Помоги проекту - поделись книгой:
Неловкое молчание. В письмах я сообщал про происходящее в моей жизни и про переживания, которые испытывал из-за каждой перемены в ней. Решил рассказать все заново, но уже детально.
– Под такое будет прилично, – сказал он и достал бутылку коньяка.
Я ждал к столу самогон или, максимум, водку, но никак коньяк. За врачебную практику у меня было достаточно благодарных пациентов, и я знал, какой коньяк – стоящий. У Мити был такой, да и закуски оказались не хуже.
– Долго этот коньяк ждал своего гостя?
– Достаточно, чтобы сделаться еще лучше! Ты не смотри на мою хату. Человек я важный в нашем муниципалитете. Может, я и сбежал из столицы, но мозги пока не пропил, а тут такие нужны, – с гордостью сказал Митя.
Осень в этом месте была удивительная. Сидя в маленькой комнатушке уютно думать, что ты тут в безопасности, когда снаружи природа творит суровые чудеса.
Возможно, на улице в это время тихо от холода умирает птица, кошка, собака или даже человек, которых не греют страницы книг. Главное не я. Своеобразная несправедливость, но и она кому-то вроде меня дарует комфорт.
Прокручивая происходящее в голове и то, к чему мы с моим другом пришли я думал: «Предали ли мы себя? Или это, что в простонародье называется “повзрослели”?» Я же склонен считать, что мы сменили ориентир. Может, мы с Митькой и влились в ряды взрослых, но все равно чувствовали себя на голову выше скучной толпы. У нас было время, которое мы любили. Не важно, правильным или нет оно было. Эти воспоминания всецело принадлежали нам.
«Эти неудачники цепляются за прошлое!» – скажут такие же как мы, когда-то молодые люди, уверенные что у них все получится. Тем вечером мы вспомнили многое из нашей молодости: драки между битломанами и роллингами, русский рок и белые чепчики, ну и вечный рок-н-ролл.
Месяц. Другой. Я обжился в этом захолустье. Митя помог мне найти приличную избу в селе, прям на самой окраине, мне это даже нравилось. Сельская жизнь мне была по нраву. Забывал обо всем и все самые ужасные поступки, совершенные в прошлом здесь казались не такими и значительными. Казалось бы, я ужасный человек: бросил семью, родителей, – но голос совести съедало единение с природой. Я начал понимать преступников, которые убегают в глушь. Наверняка, они прячутся не от закона, а от голоса совести.
На пару с Митей привели мою избу в порядок. Помню, как впервые в жизни ощутил долгожданное и забытое чувство свободы, когда оказался один в этом доме. Я был в мире, созданном и выбранном мною.
В день, когда я ушел от семьи, мне было тошно от собственной смелости, но в этой избе внутренний душевный дискомфорт сменился благодарностью самому себе за решительность.
Спустя полгода дом пополнился несколькими полками с книгами, в углу стоял патефон и неряшливая коробка с виниловыми дисками. А там – вся моя молодость, мечты и смелость. Целый день играл русский рок, который подходил этой суровой деревне с ее погодой и по-хорошему дикой жизни. Раньше казалось, что переживания этих песен касаются одного места – моего любимого Петербурга. Но география русского рока оказалась куда обширнее.
Иногда мои вечера скрашивала местная молоденькая красавица Рита. Высокая, статная девушка с естественным румянцем на щеках и замечательными формами. Она была олицетворением настоящей русской красоты. А я, пустившийся во все тяжкие романтик, не смог устоять перед ее обаянием.
Неудивительно, что Рите приглянулся кто-то вроде меня. Молодых людей в этой дыре было много, а жених Ритки был из села соседнего и служил в армии. Девушка носила мне с начала моего переезда ужины и десерты со следующей формулировкой: «Вы мужчина одинокий, вас некому кормить». А познакомился с ней, когда по вызову пришел осмотреть ее пьяного отца, упавшего с крыши сарая.
Она оставалась у меня часами, интересовалась книгами и музыкой. Может из-за тщеславия или из-за ее наивности, мне нравилось открывать для нее новое.
– Это Роллинг Стоун. Крутые ребята. Я считал себя плохишом и дрался с интеллигентами-битломанами вместе. Интересное было время, – говорил я ей, знакомя с творчеством легендарной группы.
– А зачем вам это нужно было?
– Ну как зачем? Доказать, кто из нас лучше. Местные мужики у вас идут же стенка на стенку, – пытался донести до нее я. – Причина моих разборок была куда интереснее.
– А что тогда ты тут забыл, раз тебе скучно?
– Место нравится и та атмосфера, которую я с собой сюда принес, но не люди. Дикие какие-то. Ты же сама рассказывала, как всей деревней смеялись над местным художником, – напомнил я ей.
В первые дни знакомства Рита рассказывала про местного пьяницу с элементами просветленного ума. Гришка – алкаш. Двадцать лет мужик пил не просыхая. Пока однажды не попал в райцентр на выставку какого-то третьесортного художника. И с тех самых пор его понесло. Разнес всем в селе байки о своем прозрении, начал из досок и гвоздей мастерить себе мольберт, а вместо холстов поначалу использовал плотные белые простыни, которые остались от старушки-жены. А краска была самая простая, детская, которую можно найти в хозмаге.
Лежавшие столько лет на антресолях, до первых творческих позывов Гришки-алкаша, полугрязные простыни теперь висели сушиться. Он их раскромсал на несколько холстов. Получалось у него это плохо, но поверх неудавшегося шедевра наносился новый. Пить случайное дарование не бросил, но теперь делал это с возвышенным и горьким удовольствием, называя себя непризнанным гением.
– Гришка художник? Смех один. Он не больше, чем пьяница, – засмеялась Рита.
Она сидела возле печки и возилась с дровами, я же, глядя на нее, не мог понять, почему она осуждает другого, хотя сама из себя ничего особенного не представляет. Не мог понять, с чего она и другие жители решили так надменно судить об интересах другого.
– Кто же тогда, по-твоему, художник?
– Как кто? Ты же ведь показывал мне картины этих людей. Ну там Ван Гог, Малевич и Да Винчи, кажется.
– Ты не уверена в том, что правильно произнесла их имена, но уверена, что они пишут шедевры. А ведь ты их даже не знаешь, в отличие от Гришки.
– Ой, Гришка наш дурью мается.
Меня пронзило горькое осознание происходящего. Я думал, что сбежал от человека, давящего на волю и выбор других, но, как оказалось, людей подобных моему отцу везде достаточно. И мне до сих пор неизвестно, почему этих людей тянет гасить огонь желания творить у других.
С Ритой было приятно коротать свободное время. Я хотел узнать, действительно ли ей интересно, что я ей рассказываю, или она проявляет поверхностный интерес, чтобы меня привлечь? Со временем я понял, что красавица Рита существо неглубокого ума, у которой только есть одна полезная функция, присущая всем женщинам.
После года таких отношений она заявилась ко мне вся в слезах, с новостью о своей беременности, что ей страшно и не знает, как дальше быть. Элементарная женская хитрость, на которую я не захотел попадаться. Я ей заявил сразу, что жениться на ней не собираюсь.
– С ребенком делай, что хочешь. Можешь рожать, можешь избавиться. Твое дело.
– Какая же ты мразь! В чем смысл читать книги, слушать музыку и мнить себя человеком из высшего общества, если вместо человечности одно дерьмо?
– Между этим должна быть какая-то связь?
– Я тебя не понимаю. Разве нам не было хорошо вместе?
– Было, но это не значит, что я должен жениться на тебе.
– Какой же ты урод! Я, по-твоему, проститутка?
– Я тебя не заказывал, не заставлял. Да и надежды на брачные узы не давал. Думал, эта временная связь – выбор двух взрослых людей. А ты оказалась той еще простушкой.
Удар, еще один. Рита била меня по щекам что было мочи. А я терпеливо сносил удары не потому что мне стыдно, а потому что ей это нужно. Ожидание, что вся эта история с Ритой закончится с последним ударом, притупляло боль.
Закончив с насилием, она упала на колени и начала громко выть, оказалось я виноват в том, что она осталась без жениха, которого она очень любила. Я больше всего ненавидел женские слезы. Вспоминал маму во время ссор с отцом и чувствовал себя беспомощным. С годами не нашел ничего лучше, как объяснить их ничтожным проявлением жалости к себе.
– Если закончила, можешь идти. Больше нет необходимости видеться. Если решишь избавиться от ребенка, сообщи, оплачу процедуру.
– Чтобы ты сдох в одиночестве!
В тот вечер мне очень сильно хотелось увидеть Маленького императора, спросить у него, как бы он поступил. Что правильнее всего сделать? Засыпая, я как в детстве звал его в гости, в мой сон.
Долгожданный сон и гость – Маленький император. Он сидел на своем троне в огромном зале, но стены за спиной императора не было. За троном в этот момент восходило Солнце.
– Это все действительно красиво, чтобы быть реальностью, – вдруг ляпнул я и заметил, что остался все тем же десятилетним мальчиком, которым встретил императора.
– Рад, что тебе нравится. В мире все прекрасно, начиная с восхода Солнца.
Каждая встреча с императором дарила мне уверенность в правильности моих действий. Вот и на утро после новостей от Риты я уже не осуждал себя.
Она родила здоровую и красивую девочку, но сама слабела изо дня в день. Испытав недолгое счастье материнства, через неделю она скончалась. По словам местных, роды прошли в антисанитарии, и роженица подцепила заразу. Смерть Риты я себе простить не смог, принимать роды меня не позвали, хотя я предлагал свою помощь.
Тогда я сдался, но спустя пару дней после родов, когда услышал, что ей стало хуже, рвался осмотреть ее, но обиженные на меня родители Риты не позволили сделать это. Они в буквальном смысле вышвырнули меня из дома.
Хоронили двадцатилетнюю девушку всей деревней. Спустя пару дней после похорон, родители Риты принесли мне свою внучку, сказав, что не хотят видеть и воспитывать ту, что убила их единственного ребенка.
К малютке я нежных чувств не питал, но пришлось заняться ее воспитанием. Девочка на зависть всем, кто ее ненавидел, росла красивым и здоровым ребенком. Как врач я не мог этим не гордиться, но как отец я ничего не чувствовал. Считал, что ухаживаю за ребенком в дань памяти о Рите, не больше.
Помогала с уходом мне местная старушка, моя соседка, не за спасибо. То время, которое я проводил за работой, в больнице соседнего села, старушка проводила с Анюткой (такое имя дочери дала сама Рита).
Так продолжалось полгода, все это время днем я пропадал в больнице, а вечером засыпал с малюткой на руках. На моих руках она спала сладким сном. Зимой, спустя год после смерти Риты, из армии вернулся ее жених Виталий.
Узнав правду, он пришел ко мне домой: я ждал криков, крови и мордобоя. Местные не раз пугали меня его нравом, но он оказался человеком спокойным. Он попросил отдать ребенка ему. Я так и не понял этого человека, но его временное появление в моей жизни оставило неизгладимое впечатление.
– Отдай ее мне. Воспитаю как свою. Клянусь. Ритку любил как сумасшедший, когда она мне писать перестала, понял что-то не так, но не мог вырваться. Узнав по приезде все, не скрою, убить тебя хотел, доктор, но как услышал про ребенка, про Анютку все простил. Прошу, отдай ее мне.
Здоровяк долгие минуты повторял свои мольбы. Он мог силой забрать у меня ребенка, но умолял на коленях.
– Мы же с ней мечтала о дочурке. И что Анюткой ее назовем, в честь бабушки моей. Ритки нет, а Анютка есть. Значит, для меня еще ничего не потеряно.
К ребенку я уже привык, но отлично понимал, что не оставлю надолго ее у себя, думал даже скинуть заботы о ней на родителей – появление Толика стало для меня решением этой маленькой проблемы.
– Забирай.
Дойдя до дома соседки-няньки, попросил ее собрать вещи ребенка. Напоследок Анатолий сказал мне только: «Спасибо. Теперь мы в расчете». Возможно, хотел обидеть этими словами.
Мои вечера больше не обременяли плач и капризы ребенка. Чтобы успокоить ее, я включал пластинки – хиты прошлых лет и бессмертную классику. Мне нравилось то, как она молча слушала эти звуки, впитывая их. С недетским интересом она слушала звуки, которые я издавал, читая ей Бунина или Набокова.
В Пиях я очень часть вспоминал Дагестан, сравнивал быт, обычаи и людей. Дагестан и дагестанцев я знал не так хорошо, но что-то тянуло к ним. Горы, горы и только горы. Я хотел горы. К 40 годам во мне пробудилась неистовая любовь к своей малой родине, мне казалось, что там я найду то, что не смог найти ни в Москве, ни в Пиях, ни в рок-н-ролле.
Я знал, что дом моего прадеда в горах пустовал вот уже 30 лет. И решил поехать туда. Разумеется, все это дело я обговорил с Маленьким императором.
– Есть хорошее выражение, описывающее твое состояние сейчас, – говорил со мной во сне Маленький император.
– Какое же?
– Хорошо там, где нас нет. Пока ты себя не найдешь, будет казаться, что где-то еще лучше без тебя. Тебе бы сесть, прислушаться и понять, чего ты хочешь.
– Я ничего не ищу, и себя найти не спешу. Это просто путь ради пути.
– Интересное состояние.
Мои сборы в Дагестан прошли быстро. Взял я самое необходимое в надежде вернуться в Пии, но сам до конца не осознавал, насколько это возможно. Я не хотел думать, увижу ли я Митю когда-нибудь еще. С ним меня связывали самые самостоятельные поступки в моей жизни. Проводник моей свободы.
Я его звал с собой, но он не из тех, кто готов бросить все ради неизвестности. Вся моя дорога до Дагестана была наполнена переживаниями: как меня встретит эта земля, как я себя буду чувствовать себя спустя столько лет, как он поменялся.
Дагестан был уже не тот. Я его застал еще советским, строгим, замкнутым. Таким же, как и мой дед. Теперь же я увидел совершенно других людей – религиозных, традиционных, современных. 90-е и нулевые мы с семьей редко посещали республику, но по новостям сформировали картину происходящего тут. Было страшно. Я понимал, что от беспокойного прошлого этих лет мало чего осталось, но я не ожидал что все изменилось настолько.
Единственно, что никогда не поменяется в Дагестане, – это его горы. Как стояли веками, так и дальше простоят. Увидев дом моего прадеда, я немного удивился. Я ожидал увидеть такой же заброшенный как в Пиях дом, но увидел, что он ни разу не поменялся за эти 30 лет. Все это время за домом трепетно следили мой дядя и его сын Алимурад.
Типичная двухэтажная дагестанская сакля, где на сторону солнце повернулся застекленный балкон. В детстве мы с Алимурадом обожали играть в этой наполненной светом комнате, такая комната как правило была самой большой в доме, и основная жизнь дома кипела именно в этом месте.
Бабушка на этом балконе часто сушила на зиму травы, перцы, абрикосы и прочие сухофрукты. Мы с Алимурадом любили ей помогать очищать абрикосы и персики от косточек и аккуратно раскладывать на самодельных досках. И все это росло в собственном саду.
В этом доме все было также, как в мои 11 лет, не было только бабушкиного тепла и света. Удивительная женщина, которая могла внести свою атмосферу в любое место. Для меня дом был везде, где была она. А горном доме о ней говорила только фотография на стене. Она и мой суровый дед. Две параллельные энергии, которые благодаря каким-то силам объединились. Большинство браков тех времен, полагаю, были такими: отказать в выборе родителей ты не мог, да и развод порицался. И люди жили. Строили семьи, терпели, берегли институт семьи.
Здесь же, за пределами аула были могилы моих дедушки и бабушки. Я часто посещал их, приглашал местного муллу, чтобы прочитал им молитву. Несмотря на любовь и привязанность к бабушке, надолго оставался я у могилы деда. Возможно, потому что я недополучил от него любви, простых бесед и тепла.
Мне нравилась моя жизнь в горном ауле. Тихая, неприметная, это было то, что я искал в девстве в папиной библиотеке – отрешённость от мира. Спустя полгода о моей жизни в Дагестане узнал отец, хотя я просил Алимурада никому не сообщать. Отец посчитал меня недостойным памяти предков и попросил покинуть этот дом немедленно. Сделал он это через того же Алимурада. Он был единственным с кем я держал связь из родни. Остальные от меня отвернулись. И я всецело принимал их позицию.
После изгнания, я отправился обратно в Пии, но уже точно понимал, что не хочу там оставаться. Мой привал продлился почти два года. Та же работа, те же пациенты, та же изба, тот же Митя и тот же я.
Все это время я жил как на иголках, в ожидании отъезда неизвестно куда: опьяняющее и странное ощущение. Но решительность я нашел только после встречи с Анатолием и его дочерью. Они прибыли к родным в деревню спустя четыре года. Анютка была больше похожа на мою любимую бабушку, в этой малышке были тот же свет и тепло, что дарила моя бабушка.
Волосы у нее были русые, голубые глаза, но при такой типичной русской внешности было в ней и что-то от горянки. Осанка, огонь жизни в глазах. Абсолютно нетипичный ребенок. Такого чуда я не видел ни в горах Дагестана, ни в Москве. Я к ней не подходил, просто увидел ее играющей с местными ребятишками. В ее детской шалости, улыбке, мимике, была такая легкость, которой не было ни во мне, ни в Рите, этого состояния я не увидел даже в своем сыне. В ней была та легкость, которая была мне необходима, то, что я не мог получить на протяжении 40 лет.
Увидев ее такую счастливую и залюбленную я успокоился, хотя и не переживал по поводу ее будущего, когда отдавал ее Анатолию. Я знал, что он будет любить и хорошо воспитает ребенка.
В Пиях это счастливое семейство пробыло чуть больше недели. После их отъезда я уже был полон решимости уехать далеко, на край света. Такой же решимости был полон Митя.
Глава III
Мы с Митей решили поехать на остров Кунашир. Там жил дальний дядька Мити. После его смерти скромная рыбацкая хижина досталась племяннику. Митя поначалу отказывался от этого добра, не знал, что делать с наследством. После моих долгих уговоров он сдался и поехал осмотреть новые владения.
Спустя две недели на острове он вернулся одухотворенный бытом и жизнью местных, но больше всего ему понравился океан, на который смотрят окна его нового дома. Я поверил ему, и мы решили оставить свою жизнь здесь и переехать в абсолютно другой мир. Я знал, что Кунашир соседствует с Японией, но не предавал этому особого значения. На острове жили и работали русские и японцы.
На Кунашире я продолжил работать медиком, к моей радости, медики здесь были на вес золота и платили им неплохо. А Митя стал рыбаком: он умел рыбачить, но раньше делал это ради развлечения. Став профессиональным рыбаком, он вставал в 4 утра и шел за новым уловом на продажу. Главными покупателями свежей рыбы были японцы.
Добирались до острова через Сахалин на судне первого ледового класса. Погода была непредсказуемая, потому все пассажиры ожидали в здании морвокзала. Здание выглядело как обычное административное сооружение в России. Стенды, на которых висит вся необходимая информация, прописанная мелким шрифтом, окошки регистрации, старые часы, неудобные металлические скамьи и посреди этого стандартного набора госучереждения висела, совершенно не вписываясь, картина Айвазовского «Среди волн».
Каюта теплохода, на котором нам предстояло добираться до Кунашира ничем не отличалась от комнаты в приличной советской гостинице. Строгая кровать, красные ковры, выпуклый телевизор на деревянной подставке и хамоватый персонал. Пока будут жить такие люди, капитализм в нашей стране не победит.
Колорита этой картине добавляла кают-компания: стандартная столовка, где звенят ложки, разбиваются тарелки и стоит запах то ли гречки, то ли пюре или того лучше – компота.
В открытом океане мы провели сутки, и все это время наше маленькое судно будто пыталось пересечь невозможно-бесконечное пространство. Сначала от этой мысли меня одолевал страх, отсутствие хоть маленького клочка земли вокруг пугало, оказалось, и к такому человек может привыкнуть. Мозг в настолько открытом пространстве и полной тишине работает по-другому. Вспоминал яркие события моей скучной жизни. Воздух здесь совершенно другой. Эта разница ощущалась еще с момента моей посадки в Южно-Сахалинск: островной воздух – много соли с привкусом водорослей.
На третьи сутки нашего морского путешествия наконец вдалеке показались сопки: сначала темные-темные, но по мере нашего приближения к ним они становились зеленее. И настолько плотно, что казалось будто это огромный мох покрыл эти сопки, а на их вершинах засели тучные облака.
Новость о смерти отца дошла до меня на второй год жизни на Кунашире, сердечный приступ. Ни я, ни мама не были близки с отцом, но я все-таки захотел поехать в когда-то мой дом, к когда-то моей семье, которая уже не ждет меня.
Приехал в когда-то родной двор, где я играл с ребятами и с ужасом ожидал момента, когда отец позовет домой. Он всегда отчитывал меня, стоило чуть задержаться. Чаще всего я задерживался, играя с мальчишкой не с нашего двора, отец называл его выродком чужого сословия. Живя в коммунистической стране, где по идее все равны, те, кто каким-то образом были богаче, считали остальных наледью. Каждый раз было не по себе, когда отец оскорблял моего друга.
Однажды я сильно запозднился, играя с этим мальчиком, имя которого не могу вспомнить. Злой отец вышел из подъезда, схватил меня за руку и потащил домой, упрекая, что не слушаю, что он говорит и продолжаю возиться с этим выродком.
Сказал он это не во всеуслышание, но, я уверен, мальчик услышал слова отца. Больше к нам во двор играть мальчик не приходил. Ему и так тяжело давалась дружба с мелкими мажорами из элитного столичного многоэтажного дома. Мне было неловко смотреть, как он застенчиво пытался поделиться с ребятами своими игрушками. Они, в сравнении с нашими, казались слишком простыми. Никто не хотел играть с ним и вежливо, насколько позволяло воспитание, отказывали. Я же решил выделиться и сам попросил у него машинку взамен на свою. В его глазах я увидел шок, от которого он живо оклемался и передал мне игрушку. С того момента началась наша недолгая дружба. Ему было неловко и стыдно говорить о себе, своих родителях, даже о еде, которой питался, после моих рассказов о своей жизни.
Мне понадобилось время понять, что ему неловко говорить о некоторых вещах, решил обманывать его, повторяя за ним, говорил то же самое, что и он днем ранее: и моя мама приготовила сухую, но вкусную гречку, или же что она заштопала мои любимые брюки. Спустя какое-то время он понял, что я обманываю, и ему было неловко уже за мою ложь.
В последний вечер нашей детской дружбы я предал его своим молчанием, не защитил. Этим я пошел в свою мать. Понятия не имею, кем он был и откуда. Остается надеяться, что все у него хорошо. Простить отца за стыд, что я испытал перед этим мальчиком, я был не в силах. Это единственное, что я смог сделать для друга.
Унижавший меня и моих друзей человек умер, так и не сумев понять своего единственного ребенка. Этот человек долгие годы считал меня ужасным и безответственным отцом. Потому что я не давил на своего сына, как он на меня?
Моя бывшая супруга встретила меня холодно. Думал, что она вышла замуж и счастлива в браке, но вместо этого решила сохранить верность моим родителям, сомневаюсь, что она все еще любит и ждет меня. Мать меня крепко обняла и плакала больше часа. Видимо, после смерти отца она сумела вывести наружу те чувства и эмоции, что она таила долгие годы за послушанием мужу и его мечтой об идеальной жене.
Поделиться книгой: