Помоги проекту - поделись книгой:
Я захожу в комнату Мелвины. Роды в самом разгаре. Еще несколько мгновений, и стены дома содрогнутся от крика нового существа. Несколько мгновений… Дочь станет еще несчастнее, муж ее бросит, а мне придется заниматься воспитанием двух малышей. Превозмогая боль, от которой черно в глазах, я сажусь в кресло, стоящее в углу, и наблюдаю за работой врача, но перед глазами проносятся лишь картинки печального будущего, а в руках крутится шпилька, сдирая кожу с пальцев.
Наконец врач извлекает младенца и поворачивается ко мне со словами:
– Поздравляю, у вас мальчик!
Он обрезает пуповину, хлопает ребенка по попе, и я слышу пронзительный крик. Врач передает новорожденного мне, чтобы я его обмыла и запеленала. Конечно, я улыбаюсь, но во мне нет и капли радости. Дети – это то, что лишает рассудка и вносит хаос в ваш дом. Конечно, нужно показывать восторг, ведь так принято. Но на самом деле редко кто искренне счастлив появлению детей, тем более чужих.
Когда я укутываю младенца, он наконец замолкает. Мелвина блаженно спит в парах эфира, а врач выходит из комнаты, чтобы оповестить всех о рождении нового человека. Положив мальчика в колыбель, я смотрю на шпильку, которую все еще сжимаю пальцами, и медленно подношу ее к родничку новорожденного. Острие входит как по маслу. Это древний способ, с помощью которого во все времена избавлялись от нежеланных отпрысков. Он не считался убийством. Дети умирают, такое случается. Это происходит так часто, что в языке даже нет слова, которым можно назвать родителей, потерявших свое чадо. Сирота – это человек, лишившийся отца и матери. Вдова – женщина, у которой скончался муж. Но не придумали названия для матери, лишившейся ребенка.
Я вытаскиваю шпильку и спускаюсь в гостиную. Малыш мирно спит на втором этаже, поэтому врач запрещает подниматься к нему. Лишь спустя несколько часов, когда приходит время кормления, обнаруживается, что мальчик тихо умер в своей кроватке.
– Ничего не понимаю, ведь он был совершенно здоров, – бормочет врач, а потом прощается и уходит, не получив вторую часть оплаты за услуги.
Мелвина с мужем очень переживают из-за смерти сына. Дочь целыми днями лежит в постели, а ее благоверный, который неделями где-то пропадает, вернувшись, начинает обвинять жену в никчемности и неспособности родить здорового ребенка.
– Мартышка и то справилась бы с этим! Вы с матерью хуже животных! – кричит он всякий раз, когда заявляется домой. В конце концов, он просто перестает появляться, а дочь подает на развод.
Я была одурманена эфиром, поэтому плохо помню, что происходило. Но я видела, понимаете, видела, как она вертела шпильку пальцами, а потом эта шпилька исчезла, когда мать взяла малыша на руки.
Дочь вскоре устраивается машинисткой, а воспитание ее сына ложится на мои плечи. Роберт души не чает во внуке, но такое могут себе позволить только мужчины, лишь они способны поиграть с ребенком пару минут, а потом забыть о нем на неделю.
Уже через пару месяцев после развода Мелвина находит нового жениха. Этот парень не нравится мне с первых же минут. Вернувшись с войны, он живет на пособие. Его показная вежливость – замаскированное хамство, о чем я догадываюсь лишь после того, как он уходит. Впрочем, больше всего меня пугает то, что Мелвина повадилась уезжать к нему на несколько дней, бросая сына на меня. Я много раз просила ее не делать этого, но она ничего не хочет слушать, а потом и вовсе заявляет, что намерена оставить мальчика у нас.
После очередной отлучки Мелвина возвращается и сразу же направляется в комнату сына. Кажется, ребенок спит, поэтому несколько минут она просто наблюдает за ним, но потом что-то начинает тревожить ее. Малыш не просыпается, как его ни тряси.
По заключению коронера, смерть наступила в результате удушения, а меня несколько раз вызывают в полицию. Причиной тому служит страховка, которую я оформила некоторое время назад. Настырный клерк буквально вынудил меня это сделать, а теперь по ней мне полагается пятьсот долларов. Признаться, во всей этой суматохе я даже забываю о выплате и вспоминаю о ней лишь благодаря полиции.
Дочь больше не желает меня видеть, не понимая, что я оказала ей услугу. У нее появился шанс создать семью с чистого листа, не тащить в новый брак детей и не мучиться от людского осуждения, если бы она оставила мальчика на мое попечение.
Роберт начинает пить каждый день. Соседи и подруги сочувственно кивают, когда я упоминаю об этом в разговорах. Я часто уезжаю к друзьям или родственникам, а когда возвращаюсь, застаю пьяного мужа в гостиной, с неизменной бутылкой виски в руках. Скандалы у нас случаются часто, но в тот раз происходит что-то страшное. Роберт весь день почему-то нервничает, а потом уходит в ближайший бар.
Он вваливается домой глубоко за полночь, видит меня и расплывается в улыбке, а потом лезет обниматься. Я стараюсь увернуться, потому что запах перегара невыносим, но Роберт от этого становится еще агрессивнее, принимается грубо срывать с меня платье и лезет в трусики. Он насилует меня достаточно долго, чтобы тысячу раз пожелать ему смерти. Обратись я в полицию, меня бы только подняли на смех. Муж изнасиловал жену? И правда, смешно.
Наутро Роберт выглядит испуганным и подавленным. Он извиняется и лебезит, уверяет, что больше никогда не притронется к спиртному, выливает весь виски. Через пару дней я нахожу початую бутылку дешевого пойла. Несколько минут я просто стою в оцепенении, но, когда рука уже тянется отправить ее в мусор, понимаю, что должна поступить иначе. Я наливаю в горький виски не менее горький крысиный яд и оставляю напиток в гостиной. Если бы только Роберт не солгал мне тогда, то остался бы жив, но он врал, впрочем, как и всегда.
В городе мало кто верит в естественную смерть Роберта. Подруги и соседи продолжают вежливо улыбаться мне, обсуждают мои розы и новые салфетки в магазине, но я слышу шепоток за спиной. Мелвина повсюду рассказывает, что я убийца. Ее жалеют, считая, что она повредилась умом после смерти детей, но червь сомнения поселяется в умах людей. Меня начинают считать если не убийцей, то ангелом несчастья, а от такой сомнительной славы не так просто отделаться. Я пишу сестре с просьбой приютить меня на какое-то время, чтобы прийти в себя и успокоить сердце в объятиях родных. Моя дорогая Дови, конечно, рада меня принять.
В поезде я всю дорогу листаю журнал. Чтение помогает справиться с раздражающим стуком колес, который каждый пассажир обречен слушать в пути. В разделе объявлений о знакомствах я нахожу кое-что интересное. Просматривая такие заметки, ты живо представляешь себе, какая жизнь уготована избраннице того или иного мужчины. Все они моложе меня, поэтому мне сложно вообразить себя супругой кого-то из них. Но вот мне на глаза попадается объявление от человека моего возраста, да к тому же он из Северной Каролины, куда я направляюсь. Мелкий клерк Арли Лэннинг недавно потерял супругу и надеется снова обрести семейное счастье. Мне рисуется то благоденствие, которое способна подарить ему я. Перед моим внутренним взором предстает дом этого человека и цветы, которые я могла бы посадить в саду. Меня больше не связывают никакие обязательства перед семьей, так что нет ничего дурного в том, чтобы написать этому господину. Самое плохое, что может произойти, – он просто не ответит мне. Полагаю, этот удар я выдержу.
Приехав к сестре, я отправляю письмо мистеру Лэннингу и на время забываю об этом. Дови живет в небольшом доме вместе с мужем и детьми. Она очень постарела за те несколько лет, что мы не виделись. Под глазами у нее залегли глубокие тени.
– Ты здорова? – спрашиваю я, когда мы остаемся наедине.
На минуту она замирает, чтобы собраться с мыслями, но потом печально качает головой. Рак. Проклятье женщин преклонного возраста. Врачи пичкали ее какими-то лекарствами, а потом просто выписали, посоветовав провести последние дни с семьей. Собственно, именно поэтому она была так рада получить от меня письмо с просьбой о визите. Через несколько дней приезжает мама. Домишко, в котором всего одна спальня для гостей, трещит по швам от такого количества народа, но Дови, очевидно, рада тому, что здесь собрались все ее близкие.
– Тебе письмо, – озадаченно произносит она, разбирая однажды утреннюю почту.
Это послание от мистера Лэннинга, на объявление которого я ответила. Он пишет о том, как устал от одиночества и как хочет найти тихую гавань и женщину, с которой можно достойно встретить старость. В его ответе я нахожу все, что мечтала услышать, поэтому с замиранием сердца отправляю ему новое, куда более ласковое письмо. Наша переписка продолжается недели две, а потом мы договариваемся о встрече, и я приезжаю к нему. Через три волшебных дня мы уже идем в церковь, чтобы узаконить наши отношения перед Господом.
Мне понадобится меньше месяца, чтобы разочароваться в Арли Лэннинге, потрепанном прелюбодее и алкоголике. У него есть взбалмошная сестра, заменившая ему мать. Противная старая дева, всякий раз покидая наш дом, говорит что-то вроде:
– Мы с Арли семья. Даже не надейся заполучить хоть что-то после его смерти.
– Я надеюсь, что не доживу до этого, – отвечаю я и вежливо улыбаюсь.
Этот разговор повторяется из раза в раз, превращаясь в своего рода ритуал. Когда Арли слышит от меня жалобы на сестру, он старается перевести все в шутку или сбежать в бар. Мой новый муженек точно такой же, как все: слабый, недалекий любитель выпивки и женщин. Он изменяет мне уже через месяц после свадьбы, а потом долго извиняется и вскоре снова заводит интрижку. Я часто езжу в гости к Дови, а вернувшись, обязательно нахожу следы пребывания других женщин. Это заставляет меня еще чаще покидать дом и искать утешения в объятиях едва знакомых мужчин. Так продолжается до тех пор, пока моей бедной сестре не становится значительно хуже. Дни ее сочтены, но Арли отказывается даже говорить об этом и грозит подать на развод, если я еще хоть раз сбегу к ней.
– Поклянись, что бросишь пить, – требую я взамен на обещание больше никуда не уезжать.
Арли соглашается, а через несколько дней умирает, отравившись дешевым виски. На похоронах ко мне подходит его сестра и требует в трехдневный срок освободить дом, который по завещанию должен достаться ей.
– Завтра же постараюсь съехать, – успокаиваю я ее, а вечером уже загружаю свои чемоданы в такси.
Поселившись в небольшом мотеле, я сутки напролет читаю любимые женские журналы. За картонными стенами слышатся неприличные звуки, днем и ночью кто-то кричит и ругается на стойке регистрации, но мне ничто не может помешать. В любую секунду я могу просто закрыть глаза и вообразить какую угодно жизнь. Для этого достаточно пролистнуть несколько страниц романа или короткой сентиментальной повести в журнале. Спустя неделю, за день до того, как сестра Арли получит право приступить к оформлению документов на дом, я возвращаюсь, пробираюсь внутрь нашего семейного гнездышка, воспользовавшись запасным ключом, спрятанным в клумбе, разливаю повсюду горючую жидкость, буквально пропитывая каждый сантиметр жилища, а затем бросаю горящую спичку.
Несколько минут я наблюдаю за тем, как полыхает этот небольшой особняк. Все напоминания о земной жизни Арли, обо всех его любовницах, припрятанных бутылках виски, старых книгах по архитектуре исчезают – все сгорает в считаные секунды. Мне требуется сделать усилие над собой, чтобы отвести взгляд от пожарища. Нужно спешить на поезд, который отвезет меня к сестре.
Остается лишь дождаться звонка из страховой компании и получить деньги за сгоревший дом. Страховка оформлена на мое имя, поэтому именно я имею право на компенсацию. Не бог весть какие деньги, но они не достанутся сестре Арли, а это приятно. Ко всему прочему, у меня ведь нет никаких сбережений, а начинать жизнь с нуля в сорок с лишним лет не так-то просто, скажу я вам.
Некоторое время я намереваюсь провести у сестры, которая угасает с каждым днем. Она уже давно не встает с постели, а в ее спальне поселился едкий запах лекарств и немытого тела. Эту вонь я чувствую каждый раз, заходя в дом родителей. Однажды вечером, когда все домашние разбредаются по комнатам, я захожу к Дови, чтобы принести ужин. Она сидит на кровати, склонившись над тазом. Ее тошнит. Я уже собираюсь уйти, но сестра делает останавливающий жест рукой. Отдышавшись, она начинает торопливо говорить о том, как любит своих детей и внуков, как не хочет быть для них обузой и как устала от такой жизни. Она просит помочь ей уйти, но я, конечно, отказываюсь. На следующий день я приношу ей чуть подгоревший пудинг с горьковатым вкусом. Попробовав его, она смотрит на меня с благодарностью, а я выхожу из комнаты с тяжелым сердцем.
Той ночью Дови умирает, а мне нужно придумать, что делать со своей жизнью, ведь теперь у меня нет повода находиться в доме сестры. В одной из газет я вижу рекламу брачного агентства для состоятельных людей. Они обещают найти достойного супруга каждой обратившейся женщине. Их услуги стоят дорого, почти половину той суммы, что мне выплатили за сгоревший дом, но взамен я получаю много больше, становясь членом элитного клуба. Никогда прежде я не могла и мечтать о том, чтобы быть частью какого-нибудь привилегированного сообщества.
Мне показалось, элитный клуб знакомств – это именно то, что нужно приличной женщине моего возраста. Они ведь не просто так называют себя лучшим брачным агентством штата и берут такие деньги. К ним обращаются только достойнейшие люди.
Приятная девушка встречает меня в офисе компании и окружает теплом и заботой. Целыми днями мы разглядываем анкеты и фотографии женихов, пока я наконец не останавливаюсь на одном из них. Ричард Мортон, весьма успешный клерк, живущий в маленьком городке Эмпория, вскоре становится моим новым мужем. Как и обещали в агентстве, он обеспечен, однако «высокие моральные ориентиры», о которых он упоминает в анкете, на деле оказываются ложью. Он принимается изменять мне чуть ли не на следующий день после свадьбы, а если в доме обнаруживаются губная помада или дамские подвязки, заявляет, что я окончательно выжила из ума и мне пора обратиться к врачу.
Когда я только начинаю обживаться на новом месте, а Ричард еще не изменяет мне в открытую, приходит письмо от моей матери. Она сообщает о том, что умер отец и поэтому она собирается продать дом и переехать ко мне. Перед глазами тут же встает комната умирающей сестры, пропитанное горестями и старостью помещение, которое в течение долгих месяцев отравляет весь дом. Меньше всего на свете мне хочется служить сиделкой для старой матери с ее вечными упреками в том, что я недостаточно хорошая хозяйка. И все же я соглашаюсь, ведь было бы верхом неблагодарности отказать ей в подобной просьбе.
Мать приезжает спустя пару месяцев, но ей не суждено провести у нас много времени. Буквально через несколько дней она мирно отдает богу душу в своей постели. Все складывается как нельзя более удачно. Похороны проходят в Канзасе. Мои новые подруги соболезнуют мне и пытаются успокоить. Ричард же, напротив, ведет себя неподобающе. Он не только насмехается надо мной, но и начинает распускать руки, когда я говорю ему что-то лишнее. Весь ужас даже не в том, что муж может меня ударить, – но он делает это в трезвом состоянии и с непроницаемым лицом, как будто дрессирует собаку. Я стараюсь исправиться: готовлю лишь то, что ему нравится, целыми днями убираюсь в доме и стираю, но никогда не слышу ни одного доброго слова. Он потешается над моей новой страстью: теперь в любую свободную минуту я включаю громоздкий телевизор, который стоит в гостиной, чтобы погрузиться в одну из тех мелодрам, которые так отличаются от серой реальности.
Через три месяца после смерти моей матери умирает и Ричард, отравившись своим любимым пирогом с черносливом, который на этот раз кажется ему чересчур горьким. Спустя три дня после похорон я покидаю Канзас. Соседи думают, что это ненадолго, но я не намерена возвращаться. В Оклахоме, за несколько сотен миль отсюда, меня ждет Сэмюэль Досс, несчастный священник, потерявший всю семью во время торнадо, а теперь жаждущий спокойной жизни рядом с верной благочестивой женой. А я ведь как раз такая. Мы просто созданы друг для друга.
Проходит всего несколько дней после первого свидания, и мы уже обвенчаны. Я искренне верю в то, что этот подтянутый пожилой мужчина станет моей пристанью, ведь именно так обычно заканчиваются все сентиментальные романы. Сэмюэль служит священником в Церкви Назарянина. Как и полагается хорошей жене, я тут же принимаюсь изучать особенности этой ветви христианства, но правила слишком строги. У Сэмюэля нет телевизора, а за последние несколько лет я так привыкла к тому, что на маленьком экране воплощаются все мои мысли и мечты. Если любовный роман рассказывает о мире грез, то мелодрама, снятая на пленку, дает тебе что-то сверх того, а ее просмотр требует значительно меньше усилий. Когда я предлагаю купить хотя бы самый простой телевизор, Сэмюэль очень долго объясняет, почему эта штука – порождение дьявола. Вскоре он замечает у меня в руках журнал и просит его посмотреть. Минут через пятнадцать он презрительно морщится, а потом провозглашает:
– Это недостойное чтение. Я не позволю читать и тем более держать подобное в доме. Женщине не пристало брать в руки иные книги, кроме Библии. Только мужчина может различить, где текст от Бога, а где – от дьявола.
Мне остается только кивнуть и подчиниться. Я легко нахожу новых друзей в провинциальной Талсе, постепенно изучаю город и покупаю разные мелочи, необходимые для создания уюта. Муж все это не одобряет и отбирает у меня чековую книжку, не позволяет носить брюки и встречаться с подругами в кафе. А затем он запрещает мне уезжать из дома. Несколько месяцев я чувствую себя так, словно оказалась в тюрьме или даже хуже. В репортажах из таких мест обычно показывают, как заключенные смотрят телевизор, слушают радио и читают книги. Мне же возбраняется даже это. В довершение всего муж не разрешает мне смеяться, так как смех, по его словам, тоже от лукавого.
Она была похожа на мою мать. Милая пожилая женщина с заразительным смехом. Даже когда она рассказывала об ужасных вещах, трудно было сдержать улыбку из-за ее манеры говорить.
Я продолжаю украдкой читать журналы и колонки с брачными объявлениями. И вот как-то раз мне попадается объявление, на которое я решаюсь откликнуться. Я представляюсь вдовой, скорбящей по недавно усопшему супругу и истосковавшейся по любви и заботе. Завязывается переписка. С каждым новым письмом во мне все сильнее закипает ненависть к Сэму, и очень скоро я начинаю подсыпать мышьяк в его кофе. Мне он запрещает пить этот напиток, потому что я женщина. Я подмешиваю маленькие дозы, поэтому Сэмюэль почти не замечает недомогания, но нужно спешить. Я оформила страховку на мужа, и срок ее действия вскоре истекает, а мой благоверный, кажется, не торопится отдать концы. Однажды я добавляю в чашку слишком много порошка, и вечером его забирают в больницу. Пищевое отравление. Несколько дней он лежит под капельницей, а потом возвращается домой – кажется, более здоровым, чем был до нашего знакомства. Медлить нельзя. У меня остается всего несколько дней на то, чтобы обеспечить себе безбедное существование до конца жизни.
Сэмюэль умирает 12 октября 1954 года, а через какое-то время в мою дверь стучится полиция. Я стараюсь быть милой и вежливой с этими господами. Они все спрашивают и спрашивают одно и то же, а я продолжаю шутить и улыбаться. Ночь в полицейском участке – не самое подходящее для пожилой женщины времяпрепровождение. Наутро я просыпаюсь с мигренью, которая усиливается с каждой минутой. Офицер забирает у меня журнал, поэтому нет ни малейшей возможности укротить эту боль, попытаться с ней договориться или хотя бы немного отвлечься. Боль распирает голову изнутри, словно череп сдавлен медным обручем. В эту секунду один из офицеров заходит ко мне, и я замечаю в его руках журнал. Это единственное спасение, которое может прекратить мои муки.
– Я подумал, вы обрадуетесь своему журналу. Расскажите честно о том, как убили мужа, и сможете весь день читать в камере.
На мгновение я замираю, решая, как лучше поступить, а потом мое лицо помимо воли расплывается в улыбке, и меня начинает распирать от смеха.
Нэнни Досс была осуждена за убийство Сэмюэля Досса и приговорена к пожизненному заключению. Другие убийства доказать не удалось. Она скончалась в своей камере спустя десять лет. Годы жизни за решеткой Нэнни провела за чтением женских романов, которые брала в тюремной библиотеке. К ней часто обращались с просьбой об интервью. Также была проведена подробная психиатрическая экспертиза убийцы, в результате которой не обнаружилось никаких сколько-нибудь значимых отклонений от нормы. Многие исследователи сходятся во мнении о том, что одной из причин криминального поведения стала травма головы, которую Нэнни перенесла в семилетнем возрасте. Вследствие удара были повреждены лобные доли, отвечающие за торможение и контроль действий. Всякий раз, когда обычного человека может лишь мимолетно посетить мысль об убийстве, она их совершала, не видя в этом особой проблемы. В пользу этого заключения свидетельствуют и заразительный смех вне зависимости от ситуации, и периодически проявлявшийся нервный тик, и головные боли, преследовавшие ее всю жизнь. Уплощенный аффект по диспозиции «дерево и стекло» сделали женские романы и глянцевые журналы единственно важной частью ее жизни. По факту они заменили ей реальность и развили патологическую лживость. Нэнни врала всегда и всем, не преследуя никаких меркантильных целей, ей просто нравилось придумывать истории о себе на основе прочитанного и увиденного. Поскольку она всегда понимала, когда говорила правду, а когда выдумывала, это нельзя считать свидетельством расстройства личности. Она отлично справлялась с ролью жены и матери, была весьма нарциссической и демонстративной личностью, склонной выстраивать поверхностные отношения. Для нее были важны не успеваемость детей в школе или мнение мужа, но то, что подумают о ней соседи или как выглядят ее родные в глазах посторонних. Именно страх перед тем, что скажет общество, заставлял ее раз за разом убивать мужей. Нэнни Досс считала развод аморальным, компрометирующим женщину, а убийство не казалось ей чем-то ужасным, ведь велик шанс, что его никто не раскроет. Впрочем, нет сомнений в том, что она полностью осознавала противозаконность своих действий, а также могла отказаться от совершения преступлений, но не стала этого делать и поэтому заслуженно понесла наказание.
3. В тишине. Бетти Лу Битс
(1937–2000) Северная Каролина, Вирджиния, Техас (США)
Роберт, двадцатилетний сын Бетти Лу, весь день слонялся по городу в поисках подработки, но так и не сумел упросить ни владельца бара, ни хозяина лодочной станции на озере подыскать для него хоть какое-нибудь занятие долларов за десять.
– Никому не нужны такие люди, Роб. Либо устраивайся куда-то на постоянной основе, либо оформляй пособие. Нельзя так слоняться без дела по городу каждый раз, когда нужны деньги, – говорит ему на прощание владелец лодочной станции.
Он уже не раз предлагал парню должность администратора, но тот всякий раз отказывался. Роберт словно опасается брать на себя обязательства, связанные с работой в одном месте. В его сознании это равносильно навечно застрять здесь, на озере Форт-Крик. Все жители городка лет до тридцати испытывают те же страхи, ну а после этого возраста они, напротив, уже боятся уезжать.
Поморщившись, владелец станции достает из кармана десятку. Роберт тут же направляется в единственный на всю округу бар, чтобы выпить дешевой текилы, – для местных это главное средство примириться с реальностью.
Молодой человек возвращается домой глубоко за полночь. Старый, насквозь прогнивший «Додж» со скрипом останавливается возле некогда белого трейлера с проеденными ржавчиной стенами. Под навесом сидит его мать Бетти Лу и курит. Возле ее ног валяется с полсотни окурков. Рядом с ней пластиковый столик со следами затушенных сигарет. Худая женщина с лицом старухи, не смирившейся с возрастом, одета в короткие шорты и серую растянутую футболку. Выжженные краской белые волосы придают ей сходство с ведьмой, а листья, запутавшиеся в колтунах, довершают образ. Роберта всегда поражало умение матери перевоплощаться. Стоило ей собраться на работу, и она превращалась в красотку, но уже наутро снова становилась старухой. И дело было вовсе не в тонне косметики. Все определял взгляд. В местном баре, где Бетти Лу служила официанткой, в ее глазах всякий раз загорался огонь надежды на перемены, который тут же угасал, когда женщина оказывалась в своем проржавевшем трейлере с тысячью щелей и дыр.
Бетти Лу поднимает на сына обесцветившиеся от возраста и алкоголя глаза, а затем молча берет прислоненную к трейлеру автомобильную лопату и протягивает ее сыну. Тот набирает воздуха в легкие и с шумом выдыхает. Все кончено. Наконец-то.
Если женщина убивает насильника, заслуживает ли она наказания? А если это месть за то, что он надругался над ее детьми? Может, тогда все же уместно говорить о снисхождении? Но порой подобные вещи повторяются, и уже закрадываются сомнения в оправданности убийства. А теперь представьте, что вы никогда не видели от мужчин ничего, кроме насилия. В этом случае вряд ли ваш выбор падет на другого партнера. Раз за разом в вашей жизни будут возникать субъекты, которые привыкли измываться над слабыми, а вам останется только терпеть или мстить. Что вы выберете?
Я расту в городке Роксборо в Северной Каролине. Отец перебивается временными заработками, большая часть которых уходит на выпивку и азартные игры. Мать пытается выжить на оставшиеся жалкие гроши. Главное воспоминание о детстве – голод. Это чувство пронизывает все мое существо, заставляет думать только о том, где и как достать еды. Наверное, вы подумаете: а как же соседи, которые могли бы помочь? Но и у них дела идут ничуть не лучше. На дворе конец 1930-х, а затем и начало 1940-х. На какую работу можно рассчитывать в Роксборо? По крайней мере, именно это говорит отец всякий раз, когда мать ругается с ним. Обычно он со спокойным равнодушием выслушивает ее крики, пару минут сидит молча, а потом взрывается. Припадок гнева длится не дольше часа, но за это время дом превращается в настоящее поле битвы, а мать потом еще неделю скрывает синяки под платьями с закрытым воротом и длинными рукавами. Затем она начинает уходить куда-то по вечерам, накрасив губы ядовито-красной помадой. Возвращается мать под утро очень уставшей, кладет на стол несколько смятых, пропахших дымом и алкоголем купюр, а потом часами сидит на стуле, и по ее лицу катятся слезы. Похоже, она занималась проституцией, чтобы хоть как-то прокормить нас, но я не хочу об этом думать. Мама осталась в моих воспоминаниях прекрасным ангелом, которого у меня слишком рано отобрали.
Голод не мог не сказаться на моем здоровье. Недоедание убивает медленно, человек начинает хиреть, сам того не замечая. В детстве я все время болею. У меня астма и бесконечный кашель. Потом начинается лихорадка, которая не проходит несколько недель. Я задыхаюсь по ночам. Мои глаза гноятся, и пелена застилает все вокруг. Потом начинают угасать звуки. Кажется, истощенный организм просто решил, что не стоит тратить силы и слух мне не пригодится. Никто никогда не говорил мне ничего интересного и важного. Как бы я ни кричала, никто не подходит к моей постели, и я замолкаю. Где-то спустя месяц после начала болезни мама отвозит меня в больницу, где ставят диагноз – корь и осложнение в виде глухоты.
Иногда мне кажется, я помню мир звуков, но потом понимаю, что это только призрачные фантазии. Мне лишь мерещится какофония, которую я не ценила раньше. Глухота не стопроцентная, до меня долетают едва различимые отголоски, разобрать которые невозможно. Попробуйте подслушать людей, которые находятся в сотне метров от вас. Вряд ли вам удастся что-то уловить. Такой становится моя реальность, и родители быстро осознают, что у меня мало шансов добиться чего-то в жизни. Глухота и бедность не лучшие условия для старта.
Мир погружается в безмолвие. На меня перестают обращать внимание, и я расту, как сорная трава. Никто даже не пытается записать меня в школу, а когда вдруг вспоминают, что пора бы научить меня грамоте и счету, оказывается, что образовательное учреждение не готово принять умственно отсталого ребенка. За год тишины я разучилась говорить, а если у человека отсутствуют речь и слух, его обычно записывают в слабоумные.
Поход в школу на собеседование оставляет сильное впечатление. Вокруг кипит жизнь, все носятся как угорелые и о чем-то без конца говорят, но я не могу разобрать слов. После этого я начинаю охоту за человеческими голосами. Ведущие новостей, соседи или дети, живущие неподалеку, – не имеет значения, кому они принадлежат. Каждый день я отправляюсь на поиски человеческих голосов, чтобы слушать и пытаться понять.
Уже через год никто не замечает моей глухоты, так хорошо я научилась читать по губам. Разве что я никогда не оборачиваюсь, если меня окликают, но это не так уж сильно мешает учебе. А вот друзей у меня нет. Никто не бьет меня в столовой и не запирает в туалете, как это порой происходит в школах, но никто и не зовет играть, не приглашает на ночевку или на пикник у озера. Я живу почти в абсолютной тишине, а чтобы быть услышанной, мне всякий раз приходится изо всех сил напрягать голос. Чаще всего этот крик принимают за истерику.
Мама отчаянно пытается спасти разрушающийся брак. В таких случаях женщины обычно беременеют. У меня появляются брат и сестра, которые теперь отнимают у нее все свободное время и силы. Она больше не может уходить по вечерам, поэтому голод снова протягивает к нам свои липкие лапы. Отец пьет все больше, пока наконец не попадает в больницу. Это так сильно его пугает, что он решает радикально переменить свою жизнь и даже устраивается в исследовательский центр в штате Вирджиния.
Мы перебираемся в небольшой дом в Хэмптоне. По задумке отца, все должно тут же перемениться к лучшему, но на деле переезд еще больше осложняет наше существование. Здесь мы чужие, а в маленьких городках это проклятье. Мама целыми днями сидит и безучастно смотрит в стену, пока жизнь течет мимо. Впрочем, кажется, это всех более или менее устраивает. Но однажды, проснувшись поутру, она буквально кипит энергией. Ей хочется все вокруг сокрушить и переделать. Она начинает с перестановки мебели и покупки новых штор, но потом вдруг заговаривает о планах открыть собственный салон красоты и уехать к морю вместе с детьми. Теперь по вечерам она снова уходит, нарядившись в свои лучшие платья, но утром уже не оставляет на столе смятые купюры. Отец буквально источает злобу, а когда вдруг находит коробку из-под печенья, куда мама складывает деньги на переезд, свирепеет и устраивает ужасный скандал. Через несколько дней он запирает ее в психиатрической лечебнице в соседнем штате. Случается, так поступают отчаявшиеся мужья, когда жена вдруг решает уйти от них. Это лучший способ борьбы с помешательством, которое заключается в том, что в женщине вдруг просыпается желание жить.
Отец запрещает даже упоминать маму в разговорах, и вскоре она как будто перестает существовать для нас. Он работает водителем в исследовательском центре, но большую часть зарплаты тратит на проституток и алкоголь. Я занимаю мамино место и постепенно беру на себя все домашние заботы. Уборка, стирка, готовка, забота о брате и сестре – все это теперь делаю я, глухая девочка, которая очень хочет всем доказать, что она ничем не хуже остальных. Из-за всего этого в школе начинаются проблемы, но учителя стараются делать вид, что не замечают моего отсутствия на уроках. Я не пью, не гуляю с мальчиками и никак не порочу облик заведения. Прямо скажем, таких учеников в государственной школе не так уж много.
Откуда мне знать, что, исполняя роль жены в бытовых делах, рискуешь занять ее место в постели? Кто подумает такое о собственном отце, тем более когда тебе всего-навсего тринадцать? Но однажды он вваливается в дом и с порога начинает кричать на меня, как это обычно происходило у них с мамой, а потом вдруг прижимает к стенке и задирает юбку.
Самое страшное – это не само изнасилование, а то, что утром приходится вести себя так, будто ничего не произошло. И так ежедневно. Ночь укрывает мерзость, а день стирает накопившуюся грязь. Однажды я рассказываю обо всем соседке, но кто поверит глухой девчонке, мать которой отправили в психушку?
Если очень громко кричать, рано или поздно кто-нибудь услышит. Я знакомлюсь с Робертом на вечеринке у озера. Одноклассники приглашают меня то ли из жалости, то ли случайно. Роберт Брэнсон приехал в наш город на пару дней погостить у родственников. Он не знает ни о моей глухоте, ни того, из какой я семьи. Для него я просто хорошенькая блондинка, с которой приятно провести вечер. Мне нравится, что в глазах Роберта я ничем не отличаюсь от остальных и даже кажусь ему чуть красивее некоторых девчонок. Поэтому я готова, не раздумывая, пасть в его объятия и сбежать на другой конец страны. На следующий день мы уже сидим в автобусе, который мчит нас в Техас.
Не самый надежный вариант, верно? Все знакомые намекают на то, что такой брак долго не продлится, но они ошибаются. Роберт любит меня, а я боготворю его. Иногда он напивается и устраивает заваруху, но это никогда не выливается во что-то серьезное. Если ты страдаешь глухотой, то нужно очень громко кричать, чтобы тебя услышали. Когда Роберт нарывается на скандал, я ему не уступаю. Я могу не только наорать на него, но и швырнуть чем-нибудь тяжелым, если он напился или спустил получку на проституток. Он часто тратит деньги на девушек из бара. Это больно ранит, но в юности всегда кажется, что другого такого больше не встретишь. В итоге я прибегаю к испытанному способу удержать мужчину. На дворе 1950-е, замужняя женщина без детей выглядит странно. Окружающие начинают подозревать, что она больна и неспособна родить, а я не хочу, чтобы обо мне такое подумали.
К двадцати пяти годам у меня уже четверо детей. Они сводят меня с ума и лишают желания просыпаться по утрам. На короткий период, пока длится беременность, все вроде бы приходит в норму, но потом мир снова становится черным и беспросветным. Спросите меня, люблю ли я своих детей, и ответ будет утвердительным. Предложите мне от них избавиться, и я сию минуту соглашусь. Разве что Роберта, своего первенца, я бы оставила. К пяти годам он превращается в настоящего мужчину, который бесстрашно выступает в мою защиту. Он готов сразиться не только с соседскими мальчишками, но и с отцом. Ли, Рейчел и Кристи только и делают, что вопят и чего-то требуют. Девочки. Как ни крути, но девочки обречены на то, чтобы всю жизнь доказывать право считаться человеком, пусть даже второго сорта. Они вырастут, выйдут замуж и станут чьей-нибудь собственностью. Дочерей не рожают для себя. Их выращивают, чтобы со временем постараться сбыть в хорошие руки.
Вдруг я осознаю, что целыми днями торчу дома и смотрю в пустоту, пытаясь заставить себя хоть что-нибудь сделать. Но стоит мне встать и приняться за работу, как по моему лицу начинают катиться слезы. Точно так же в свое время вела себя мать, но тогда мне казалось, что виной всему лень и глупость. Я не просто чувствую безысходность – она становится моим вторым именем. Роберт вдруг берет обыкновение исчезать на несколько дней, а потом даже не удосуживается объяснить, где он был. Муж чувствует мое бессилие. А в таком случае мужчина начинает истязать свою жертву. Это что-то вроде инстинкта, который приказывает добить слабого. О подобных вещах не принято распространяться, но так зачастую происходит. Это как с домашним насилием. Не знаю ни одной женщины, которая не испытала бы его на себе, но ведь никто в нем никогда не признается. Вряд ли побои – тема оживленных бесед у клиенток дешевых салонов красоты, сидящих за стеклянными витринами на виду у прохожих. О таком, скорее, многозначительно молчат.
Мы часто ссорились с Робертом, но у кого в семье заведено по-другому? Иногда он поколачивал меня, но и я ему не давала спуску. Все жили примерно так же, не нужно думать, что я чем-то выделялась в этом плане.
Однажды, распалившись во время очередной ссоры, я разбиваю об его голову стеклянный кофейник. Подобное происходило не раз, но теперь Роберт реагирует иначе. Муж уходит из дома, хлопнув дверью, а я только через неделю начинаю понимать, что он не вернется. Если мужчина почувствовал твою слабость, то он уже не признает в тебе достойного соперника. Отныне ты жертва. Перестань ею быть, и он просто исчезнет с горизонта. Нельзя показывать слабость, и нельзя ни от кого зависеть. Я осознаю это в тридцать с небольшим, когда у меня на руках четверо детей, которых нечем кормить, и дом, за который нечем платить.
С другой стороны, только сейчас, когда мне перевалило за третий десяток, я начинаю дышать полной грудью. Все свободное время я провожу в дешевых барах для байкеров или в придорожных стриптиз-клубах. Мне нравится, что здесь мужчины воспринимают меня как равную, угощают выпивкой, называют красивой и даже сочувствуют, узнав, что я многодетная мать, страдающая глухотой. Один ухажер сменяется другим. Кто-то помогает оплатить жилье, а кто-то просто покупает немного продуктов. Этого, конечно, хватает ненадолго, но через пару месяцев хозяин местного стриптиз-клуба замечает, что я неплохо танцую, и предлагает работу. Мне уже не стать звездой даже такой маленькой площадки, но мое тело по-прежнему нравится мужчинам, а с помощью косметики можно нарисовать себе то лицо, которое тебе нравится. Да и на сцене всегда выглядишь чуть красивее, чем есть на самом деле.
Всю жизнь я пыталась стать нормальной, но это происходит только сейчас, среди ущербных лишних людей, которые по воле судьбы очутились в захудалом стриптиз-клубе, на обочине дороги, где-то на задворках Техаса.
Какое-то время я наслаждаюсь свободой и тем, какое впечатление произвожу на мужчин, но потом появляется Билл Лейн. Он один из постоянных клиентов бара. Все начинается с того, что мы перебрасываемся парой ничего не значащих фраз, но в один из вечеров я приглашаю его к себе, и с тех пор нам уже не хочется расставаться. Каждый день он отвозит меня в бар, а после смены забирает домой. Поначалу мне даже приятно танцевать так, будто в зале сидит он один. Но потом это приедается и клиентам, и хозяину заведения, а Билли требует, чтобы я бросила стриптиз и при этом зарабатывала столько же. Мы яростно ссоримся, но и примирение у нас такое, что стены ходуном ходят.
Недели через две Билли предлагает мне выйти за него замуж, и я, конечно, соглашаюсь. Детям нужен отец, а женщине муж. Наверное, где-нибудь в Нью-Йорке это необязательно, но в Техасе время застыло где-то в 1911 году. Женщину, которая раздевается перед мужчинами за деньги, здесь никто не станет уважать. Да и Роберт периодически маячит на горизонте, угрожая отобрать детей и спалить дом.
На этом фоне вспыльчивый, но надежный Билли кажется принцем. Он обещает спасти меня из долговой кабалы, в которую я скатываюсь с растущим ускорением. Но уже через месяц он впервые отвешивает мне оплеуху, а еще через два избивает и насилует, называя глухим уродливым ничтожеством. Я слышала эти слова от отца, а потом и от Роберта, но они все так же больно ранят.
Обычно Билли устраивает сцены, когда я собираюсь на работу, хотя теперь я всего лишь официантка. Сначала этому типу не нравится, как прибрано в доме, потом он плюет в приготовленный мною ужин и разглагольствует о том, что я должна быть ему благодарна по гроб жизни, ведь ему пришлось взять в жены глухую стриптизершу с четырьмя детьми. Билли замечает, что я наношу макияж. Разгорается ссора. Я стараюсь не уступать, но передо мной двухметровый верзила с ручищами дальнобойщика. Вряд ли его что-то может сломить или вывести из строя, кроме разве что пули.
Примерно через год я вышвыриваю вещи мужа из дома и подаю на развод. Кажется, это только сильнее заводит Билли. Теперь он повсюду преследует меня. Стоит мне заговорить с каким-нибудь мужчиной, и он, выскочив буквально из-под земли, пытается завязать с несчастным парнем драку. Доходит до того, что шериф идет мне навстречу и подписывает нужный документ, благодаря которому Билли получает ограничительный ордер. Пару дней он действительно больше не маячит у меня перед глазами, но потом, проникнув в дом, видит, что я собираюсь в бар, и устраивает очередной скандал. Дети за всем этим наблюдают. Старший сын пытается как-то его урезонить, но этот негодяй отшвыривает мальчика к стене и принимается бить меня об пол, пока я не лишаюсь сознания. Заметив, что из моей головы течет кровь, Билли вдруг пугается. Немного придя в себя, сквозь завесу боли я различаю, как он кричит моему сыну:
– Что уставился? Не видишь, матери плохо! Помоги ей, позвони в больницу, скажи им, что у тебя мать проститутка!
Я постепенно начинаю осознавать, что со мной произошло, хотя в глазах все еще двоится. Старший сын скулит возле стены, потирая руку, а Билли уже идет к своей машине, припаркованной возле дома.
Поделиться книгой: