Помоги проекту - поделись книгой:
Эти неудачники, по меркам моего сословия, обладали тем, чего не было ни у одного из моего элитарного общества. В них был драйв, жажда жизни и желание взять от нее все самое вкусное. Я так и не почувствовал себя принятым в ряды фриков, но одно мне нравилось наверняка – состояние поиска себя.
Для меня реальность ощущалась по-другому обычно в дни, когда с Митей удавалось выбираться в настоящие рок-клубы. Не просто молодежные, а идейные. Те, которые накрывали сотрудники КГБ.
Наш любимый клуб располагался на цокольном этаже одной из московских сталинок. Здесь играла настоящая музыка, настоящие люди. Мы мечтали, когда-нибудь слиться с этими людьми.
К 20 годам я понял удивительный факт о себе: внутри меня из-за собственной страсти уживались три личности, которые пытались угодить другим. Первая – хороший сын и внук. Моя самая ненавистная и самая сильная личность, я долгие годы не мог выкинуть ее из себя. Именно под ее давлением я сдавался обстоятельствам, который подстраивал мне отец и другие, кто жаждал моего, якобы, счастья.
Вторая личность просыпалась во мне, когда я приезжал в Дагестан – обрусевший горец, желавший стать своим среди своих же. Я боялся и страшно ненавидел, когда говорили, что я отличаюсь от истинного дагестанца. Понятия не имел, каково быть горцем, но в этом своем невежестве отчаянно стремился соответствовать. И выходило это неуклюже и оскорбительно.
Третью мою личность пробудил во мне Маленький император. Это и был настоящий я, но совершенно слабый. Я очень долго не мог себя выпустить наружу, хотя по-своему и старался. По итогу вся моя жизнь свелась к тому, что я боролся сам с собой, чтобы выпустить себя же.
Я завидовал Мите, в этом плане он был человеком внутренне завершенным. Он не просто чувствовал себя частью этой безумной молодежи, он был тем самым безумством. Меня раздражала его абсолютная уверенность в себе в самом начале нашего знакомства. Одевался во все черное, не по размеру, у него что-то постоянно висело в одежде, то верхняя одежда, то брюки были на два размера больше. Ужасным образом уложенные русые волосы, которые не стригли года три, не меньше. Его манеры, повадки, речь. Все раздражало. Но я завидовал тому, что он может себе позволить быть таким человеком. Он таким не родился, он таким стал. Захотел, наплевал на тех, кто против и стал.
Познакомился я с ним не сразу, первые полгода своей учебы в вузе, я якшался с достойными моего отца людьми. Таких на курсе было немало. После первой сессия Митя предлагал курсу билеты на концерт малоизвестной рок-группы. Он подрабатывал помощником в таких клубах. Меня такие места не особо привлекала, вплоть до того момента, пока Митя не сообщил, что в клубах исполняют каверы на песни Rolling Stones.
Мне очень сильно захотелось услышать их песни вживую, хоть не они исполняют. Я купил у Мити билет, стоил он рубля два. На этот концерт с курса Мите собрать удалось всего три человека и все мы пошли туда вместе с ним.
В то время только появились группы «Воскресенье», «Аквариум» и «Машина времени», которые стали в дальнейшем толчком к формированию масштабного рок-движения в 80-е годы. Мое увлечение этой субкультурой началось не в студенчестве и не с первой пластинки Rolling Stones. Моя любовь к рок-н-роллу началась в пять лет, с танца буги-вуги, который исполнила моя двоюродная сестра в гостиной дедушки в Дагестане. Она танцевала с таким запалом, которому только позавидовать. Но дедушке не понравилось, что его десятилетняя внучка танцует под такое. За танец дочки получил мой старший дядя с невесткой. Они были людьми спокойными и тихими и не любили запрещать детям мелкие шалости. Но только не дедушка. Во время этой поездки музыка больше на даче не играла.
Этот случай никак не повлиял на мою сестру и ее родителей, она была одной из самых продвинутых девушек Дагестана. Халимат, или просто Халя, имела достойную настоящей горянки внешность: тонкая талия, широкие плечи, длинные темные волосы и карие огромные глаза. Халя, благодаря связям отца и своему характеру получила возможность стажироваться в Италии. Она училась на международника в МГИМО.
Имея выход в западный мир, Халя провозила оттуда пластинки и перепродавала своим знакомым. На мое шестнадцатилетние она подарила мне относительно новый, по тем временам, альбом роллингов «Let It Bleed». Английский я изучал самостоятельно, по желанию отца, мои скудные знания помогли понять, о чем поют эти фрики.
Песня «Gimme Shelter» стала моей любимой из всего альбома. С первых нот она затягивала и сводила с ума своей мощью. Я включал ее каждый раз, когда родителей не бывало дома, с головой уходя в эти невероятные звуки. Этого драйва мне не давала та музыка, которую слушали на проигрывателе мои мама с папой.
Альбом роллингов не был моей первой зарубежной музыкой. Первую иностранную пластинку я получил от отца, в 13 лет. Он ездил с рабочим визитом в ГДР, а там такие вещи было легко достать. На блошиных рынках популярностью тогда пользовалась группа Beatles, но ни одна из их песен в меня не проникла. Маме с той поездки папа привез красивую старинную шкатулку для драгоценностей. У отца был отличный вкус на такие вещи. Он всегда лучше других знал, что и кому подарить. Возможно, издержки профессии.
Несмотря на небольшие размеры эта шкатулка была тяжелой и глубокой. Как подобает дагестанской невестке из достойной семьи, драгоценностей у мамы было достаточно, чтобы набить ими папин подарок.
Отец любил окружать себя красивыми и дорогими вещами. Ему нравилось наряжать маму во все дорогое. Каждый ее выход в свет был демонстрацией его достатка и статуса.
Альбом роллингов для меня стал судьбоносным. Если бы не эта музыка я бы никогда не решился проявить себя, не полюбил бы музыку бунтарей, не увидел бы себя без родительской заботы. Я прослушал каждую песню из альбома до дыр, не понимал многих слов, но чувствовал, как каждая нота пропитана свободой. Порядок в моей жизни был во всем, даже в музыке, которую я слушал до роллиногов. Но они стали настоящим беспорядком – эксцентричные крики в середине песни, глупая самоуверенность. Мне все это очень нравилось.
Чуть позже я познакомился с творчеством группы The Doors, любимицей стала песня «People Are Strange» из альбома «Strange Days».
Я слушал эти альбомы и восхищался смелостью, безумством, бунтарством исполнителей, которые порицались в моем обществе и стране. Время бунтарей без причины, жаждавших заявить о себе громко – на этот период выпали мои молодость и мечты.
Редко какой школьник мог похвастаться такой, хоть и скромной, но коллекцией зарубежных альбомов. Увлечение рок-н-роллом позволило мне считать себя исключительным. До поступления в вуз я понятия не имел, что есть и советский ответ на это мировое безумство. Эту пелену неизвестности с меня снял Митя. Постепенно раз или два раза в месяц посещая московские рок-клубы я признавал, что советский рок ничем не уступает западу. Даже больше, советскому рок-н-рольщику бунт подходил больше, чем западному.
Моему отцу, сотруднику КГБ, меньше всего хотелось, чтобы я влился в круг этих бунтарей и бессмысленных мечтателей. В новый бомонд. Фестивали меня мало чем привлекали, я любил слушать подпольные концерты главных групп андеграундной рок-сцены, которые собирали сотни слушателей.
Это время было для меня особенным. Уверен, каждый так думал о сезоне своей юности. Будь я пастухом или самым богатым парнем, одинаково любил бы свои 18 лет, независимо от обстоятельств, в которых они пролетали. Несправедливость жизни человек чувствует позднее, когда теряет связь со своими мечтами. А до этого момента мне нравилось слушать строчки Гребенщикова: «И если бы мне пришлось выбирать, я снова бы стал собой». Нравилось думать, что я проживаю свой уникальный путь, каким бы ничтожным он ни был.
Может, моя жизнь и была важной для кого-то: родителей, общества и даже для моего собственного будущего. Благодаря моему новому увлечению сам я эту важность уже не осознавал. Такое отношение помогло мне понять, кто я на самом деле – никто.
Моим проводником в этом новом мире стал Митя. Он был самым настоящим меломаном. Всегда находил интересные пластинки. Благодаря ему я пополнил свою коллекцию десятками новых и старых альбомов западной и советской раскачки.
Наша с ним дружба впоследствии росла стремительно. Тогда было так: если у вас одинаковые музыкальные вкусы, значит, вы уже друзья. Начали болтаться вместе и болтались всю зиму, потом всю весну.
Всей компанией уезжали в Ленинград, чтобы послушать песни группы «Ракурс», которая набирала популярность в двух столицах. Время было переломное, и неудивительно, что все мы слишком быстро повзрослели, но в неугодную для старшего поколения сторону.
Длинные лохматые волосы, кожаные куртки, да и в целом своеобразный стиль одежды. Мы обожали ту новизну, что приносили в мир. Увлечение роком утаить от родителей было сложно, я пропадал ночами со своей новой компанией. Ее мой отец считал маргинальной. По его словам, там, где отказники общества, там же наркотики, разврат и самодурство. Он запретил всякий контакт с этими ребятами, но мне уже было все равно – отца я уже не боялся. Вот она – моя долгожданная свобода.
Я сам не заметил, когда оторвался от отца, когда перестал считать его мнение важным. Процесс взросления он такой. Удивительный. С возрастом открываешь для себя по-новому то, чего годы боялся, а то, что считал и вовсе невозможным появляется в твоей жизни, когда ты морально уже готов к этому. Моя долгожданная победа – процесс моей внутренней переработки и перестройки. Даже тот лютый страх, как оказалось, сработал в мою пользу.
Моя одержимость новыми друзьями и музыкой, за которыми последовал долгожданный отпор родителям, выветрили из моего сознания Маленького императора. Я не ждал встреч с ним, свои сны в этот отвязный период, я одолжил красавицам, безудержному веселью и алкоголю.
Новая страсть и новые знакомства снизили мою успеваемость в вузе, о чем очень скоро донесли отцу. Каждый вечер для меня был таким же, как предыдущий. Отец громко и истошно кричал на меня. В его повторяющихся истериках я подглядел потерянность, он не ожидал, что я выйду из-под управления и не знал, что с этим дальше делать. Однажды даже замахнулся на меня, впервые во взрослой жизни. Я ждал этого удара, казалось, ударь он, мама простит меня за то, что я не сумел защитить ее. А у меня был бы повод сбежать из дома и быть обиженным.
Но, как и всегда, в моменты наивысшего пика наших ссор вмешивалась мама в попытке сгладить конфликт.
– Ладно тебе, молодой еще. Сам поймет, что ошибался и за ум возьмется. Поздно уже, давайте по комнатам, – говорила она каждый раз.
Мама продолжала заступаться за меня перед отцом. Она не всегда это делала, но даже этих редких моментов было достаточно, чтобы я почувствовал себя трусом, недостаточно самостоятельным. Мне было тошно от этого.
Я задумывался, ждет ли она поддержки от меня в моменты ссоры с отцом? Все детство во время их скандалов я отсиживался в кабинете отца. Мне казалось, что глаза матери уставлены на двери, за которыми прячется ее сын трус, в надежде, что я осмелюсь пойти против местного монстра. Но – увы! Страх был сильнее.
Вот и после очередной ссоры с отцом я чувствовал себя дерьмово, тяжесть долга перед матерью, который не отплачу никогда, меня душила, но больнее было от ее слов: «Сам поймет, что ошибался». Мне казалось, что мама – моя тихая поддержка, но даже она была против моей молодости. Для себя в этот вечер я открыл другую сторону матери – она была тем ангелом, что направляла демона.
После пяти лет усердных попыток переубедить меня отец сдался и сказал: «Это все выветрится, и сам ко мне прибежишь». Друзей, которых я обожал и считал центром моей жизни, становилось все меньше и меньше. Те из них, что были выходцами из интеллигенции, не без помощи родителей получили свое хлебные места и постепенно заземлялись, а тех, кто был попроще из столицы разогнали, по своим регионам, люди в погонах, ну или они сами себя сами загубили.
Я же, естественно, попал в первую категорию. Упирался я долго, отказывался верить в собственное признание, что все-таки отец оказался прав. Моих друзей уже не было рядом, они, как и мое увлечением, оказались временным явлением.
На последних курсах мединститута я окунулся в учебу с головой. После окончания довольный моим исправлением отец трудоустроил меня в престижную московскую больницу. Казалось, будто я переболел свободой и постепенно становлюсь таким же, как им мой папаша. Опрятный, аккуратный, образованный, красивый, интеллигентный, из хорошей семьи, с большим будущим. Я стал всем тем, что хотят видеть в единственном ребенке влиятельные родители. Страшнее было только то, что я сам смиренно принял правила игры. Однако я не смог ответить себе на вопросы: мечтал ли я быть кем-то другим? Хотел ли жить сам по себе? Нет, живя с родителями, я мог себе это позволить. Я так и не понял, чего хотел от свободы, которую навязывали молодежи и, наверное, поэтому решил сдаться. Благодаря этому выбору на пороге 30-летия я успел сделать себе имя талантливого хирурга, жениться и обзавестись ребенком.
Жену мне, как и полагается порядочной, хоть и передовой, кавказской семье, выбрал мой дедушка. Девушку звали Салима. Коренная махачкалинка, окончила Дагестанский педагогический университет. Умница, красавица, современная для дагестанки, но порядочная для москвички. «Не то, что они, а наша». Идеальная невестка для идеальной дагестанской семьи. В Москве, куда она переехала после свадьбы, она быстро стала Салей.
Первый год она мне была безумно интересна, все-таки она была не такая, как те девушки, с которыми я раньше общался. Но, к сожалению, изучение ее продлилось недолго. Она оказалась не такой глубокой и интересной личностью, в какой-то момент я и вовсе перестал воспринимать ее как женщину. Единственное, что нас связывало – наш сын Алихан.
Печально, что собеседника и женскую любовь я находил в других женщинах, а собственная жена себя изжила. Отец в наши отношения не вмешивался, а мать пыталась меня переубедить. Она видела, как Салима страдала в этом браке и хотела внимания своего мужа. Я каждый раз обещал матери, что поменяюсь и не менялся. Я с головой окунулся в свою работу, на удивление, это оказалось единственным важным и интересным в моей идеальной жизни.
Зарабатывал я хорошо, а жена, наплевав на меня, эти деньги хорошо тратила. Квартира у нас была большая и многокомнатная, я отселился от жены с сыном. Ребенка я любил, а ложиться с ней в постель уже не мог. Родителей происходящее беспокоило, они боялись, что невестка в один прекрасный день заберет ребенка и вернется в Дагестан в отчий дом. Но я-то понимал, что она не такая глупая. В утешенье всем иллюзия хорошей семьи все еще продолжала работать. Особенно в дни, когда мы приезжали в Дагестан на какие-то большие мероприятия. Там нашей семьей восхищались, завидовали, обсуждали. Языки у женщин на таких встречах всегда большие. Моя мама, жена и теща, всегда упивались такими моментами. Это единственное хорошее, что им досталось от связи со мной.
Я уже потерял связь с Маленьким императором к этому моменту. Он перестал меня посещать, но интуитивно, я знал, что он объявится. И в дни моего первого смирения он действительно дал о себе знать. Мне тогда уже было 25. Во сне я увидел все тот же тронный зал и того же императора с детским лицом и взрослыми глазами. Раньше во снах он всегда говорил со мной первый, а в этот раз диалог начал я.
– А ты не изменился, все такой же.
– Зато ты сильно поменялся. Настолько, что перестал во мне нуждаться.
Мне было стыдно в тот момент. Действительно я о нем не вспомнил в годы своего увлечения роком и появления новых друзей. Но теперь, когда в своем смирении я начал терять себя, он был мне остро необходим.
– Мне казалось, что я нашел себя, а в итоге опять тут.
– Ты ошибаешься, в этот период, о котором мы оба сейчас думаем, ты себя не нашел. Ты просто оказался максимально далеко от себя настоящего. Но отчасти ты получил что хотел – свободу. Правда, распоряжался ей совершенно глупым образом.
Маленький император был спокоен в свойственной только ему манере. Он сидел на своем троне и стругал что-то из тонкой ветки. Он это делал с такой осторожностью и увлеченностью, что затягивало смотрящего в некий транс. Его паузы, движение рук, все было отточено и гармонично сочеталось с его образом.
– По-твоему, сейчас я тот, кем должен быть? Это мое место, призвание.
– Будь это так, ты бы меня не вспомнил. Ты просто вернулся туда, откуда по глупости сошел. И вынужден будешь продолжить поиски себя.
– Жесть, конечно, предлагаешь все начинать сначала? Этот бесконечный отпор отцу и скандалы?
– А ты не можешь быть счастлив в том, что тебе предлагает твой отец? Просто подумай об этом, а вдруг это и есть ты.
Сказав это, Маленький император испарился, а вместе с ним и вся магия ночи. На утро я проснулся с твердым решением принять мир отца.
Все эти годы моего идеального сыновничества отец с гордостью рассказывал о том, что моей жизни только завидовать, что такой талант, ум и возможности редко у кого есть, тем более в сложные предперестроечные времена. Я ему верил и был за это благодарен. Мой мозг ел эту гордость и восторг от самого себя.
В тяжелые 90-е мало кто мог похвастать возможностью ездить за границу, иметь там друзей, участвовать в международных конференциях, у меня же все это было. Я ездил на зарубежные конференции для медиков, имел иностранных друзей, которые оставались у меня, отдыхал с семьей у них.
До 33 лет я жил в тени мнимого счастья. В редкие моменты погружения в себя думал не о чем-то грандиозном, а что нашел свою пристань и что родители оказались правы. Все было замечательно, но полноценно живым я себя все-таки не ощущал. Все эти годы – это легкое счастье отдаляло меня от моего внутреннего голоса. Но сильнее всего это предательство мне аукнулось, когда я понял, что возможно Маленький император перестал посещать мои сны навсегда. Может он был прав на счет меня, я спустя столько времени вернулся на истинный путь поиска себя.
Я начал подмечать все эти колоссальные перемены, которые я поспешил назвать зрелостью. Ловил себя на мысли, что отношусь к своему сыну ровно так же, как и мой отец относился в свое время ко мне. Мой сын оказался податлив и труслив, как и я. Мой тихий кивок позволил истории повториться. Пассивное величие перешло в пассивное потребление комфортной жизни. Я сравнивал свои отношения с сыном, с нашими с отцом отношениями. Задавался разными вопросами: наблюдал за мной такое? Огорчило его это или обрадовало? Полагаю, что обрадовало.
Став отцом, я понял, что родители давят на детей и отговаривают от ошибок не ради будущего своего чада, а ради собственного спокойствия. Мой долг родителя не позволить ребенку прикоснуться к горячей печке, но, если я ему это запрещу, откуда ему узнать, почему нельзя трогать. Запрещать делать что-то опасное – значит лишить ребенка драгоценного опыта, ради которого он в этот мир и пришел, но и не запрещать – значит быть плохим родителем.
Наблюдая, как растет мой сын, я все меньше и меньше хотел, чтобы он повторил мою участь. В этих раздумьях моя жизнь уже не казалась замечательной. Меня раздражали родители, лишившие меня драгоценного опыта, подсунув мне готовую жизнь с ярким фантиком. Я понял, что моей жизни завидуют такие же пустые люди, как и мои родители, а для людей моей внутренней веры я был клоуном и предателем.
В это сложное для моей совести время свой ночной визит возобновил Маленький император. В этот раз разговор начал он.
– Ищешь чего-то? Что тебе не хватает?
– Я не знаю. Но я боюсь за сына.
– А за что тебе боятся?
– Боюсь, он будет таким же, как я. Это мой внутренний конфликт и бессмысленные поиски себя делают несчастными стольких людей. А вдруг и он будет несчастен?
– С таким отцом ему точно нечему учиться. Ц
елостности и любви к ближнему ты его точно не научишь. Сам не дошел.
– Знаешь, раньше я был в свободном плавании, не понимал ради чего все это, может, поэтому был не собран. Теперь же мне страшно за сына. Всему что нужно для идеальной жизни его научит дед, а настоящей свободе должен его научить я.
– Легко сказать – научить, когда сам не знаешь какого это. Сам для начала обрети настоящую свободу и станешь ему примером.
После беседы со своим императором я принял свои ошибки, свою трусость, простил тех, кто давил мою волю, и самое главное простил себя. Начал смотреть на происходящее по-другому, дал себе слово, что моя реальность будет такой, какой я позволю ей быть. Как это делали те личности, которыми я восхищался в детстве.
Принятие происходящего выпустило мой аскетизм, который долго таился в глубине души. И вспомнил, как в отцовской библиотеке прочитал про путешественника, побывавшего в Монголии.
Произошло это в 15 лет, когда в очередной раз прятался от криков родителей. Чтобы хоть как-то скоротать время, я решил перелистать журналы.
Отец часто подписывался на всякие издания, и этого добра в доме было навалом. Читающим эти журналы я видел его редко. Казалось, что он собирает их ради подражания какому-то образу жизни, известному только ему. Маме вся эта бумага в доме не нравилась.
Рассказ путешественника перенес меня в мир, где люди жили не так, как я и все, кого я знаю – это был мир, где люди в верности себе не знали страха.
Мистер Б., человек богатый, известный и в славе этой для всех хороший. Вот он заплатил за учебу сирот в одном приюте, вот усыновил мальчика из этого места, вот выслал гуманитарную помощь пострадавшим от катаклизмов, вот сын, которого он приютил, оказался неблагодарным, обманув родного сына, сбежал с крупной суммой денег, вот он простил чужого сына и продолжил спонсировать этот приют. Чудо, а не человек.
И теперь он лежит при смерти, болезнь оказалась сильнее. Ему, конечно, обидно, но прожил достаточно, чтобы не цепляться за жизнь.
Вот он просит секретаря сообщить о его смерти журналистам, чтобы знать, какой будет реакция. Вот газеты одна за другой пишут про смерть замечательного человека. Все говорят о вкладе, что он внес в общество, о доброте, о семье, которая будет гордиться им. Огромное количество замечательных и светлых слов от известных людей.
Вот мистер Б. лежит в своей постели, вокруг него семья, преданные друзья и сотрудники. Секретарь зачитал ему все заметки про него в газетах. Лицо старика озарила улыбка: он был рад знать, что о нем говорят с любовью. Утром следующего дня старик скончался.
А дальше путешественник сравнивал Мистера Б. с целой нацией – монголами.
«Самое лучшее, чего может человек добиться по мнению монголов – это прожить жизнь незамеченным. Люди приходили и уходили в мир, стараясь никак его не деформировать. И уже смерть – не смерть, а растворение в мире, и ты – неотъемлемая часть его».
Для себя тогда я понял следующее: «Я первый и последний: начало и конец». Но моя жизнь не была незаметной, как у монголов. Она стала кричащей индивидуальностью.
Мое отношение к миру и людям в этой постоянной рефлексии, кардинально изменилось, и это был уже не тихий бунт, а безоговорочная уверенность в своей правоте. Я ждал, когда сыну исполнится семь лет, чтобы покинуть эту тюрьму навсегда.
Они кричали, возмущались, умоляли, но смирились. Если бы я раньше знал, что смирение работает как в одну, так и в обратную сторону, подался бы в бега еще раньше. Как только сын пошел в школу, я их покинул, к тому моменту они уже ждали дня моего ухода.
Свой путь я направил за Урал, в умирающее село Пия: туда перебрался мой уже старый знакомый Митя. Митька сам был с Урала, в городе ничего дельного у него не вышло, вот и решил, наплевав на все, переехать в дом своей прабабки в Пиях.
Митя был рад перебраться в столицу после вуза. Он всегда казался мне особенным. Хоть и был провинциалом, но его интеллект и манеры не уступали нашим, столичным. И если бы не рок-клубы и западные для патриотического строя взгляды, он бы сделал себя в Москве.
Он был самым активным среди нас, рассказывал про те изменения в обществе, которые принесут светлые умы и свободные творческие натуры. За эту излишнюю активность и левые взгляды его и исключили, несмотря на хорошую успеваемость.
Провинциальный вдохновитель плохо влиял на умы и сознания детей столичных интеллигентов, чье будущее, как и у меня, было предопределено. К исключению Митьки из вуза приложил руки и мой отец, но рассказать об этом человеку, внутренней свободой которого я восхищался, не позволила трусость.
Глава II
Есть что-то притягивающее в заброшенных деревнях. Словно стоп-кадр из фильма. Хоть люди сами покидают деревни в поисках лучшей жизни, есть в этом что-то недосказанное. Эти дома стоят в ожидании той самой истины, которая вот-вот на них обрушится.
Небольшие деревянные дома, все по форме практически похожие, но у каждого из них была своя история. Такие заброшенные села я в детстве видел только в Дагестане.
«С самых высоких гор орлы спустились к морю и стали чайками», – шутил мой грозный дед. Дома в горах обладают своей исключительной силой. Расположившись близко к небу, они словно получают от него больше, чем другие. Дагестанские ночи в горах были и остаются самыми необыкновенными и наполненными в моей жизни.
Даже самый теплый летний день в горах становится прохладной ночью. И в этой ночи на небе раскрываются прекрасные звездные узоры, яркие-яркие. Вне гор Дагестана эти звезды куда-то теряются, я так и не смог понять их магии.
Митя меня встретил в дверях своей старенькой избушки. Жены и детей у него не было, мать умерла, а отца он никогда не знал.
– Здорово, старик, – сказал он, как в юности, подбегая ко мне.
Он кинулся на меня с объятьями, в ту же секунду я уловил запах алкоголя и соленой закуски. Картина жизни моего друга в Пиях сложилась сразу же.
– Привет, Митя. Привет, родной.
– Идем в дом, холодно!
На улице стоял жуткий холод, местная осень. В этой отдаленной деревне она чувствовалось на всех уровнях. С Митей мы не виделись почти 10 лет. Но связи не теряли: писали письма, слали фото. В письмах мы делились личным и наболевшим, знали друг о друге достаточно, чтобы не чувствовать себя некомфортно при долгожданной встрече, которая могла не состояться, не снизойди я до своей мечты.
Внутри избы я увидел серую, обшарпанную комнату, где, судя по всему, протекала вся жизнь хозяина. Именно он придавал этой комнате атмосферу, которая обнуляла необходимость ремонта. Было в этой избе что-то первобытное. Хоть Митька и холостяк, но порядок в избе был идеальным, насколько интерьер это позволял, и ощущалась свежесть.
Печка с треском поедала дрова, оставляя после себя тепло. Дом был небольшой, всего три комнаты, включая маленький предбанник. О былом идейном вдохновителе и веселой юности Митьки в этом доме ничего не говорило, разве что стопка книг возле печки.
Поделиться книгой: