховой компании. Оказывается, фирма, в которой работал муж, застраховала его жизнь на сто тысяч долларов. Это большая сумма, а значит, потребуется дополнительная проверка, и будет проведено тщательное расследование.
Сын помогал мне во всем. Как бы он сейчас ни пытался вывернуться. Он помогал во всем, если не сказать больше… Я не жалею ни о чем, каждый закопанный на моем дворе мужчина заслужил свою участь.
Сто тысяч долларов. Эти деньги способны изменить мою жизнь. Их хватит на покупку дома и безбедную старость. Я тотчас превращаюсь в городскую знаменитость. Одни завидуют, другие притворно сочувствуют, третьи сыплют проклятьями. Хозяин бара даже просит меня какое-то время не выходить на работу, чтобы не будоражить публику.
– Посетители должны чувствовать себя лучше тех, кто их обслуживает, а если им приносит напитки без пяти минут миллионерша, это сложно сделать, – поясняет он.
Рано или поздно дети предают своих родителей. Это называют взрослением. Так происходит со всеми, но в моем случае это означает смертельную инъекцию. Кто-то подкидывает шерифу письмо с обвинениями в мой адрес. Живи я в настоящем доме, никто бы не обратил внимания на анонимку. Но у меня трейлер. Полиция приходит с обыском и вскоре находит достаточно улик, чтобы арестовать меня. Я рассказываю обо всем, что в действительности произошло, но дети дают показания против меня, а присяжные не слышат моих объяснений. Никто не слышит.
Бетти Лу Битс была арестована в 1985 году. Суд приговорил ее к смертной казни. Приговор привели в исполнение 24 февраля 2000 года. До последнего она не признавала своей вины, утверждая, что убийства совершали ее дети, а она всего лишь помогала им прятать тела. Однако соответствующих доказательств представлено не было.
Ужасное детство, насилие в семье и вынужденная отчужденность от мира сделали из Бетти инфантильную зависимую личность, которой была свойственна позиция жертвы. Брак и рождение детей не заставили женщину повзрослеть, а вот уход мужа серьезно повредил ей психику. Впервые в жизни Бетти оказалась предоставлена сама себе, и это ввергло ее в переходный возраст длиною в жизнь. Ей нравилось заигрывать с общественным мнением и идти наперекор социуму, при этом у нее развился демонстративный тип копинг-стратегии. Сталкиваясь с проблемой, Бетти предпочитала кричать о ней так громко, как только сможет, привлекать к себе максимальное внимание окружающих в надежде на поддержку общества. Будучи нарциссической натурой, но не имея склонности к манипуляции, Бетти своим поведением лишь отдаляла от себя людей. В свое время сцена стриптиз-клуба спасла ее от нищеты. С тех пор при малейшей опасности она начинала вести себя демонстративно, устраивать скандалы и истерики, которые усиливались из-за наследственного маниакально-депрессивного психоза.
Деструктивное детство и юность влияли на выбор партнеров, от которых она всегда ждала лишь предательства, подлости и унижений. Мужья с лихвой оправдывали эти ожидания. В итоге у женщины сформировалась четкая стратегия: если кто-то покушается на твою жизнь, нападай в ответ, усиливай запугивания и проклятья. Она грозила мужьям огнестрельным оружием, и это работало какое-то время. Ранила их из пистолета, и это тоже оказывалось действенным. Но лишь до определенного момента. И вот тогда она начала убивать. Этот способ тоже какое-то время был эффективным, но каждый следующий спутник жизни был способен на все более страшные поступки и все быстрее заслуживал от Бетти «наказания». Она прекрасно осознавала свои действия, но до последнего дня была уверена в собственной правоте, считая убийства лишь самообороной и защитой детей.
Часть II. Мотыльки
Этот тип убийц является своего рода разновидностью черных вдов. Они предпочитают уничтожать своих многочисленных половых партнеров, однако меркантильный интерес здесь отходит на второй план, первичен мотив мести. Зачастую мотыльками становятся женщины, пережившие сексуальное насилие в юном возрасте. Обычно у них хорошо развиты фантазия и способность к деперсонализации, они стараются отгородиться от жертв, обезличить их. Практически всегда в этом случае наблюдаются признаки сексуальной девиации.
4. Femme fatale. Мария Тарновская
(1877–1949) Российская империя, Европа, Аргентина
Анна Виванти, невзрачная женщина сорока с лишним лет, мечется по дому в поисках нужных вещей в дорогу. Она только что получила разрешение посетить итальянскую тюрьму в Трани. Нужно проехать всю страну, чтобы увидеться с русской преступницей, любимое развлечение которой – подстрекать к убийству или в крайнем случае доводить до самоубийства своих многочисленных любовников.
– Ты с ума сошла? Это же дьявол в юбке! Зачем вообще говорить с людьми вроде нее? – возмущается муж, узнав о планах супруги.
Конечно, Анна и слушать его не хочет. С юных лет она мечтала писать, и у нее довольно рано стало кое-что получаться. Ее статьи печатали в крупных изданиях, а критики даже хвалили начинающего автора за дерзкие и хлесткие формулировки. Но ей было уже двадцать с небольшим, и в перспективе маячила незавидная жизнь старой девы. На Анну обратил внимание мужчина, ставший впоследствии ее мужем, а заодно и проклятьем. Он настоял на том, чтобы жена прекратила заниматься ерундой, посвятив себя домашнему хозяйству и воспитанию детей. Он любил повторять: «Вот дети подрастут, и будешь писать свои книжонки на старости лет».
Кто бы мог подумать, что годы пробегут так быстро. Дети уже достаточно взрослые, чтобы не нуждаться в материнской заботе ежечасно. Все последние месяцы Анна целыми днями, как завороженная, следит за хроникой судебного процесса по делу Марии Тарновской. После того как этой ужасной женщине вынесли приговор и отправили за решетку, Анна отважилась написать в администрацию тюрьмы с просьбой разрешить ей поговорить с преступницей. И вот сейчас пришло судьбоносное письмо. Разве в такой ситуации будешь слушать гневные доводы?
– Она с помощью гипноза заставляла людей убивать и грабить. Таких нужно вешать, а не книги про них писать, – не унимается муж, наблюдая за тем, как Анна носится по квартире.
– Тарновская никого не убивала, а ей дали восемь с лишним лет тюрьмы, – холодно напоминает Анна, зная, что ее слова только разозлят супруга.
Тарновскую считают порождением дьявола, ведьмой, которая чужими руками сживала со свету людей. Лишь немногие робко напоминают о том, что судебный психиатр назвал ее умалишенной. Имя преступницы становится нарицательным. Буквально все газеты каждый день публикуют все новые и новые чудовищные подробности ее злодеяний, но никому и в голову не приходит дать слово этой холодной, бесстрастной, красивой, но отталкивающей женщине.
Анна выслушивает увещевания докучливого мужа, пока раскладывает вещи по чемоданам. Трани, небольшой городок на юге Италии, известен тем, что там находится крупнейшая тюрьма страны. Перед самым отъездом Анны взывать к ее здравому смыслу начинают дети, а затем и подруги, которые считают, что у женщины помутился рассудок на старости лет, раз она вдруг возомнила себя писательницей. В Трани Анна приезжает, уже изрядно наслушавшись подобных разговоров, и поэтому очень сдержанно реагирует на предостережения сотрудников исправительного учреждения, оформляющих последние бумаги, благодаря которым ей будет позволено поговорить с опасной русской.
Лишь спустя несколько дней безумных скачек через бюрократические барьеры Анне все же удается попасть в комнату для привилегированных посетителей тюрьмы. Спустя пару часов ожиданий к ней приводят красивую моложавую женщину с живыми глазами и скромной улыбкой. Мария одета в простое платье, какое выдают всем немногочисленным заключенным женского пола. Ее волосы убраны в аккуратный пучок, но пара прядей все же выбились из него и будто случайно, но от того не менее бесстыдно обрамили лицо. Мария кажется девушкой, которая еще не знает тягот супружества. Однако эта дама в разводе, у нее двое детей, и она променяла вполне счастливое существование на сомнительную долю содержанки. Впрочем, Анна как никто понимает, что семейная жизнь для женщины часто оборачивается проклятьем.
– Рада наконец с вами познакомиться. Знаете, в газетах столько писали о процессе, но вы так никому ничего и не рассказали. Я подумала, было бы неплохо послушать историю с вашей точки зрения.
В комнате на секунду воцаряется неловкое молчание. Мария пристально и немного иронично разглядывает посетительницу. Анне становится неуютно от этого взгляда темных глаз, обрамленных пушистыми ресницами. Даже в тюремном платье и безо всякой возможности прихорошиться ее собеседница выглядит слишком красивой. Анне всегда делалось неудобно в присутствии таких женщин. Казалось, будто она оскорбляет их своим присутствием.
– Ну что ж… Меня зовут Мария Тарновская, и единственное, в чем я виновата, так это в том, что всегда хотела быть равной мужчинам, но оказалась лучше их, – надменно произносит женщина и изображает подобие улыбки, при этом ее глаза остаются темными и холодными.
В суде, когда я спокойна, меня называют циничной; если бы я плакала и теряла самообладание, мои слезы назвали бы крокодиловыми. Никто не подозревает, что я переживаю. Разве я в самом деле авантюристка, преступница, убийца, какой меня изображают? Если я не являюсь конкуренткой на приз за добродетель, то все, по крайней мере, убедятся, что я больная слабая женщина, а не мегера и не демоническая натура.
Я появляюсь на свет в 1877 году в Полтаве, в семье графа Николая О’Рурка. Это знатный и древний род. Конечно, все гордятся этим фактом, особенно мама, которая куда более простого происхождения. Меня воспитывают в соответствии с тем, какая судьба уготована женщине в нашей среде. Отец же всегда с удовольствием берет меня на охоту и учит математике. Мне кажется, он всегда хотел видеть во мне сына, потому что радовался всякий раз, когда видел, как меня увлекают мужские занятия.
Когда меня отправляют в институт благородных девиц, я впервые осознаю, как бедно на самом деле мы жили все это время. С детства мне прочили лучшего мужа, который будет по меньшей мере голубых кровей, но на деле я бесприданница, а значит, вряд ли могу рассчитывать на сколько-нибудь достойную партию.
Скромность, покорность и смирение – вот те добродетели, которым нас обучают. Да только не они привлекают мужчин, вовсе не это пробуждает в них страсть. Любовь – привилегия куртизанок, а благочестивые жены обречены на вечные страдания, от которых на их лицах появляется скорбная складка возле губ. Они не умеют улыбаться, не должны даже помышлять о веселье. Их удел – страдания при родах и воспитание детей. У женщины два пути: быть женой или проституткой. Так учат в институте благородных девиц, очевидно, полагая, что всякая выберет первое. А что, если отказаться от выбора вовсе? Я быстро понимаю, что можно оставлять мужчине надежду на согласие, балансируя на грани, но не выходя за нее.
Возвращаясь домой на пару летних месяцев, я всякий раз отмечаю, как постарел за это время отец, а вместе с тем вижу, какое беспокойство он испытывает, наблюдая изменения в моем облике. Я становлюсь девушкой, притягиваю взгляды мужчин. Подобное ранит сердце каждого любящего отца.
– Запомни, малышка: мужчина должен не колеблясь убить или умереть за тебя, если потребуется. Когда придет время выбирать супруга, ищи того, кто готов отдать за тебя все, – говорит он мне однажды, и этот совет навсегда остается в моей памяти в отличие от других, наверное, намного более благоразумных.
Киев конца XIX века богат на события светской жизни. Повсюду шумят балы, расцветают литературные салоны и, конечно, бурлят театры. Именно в театральных фойе, с их тяжелыми портьерами и богатой лепниной, принято знакомиться с лучшими молодыми людьми города. Но у меня нет такой возможности. Для выхода в свет нужно иметь красивые наряды, дорогие духи и тому подобное. Если ты не выглядишь соответственно, на тебя будут шипеть все эти мегеры – добропорядочные жены состоятельных господ. Еще несколько лет назад они были в том же положении, что и я, а сейчас считают своим долгом сделать мой путь наверх еще более трудным.
Тарновская не имеет никакого сходства с теми портретами, которые в иллюстрированных изданиях находят нужным печатать. Ее лицо из тех, которые неуловимы для фотографии. На мой взгляд, Тарновская – настоящая барыня, в полном смысле слова «гранд-дама». В ней чувствуется аристократизм происхождения. Я понимаю ее чары, понимаю то обаяние, которое она производит на мужчин, с нею сталкивающихся. К тому же не стоит забывать, что это – русские, а они как-то иначе думают, иначе чувствуют, нежели мы. Не будем их судить; во-первых, потому что судить всегда рискованно. А во-вторых, потому что мы наверняка ошибемся.
Я никогда не встречала понимания у женщин, а в институте благородных девиц это становится особенно заметным. На старших курсах большинство девушек находятся в схожем со мной положении и поэтому вынуждены постоянно искать средства к существованию.
Жизнь в институте скучна и однообразна. Большая часть дня посвящена учебным занятиям, а в свободное время воспитанницы читают романы и мечтают о великой любви. Желание любить так сильно, что девушки порой очаровываются друг другом, за неимением достойных лиц противоположного пола. Когда о таких вопиющих случаях становится известно администрации, случаются скандалы, за которыми обязательно следуют слезы, истерики и позорное отчисление. Впрочем, все эти увлечения обычно завершаются сами собой по окончании института.
Я стараюсь всем понравиться, но другие институтки сторонятся меня, а классная дама недолюбливает. Лишь только мужчины всегда проявляют ко мне интерес, и я всегда соглашаюсь на свидания и прогулки в точном соответствии с тем, как нас учат. Нельзя отвергать потенциальных женихов, всегда лучше оставлять луч надежды. Никогда нельзя произносить что-то однозначное, ведь это слишком по-мужски. Нужно говорить уклончиво, чтобы мужчина сам мог додумать ответ, который его устроит. Подбирая достойного мужа, чьей собственностью ты готова стать, не стоит затягивать, так как есть опасность превратиться в «демивиерж», или даму полусвета. В таком случае вместо того, чтобы стать чьим-то имуществом и сосудом для будущих наследников, ты вынуждена будешь сдавать свою красоту в аренду по сходной цене или окажешься на содержании у какого-нибудь второсортного чиновника. Нужно хранить невинность, ведь только взаимная клятва в церкви является поистине достойной за нее ценой, но следует демонстрировать легкую пресыщенность удовольствиями и страстями, казаться искушенной в вопросах любви до той степени, чтобы это не начало выглядеть порочным.
Я поступаю в соответствии со всеми этими правилами, но вслед мне шепчут: «демивиерж». Никто не объясняет, что это слово значит вовсе не порочную деву, которая познала все виды похоти, сохранив при этом девственность. Неужели вы думаете, что обязательно забираться в дебри чужих отношений, чтобы людская молва могла поставить на человеке ярлык? Демивиержками зовут тех, кто оставляет мужчинам надежду, манит, но никогда не приближает. Любую яркую девушку, которая приковывает взоры, начинают называть полудевой лишь за то, что она оказалась лучше других, ведь если так, то красавице место на Ямской улице, а не в приличном обществе. Девушке не подобает выделяться, ей надлежит быть ровно такой же, как все. В те времена меня ужасно ранит это прозвище. Я просыпаюсь среди ночи от кошмаров, в которых это слово слышит мой отец или муж, лица которого во сне никогда не удается разглядеть.
Я вижу это лицо на одном из вечеров, куда нам с подругой удалось украдкой пробраться. Потом меня будут обвинять в распущенности и корысти, говорить, что в мужчинах меня всегда интересовали только деньги, но это не так. Конечно, Василий неотделим от своего положения и состояния, но меня привлекает даже не его богатство, а манера поведения. Он привык швырять деньгами направо и налево, устраивать званые вечера и тратиться на женщин с Ямской. Он родился в семье, где деньги никто никогда не считал. Его отец, унаследовавший успешный сахарный бизнес, однажды установил у себя в имении фонтан, из которого вместо воды лилась водка, а потом хохотал, наблюдая за тем, как гости напиваются и падают замертво. Эту сумасбродную выходку он позволил себе, когда ему было двадцать, но и спустя несколько десятилетий слава о том фонтане была жива.
Василий сразу обращает на меня внимание, а я влюбляюсь в него до беспамятства. Мы гуляем в парках, посещаем театры, он приглашает меня в закрытые увеселительные заведения Киева, попасть куда девушке вроде меня не стоит и мечтать. На одном из вечеров официанты разносят на подносе клубнику. Слишком простое угощение для такой роскошной пирушки. Мой избранник подносит к моим губам ароматную ягоду. Вкус у нее крайне странный. У меня холодеет внутри, а потом начинает кружиться голова. Клубника вымочена в эфире. Это потрясающее вещество, способное превратить вашу жизнь в ярчайший волшебный сон.
Проходит неделя или две, прежде чем родители узнают о наших встречах. Конечно, было заранее понятно, что отец не одобрит моего выбора. Но я даже представить себе не могла, как яростно он воспротивится моей связи с сыном безродного дельца. Препятствия лишь подогревают наши чувства. Полагаю, мы бы не провели вместе и пары месяцев, благослови семья этот союз. Самолюбие Василия уязвлено, и он предлагает мне руку и сердце, а я без промедления соглашаюсь. Все выглядит так романтично. Я чувствую, что приношу себя в жертву ради любви. Самое интересное, что он думает ровно так же.
– Готов ли ты убить и умереть за меня? – спрашиваю я у него шепотом. Вместо ответа он лишь целует меня и протягивает коробочку с ядовито-красными ягодами.
Несколько дней мы планируем свадьбу, а потом Василий тайком везет меня в церковь, где уже собрались его друзья и несколько моих подруг. Так начинается семейная жизнь, которая поначалу кажется настоящей сказкой. В светских салонах наша яркая пара всегда в центре внимания. Нас притягивают не только шумные балы, где чопорные замужние дамы презрительно кривят губы при виде каждого красивого юного лица, но и куда более интересные увеселения, которые привлекают молодых людей, готовых исследовать грани дозволенного.
Удивительно, но эти грани легко преодолеваются. Мы пробуем кокаин и морфий – проверенные средства от меланхолии, главной болезни века. Они способны преобразить мир, прогнать тоску и скуку, подарить тебе то, о чем ты даже не мечтала. Правда, расплачиваться за эту яркую вспышку радости нередко приходится собственной жизнью. Постепенно чудодейственные снадобья, которые придают лицу особую красоту, а взгляду – порочную томность, подчиняют себе человека, полностью парализуют его волю.
Я замечаю, что Василий стал поглядывать на других женщин. То одна, то другая девица пишет мне гневные или печальные письма, требуя «отпустить его ради их совместного счастья». Спустя некоторое время выясняется, что муж подцепил позорную болезнь. И это происходит, когда я жду нашего первенца! Я устраиваю истерики, грожу лишить себя жизни, бью посуду, но ничего не помогает. Супруг теряет ко мне интерес, очарование запретной любви испаряется в день нашей свадьбы, а ничто другое не может его надолго удержать. Я стараюсь везде сопровождать Василия, но в моем положении это довольно сложно, да и опасно для здоровья. Схватки начинаются, когда мы веселимся в ресторане. Кто-то уводит меня из зала, и я разрешаюсь от бремени в одном из отдельных кабинетов. Василий так и не навещает меня в тот вечер, а узнав, что у него родился сын, просто заказывает всем шампанского за свой счет.
В конце концов я так надоедаю мужу, что, узнав о моей второй беременности, он отправляет меня в имение своих родителей. Его отец, отвратительный деляга, ненавидит меня, считая кем-то вроде дворовой девки. Он и слышать не хочет о том, что я из знатного рода, а мои утонченные манеры и образованность его лишь раздражают. Я пишу мужу по десять писем в день, но в ответ получаю только скупые отписки и просьбы быть поласковее со свекром. Так во мне зарождается и нарастает ненависть к супругу, и я начинаю вынашивать идею, которая в итоге изменит всю мою жизнь.
Мне нужно как-то защититься от свекра, и моим спасением становится Петр, младший брат мужа, который приезжает на несколько дней, но остается навсегда. Юноша мгновенно увлекается мной, а через пару недель уже готов отдать за меня жизнь. Это слишком щедрый подарок, но я принимаю его без особых колебаний. Стоит лишь заверить пылкого влюбленного в том, что я обречена навеки принадлежать другому, и он сводит счеты с жизнью, повесившись в одном из флигелей усадьбы, а я благополучно покидаю это постылое место.
Вскоре после этого умирает и свекор, оставив после себя огромное состояние. Нашему с Василием счастью нет предела. Если раньше мы вечно зависели от благосклонности семьи, то теперь больше не нужно ублажать престарелого сквалыгу, выпрашивая у него деньги и отчитываясь за каждую потраченную копейку. Я с наслаждением снова окунаюсь в светскую жизнь, но и теперь никто из благочестивых жен не воспринимает меня как равную, а муж все так же спускает все деньги на девиц. Это больше не ранит меня, но вызывает отвращение.
И вот в один из вечеров Василий собирается на Ямскую, в дом, где обитают дамы полусвета.
– Я поеду с тобой, – заявляю я, наблюдая за его приготовлениями.
– Боюсь, тебе там не понравится, дорогая, – ехидно хихикает он, но соглашается.
…За фортепиано сидел тапер, слепой старик с исступленным лицом, и мертвыми костяшками пальцев, скрюченных подагрой, играл какой-то «макабр». А на диване вокруг него сидели девицы. У них были неподвижные лица-маски, точно все на свете уже перестало их интересовать. Они распространяли вокруг едкий запах земляничного мыла и дешевой пудры «Лебяжий пух».
И вот мы прибываем в один из особняков с извилистыми коридорами и небольшими комнатами, где окна занавешены плотными шторами. Василий тут же куда-то исчезает. Спустя какое-то время я замечаю его в обществе знакомой девицы. Эта неприятная особа с самодовольной ухмылкой поглядывает на меня, видимо, решив, что я имею какое-то отношение к этому заведению, куда не принято приезжать с законными половинами.
– Говорил же, что тебе не понравится, – сконфуженно бормочет Василий, пока я надменно взираю на соперницу.
– Я и правда разочарована. Во-первых, мне шепнули, что кое-кто здесь недавно перенес нехорошую болезнь, а во-вторых, красота твоих знакомых, прямо скажем, сомнительна.
Хотя я произношу эти слова вполголоса, девица, без сомнения, все слышит, но не решается ответить на мой выпад. Муж смотрит на меня с явным интересом, и кажется, в нем снова пробуждается прежняя страсть.
– Пойдем подыщем кого-нибудь посвежее, возможно, тебе кто и приглянется, – говорит он, и мы отправляемся блуждать по полутемным коридорам этого сумрачного особняка, где царит соблазн. Немногие женщины признаются даже самим себе в том, что хотели бы очутиться на моем месте.
Поделиться книгой: