Когда мечтатель проснулся, или Маленький император, с которым я рос

– Кирилл, сказал, что он никогда не ел колбасу, как у нас. Сказал, что она, наверное, дорогая и что его мама не сможет купить такую.

– Мир людей так устроен, милый. У кого-то есть деньги, а у кого-то нет.

– Значит, у нас есть деньги. А почему они у нас есть?

– Твой папа очень умный, образованный человек, он на хорошей работе, у него хорошая должность. И все это дает ему много денег.

– Значит папа Кирилла неумный, необразованный человек, у которого нет работы и должности?

– Получается так.

Тот вечер стал для меня открытием. Впервые я осознал свободу, силу собственного выбора, а еще мама мне открыли мир людей: слабых и сильных, богатых и бедных, умных и не очень.

Кирилла же я больше не видел. Как позднее стало известно он рос не в самой благополучной семье. Мать Кирилла после смерти мужа на фронте осталась совсем одна с ребенком на руках, пока не встретила мужчину себе под стать, тоже фронтовика. В свободное от бутылки время этот фронтовик издевался над пасынком, жестоко избивал и выгонял из дома, желая избавиться от прошлого своей новой возлюбленной. В день, когда я его заметил отчим в очередной раз выгнал его из дома, спустя пару недель после нашей последней с ним встречи, отчим в пьяном угаре убил Кирилла, ударив статуэткой Ленина по голове. Я плохо понимал, что такое смерть и насколько ужасной, и долгой была она для Кирилла, но понимал, что больше его не увижу. К отцу приходили коллеги из внутренних органов и рассказывали про это дело. Про то, что никто не спешит с его расследованием, что матери убитого ребенка это абсолютно не нужно, погоревала пару дней и обратно к бутылке вместе с убийцей своего сына.

В один из вечеров дядя Саша, занимавшийся этим делом, в кабинете отца рассказывал ему, что дело вряд ли сдвинется с места, ведь всем все равно.

– Жалко ведь пацана, – докуривая сигарету, вынес отец.

– Да, жалко, но ведь и отчим фронтовик, войну прошел, считай герой. Всякого на войне повидал, вот и пить начал, – сказал дядя Саша.

– Что ваши говорят?

– Говорят, фронтовика не трогайте. Думаю, на этом дело и закончится, подадим как несчастный случай.

Тогда услышав этот разговор, я понятия не имел, что являюсь свидетелем преступления, с годами, когда переосмысливал ценность жизни и предназначения человека, часто задумывался, для чего родился Кирилл, если он тут никому не был нужен и почему он должен был умереть таким ужасным образом. Что значила для мира его небольшая жизнь. Ведь он был обузой для всех, даже для собственной матери. Человек-помеха, он всем мешал, хотя ничего плохого не делал, просто жил, как и все другие.

В его смерти виноватым я считал себя. Видел синяки на его руках, но понятия не имел, что так все закончится. А будь я смелее, опытнее, шустрее, мог бы предотвратить трагедию. Смерть Кирилла стала моей первой серьёзной душевной болью. Внутри что-то сжималось в надежде, что вечность отзовется на мои страдания. Казалось, чем сильнее я буду грызть себя, тем сильнее вечность будет жалеть меня и захочет вернуть погибшего.

В ночь, когда я узнал о смерти Кирилла ко мне во второй раз явился Маленький император. В этот раз его лицо обрело черты. Эта была нетипичная для японца внешность. Его лицо было чем-то похоже на лицо убитого Кирилла. Маленькие, черные как уголь глаза, бледная кожа, тонкие губы и маленький нос. Черты императора были какими-то неуловимыми. Они как бы были и как бы нет. Вот в один момент он что-то говорит, и я вижу его губы, рот, но стоит ему закончить речь, рот будто исчезает и остаются только его глаза.

– Смотри, этим оружием я убил всех своих врагов. Теперь меня все боятся, – гордо заявил мне Маленький император.

– Ух ты! Дашь подержать – восхищенно попросил я.

– Это оружие императора, никто кроме меня не может его держать в руках. Оно очень острое, а ты, мальчик, слишком мал и глуп, чтобы справиться с таким мечом! – сурово, насколько ему позволяла детская миловидность, ответил он мне.

– Но ведь ты тоже ребенок? – удивлялся я. Он не был старше меня.

– Да, но я еще и император, – с тем же горделивым видом ответил гость.

– Ты можешь сделать так, чтобы эти задиры меня оставили в покое? – спросил я у него.

– Я император, я все могу! Обязательно их накажу! – уверено сказал он.

Многообещающий сон прервала мама, сообщив, что пора собираться в школу. Собираясь, я рассказал ей про свой сон. Про Маленького императора, про его обещание избить моих обидчиков. Она слушала и повторяла: «Это был всего лишь сон».

Лучшего друга, с кем бы я мог поделиться этим сном, в школе у меня не было. Был мальчик, который общался со мной, когда ссорился со своим постоянным другом. Сон про маленького императора выпал как раз на период нашей временной дружбы. Я рассказал ему обо всем: про горы Японии, про их невероятные костюмы, но подробнее всего рассказал про ночного гостя.

– У него был такой большой клинок! Он обещал наказать всех, кто меня обижал, – возбуждено рассказывал я другу.

– Ты серьезно веришь в это? Это же сон, – с издевкой в голосе настаивал он.

Мне не нравилось выражение «Это всего лишь сон» и безверие в императора. Это безмерно меня обидело:

– И что с того, что во сне? Со мной общался император целой Японии, такой же мальчик, как мы с тобой, но император. А ты просто завидуешь, что он не к тебе пришел.

– Чудила ты, вот и обижают тебя –сказал он мне и пошел прочь.

Со мной он больше не заговаривал. Если и ругался со своим постоянным другом, в качестве замены использовал уже мальчика с параллельного класса. Но задиры решили оставить меня в покое – тогда я думал, что это произошло благодаря обещанию Маленького императора, спустив на нет мою решительность дать им отпор.

В следующем сне я рассказал невидимому другу, как его воспринимают в реальном мире. На этот раз он был одет не в такие яркие одежды. Он был чем-то занят, подойдя ближе я заметил, что император держит в руках тонкую ветку и стругает.

– Что ты делаешь?– медленно подойдя к нему, спросил я.

– Ветка. Делаю стрелы, – не отвлекаясь от работы ответил он.

– Стрелы для лука? – с любопытством допытывал я.

– Да, чтобы стрелять, – продолжал он.

– А в кого? – удивленно спросил я.

– Конкретного человека нет. Врагов много, всегда должен быть готов, – он говорил это, а я не понимал, кому нужна смерть маленького ребенка.

– А почему ты думаешь, что у тебя есть враги? – осторожно спросил я.

– Все просто, я император, у меня есть народ, власть, ответственность, право выбора и свое мнение, которое может не совпадать с мнением других важных людей – отвечал он мне монотонно.

– И чем опасно твое мнение? Почему тебя за это должны убить? – спрашивал я, понятия не имея, о чем говорил Маленький император.

– Мое мнение – это история и вопрос будущего всего народа, – холодно ответил император.

Для того, кто не имел собственного мнения, было странно слушать Маленького императора и вникать в смысл его слов.

Во сне к людям приходят разные личности, некоторых они ждут, других и вовсе не ожидают. Взрослея, я задавался вопросами о встречах с кем-то в другом измерении. Например, почему проснувшись, человек не думает «Почему?» А ведь он понимает и чувствует существо, что явилось к нему во сне. Сон – явление слишком короткое, чтобы впитать глубину и боль слов и чувств, которыми делится ночной гость. Почему же тогда беседы во сне ведутся легко и просто и часто на уровне телепатии? Что формирует эту сильную ментальную связь с гостем, который находится в сознании спящего несколько минут?

В реальности для многих жизни мало, чтобы понять близкого человека на таком же уровне. Возможно ли, что мы сами себе являемся во сне, меняя форму?

Спрашивая себя, я не ждал и не хотел ответов. Восхищался тем, что это возможно и все еще остается в неизвестности. Хотел, чтобы это оставалось тайной как можно дольше.

В трудные для ребенка времена Маленький император посещал меня и помогал советом. Это происходило, когда мне предстояла, например, сложная контрольная работа в школе или в моменты сильных ссор родителей.

По совету Маленького императора я усердно перечитывал темы, по которым должен был написать контрольную работу, по его же совету, каждый раз после родительских ссор отказывался с ними общаться. Объявлял им бойкот, надеясь, что это как-то повлияет на их отношения.

Поставив своей миссией стать таким же, как мой ночной гость, я старался стать лучше. В учебе, спорте, во всем, что по меркам родителей для меня было важным. Со временем для меня стала важна не похвала родителей за мои достижения, а простое императорское: «Горжусь тобой».

Я считал Маленького императора своим другом, советчиком. Чувствовал, что японец понимает меня, как никто другой. И был уверен, что и у других есть такие гости, но они, в отличие от меня, не делились рассказами о них.

Однажды, во время одного из снов, я спросил у Маленького императора почему он приходит ко мне во сне.

– Прихожу, потому что ты хочешь меня видеть, – холодно ответил он.

– Если кто-нибудь другой захочет тебя увидеть во сне? – боясь услышать ответ, спросил я.

– Значит, я буду приходить в его сны, – коротко выдал Маленький император.

Маленький император был для меня особенным, в глубине душу я надеялся, что и я стал для него кем-то особенным.

Все детство я боялся, что мой друг однажды покинет меня, и ценил эти отношения, насколько мне позволял возраст. Цеплялся я за них в момент бодрствования. Во сне, к сожалению, я был не властен над собой. Я был резок с императором в царстве сна, спорил с ним. На утро же ругал себя, упрекал, ругал, что однажды император не захочет приходить в мои сны.

Отцу мой друг не нравился. Я совершенно искренне делился с ним о впечатлениях от встреч с императором. С каждым разом сильнее замечал растущее в нем раздражение, стоило мне упомянуть его в беседе. И каждый раз мама сводила этот назревающий конфликт на нет.

– Эта просто детская фантазия разыгралась. Подрастет, забудет. Не злись на него.

Почему это раздражало отца, я не понимал. С годами понял, что отец по-своему переживал, считая, что я теряю связь с реальностью, уходя в себя. Испугавшись, что отец запретит мне посещать его кабинет и библиотеку, я перестал с ним говорить про Маленького императора.

Я рос, менялся внешне и внутренне. Я чувствовал себя то императором, то пылью под ногами. Юношеским максимализмом назвать свое состояние не спешил, я понятия не имел, что это такое. Скорее это было тем, что зовут надеждой. Позже я начал понимать, что надежда есть не только у того, кто только вступает в жизнь, но и у тех, кто ее покидает. Последний выдох умирающего полон надежды, что он попадет в лучшее место после смерти.

Именно она притупляет страх перед неизвестностью, которая наступит, когда в последний раз закроешь глаза. Надежда помогает людям идти дальше, даже если все плохо. Но и она не отменяет того разочарования, что из раза в раз повторяется в жизни человека. Одни в перерывах между надеждой и разочарованием успевают мечтать, а некоторые и вовсе воплощать свои мечты в жизнь.

«И я хотел, и я пытался», – вот что останется по итогу от каждого. Взрослея, я смирился с позицией неглавного героя, но когда-то и я был уверен, что стану императором своей судьбы.

В дальнейшем, зрелость открыла глаза на слова отца. Наступая на собственную гордость и надежду, я признавал, что взрослые были правы, но все же дал себе слово не давить на других. Чрезмерная любовь опекуна всегда душит.

Кто-то, избавившись от обязательств перед обществом, уверен, что его ждет достойная старость, кто-то и после исполнения своего долга пытается устроить жизнь своих взрослых и наивных детей, а глупые надеются, что дети сделают то, что они не сумели.

По своей натуре я был фанатичным. Восхищался сильными и волевыми личностями. Взрослея, все больше и больше зачитывался биографиями людей, которые умело управляли своей судьбой, а главной звездой в этой системе все так же оставался Маленький император.

К 15 годам, после смерти моей любимой бабушки, список моих кумиров пополнился в несколько раз. Я обожал читать истории о полководцах, завоевавших мир. Самым удивительным и величественным среди них, разумеется, был Александр Великий. Эта страсть больше отвлекала от учебы, чем помогала, но, стоит отметить, историю я знал лучше других.

Моими кумирами были разные личности. Все эти люди, так или иначе утоляли жажду, испив потенциал собственной жизни до дна, а чужие жизни для них были не так важны и ничего не стоило принести их в жертву.

Тогда я пришел к следующему выводу: «Когда осознаешь масштабы Вселенной, понимаешь, насколько управляемы история и люди на такой маленькой планете как Земля. Все эти тираны стали плохими для миллионов только потому, что считали, что видели дальше и больше, чем простые люди».

О моем нездоровом интересе к тирании не знал никто: ни родители, ни даже Маленький император. Это позволяло мне чувствовать себя важным человеком, знающим больше других и предпочитавшим существовать в пассивной форме величия, не занимаясь ничем великим и опасным.

В 17 лет я начал часто спорить с отцом по поводу выбора будущей профессии. Фантазии и неуместный, по мнению моего отца, фанатизм отвлекали меня от выбора профессии и планов на будущее. Я понятия не имел, куда буду поступать, не знал, какая профессия могла бы больше всего отвечать моим требованиям. А они были простыми – мне хотелось свободы. Во всем. Действий, духа, выбора.

Семейные ужины для меня стали невыносимыми. За ними каждый раз звучал вопрос «Ну, что решил? Куда поступать будешь?» Спрашивая это, отец не интересовался, а бросал мне вызов. Он ждал, когда из меня вылезет мнение, желание, выбор, чтобы подавить его, показать, что решает только он. Мама в своем святом смирении молчала и делала вид, что ужинала и не лезла в этот разговор.

– Я не знаю. Пока не решил.

– Решай поскорее. Пора уже.

Очередная иллюзия выбора, и каждый раз мне хотелось крикнуть в ответ «Ты же уже решил куда я поступлю! Зачем спрашивать?» В нашей ситуации было бы правильнее мне задать отцу этот вопрос: «Куда я буду поступать? Ты уже решил?»

И я знаю, что он ждал этого вопроса, он всю жизнь ждал от меня такого поведения. Мечтал, чтобы я признал его власть надо мною, хотел, чтобы я уже смирился, подобно его жене, и спрашивал у него, что мне делать, как мне жить. До определенного времени я делал как он хотел, в детстве он от меня слышал безоговорочное и радостное «Хорошо». Его это питало, он это обожал, в такие моменты по его жилам текла жизнь.

Становясь старше, я соглашался с ним тихо, без восхищения, с некой долей обреченности и мученичества. Его это раздражало, он чувствовал, что теряет авторитет в моих глазах, понимал, что душит, но не мог остановиться, более того, даже пытался додушить окончательно мою волю. В тот период я понял, что он не так хорош, как я считал, он меня разочаровал, он упивался властью над своей семьей. Жалкое зрелище. Он чувствовал мое отвращение к нему и понимал, что открытый конфликт между нами – это дело времени.

За несколько месяцев до окончания школы я наконец-то узнал от него, куда пойду учиться.

– Я договорился о твоем поступлении в медицинский. Станешь врачом. Это всегда престижно. Да и дедушка обрадуется. Мы, итак, у него на плохом счете.

– Хорошо, спасибо.

Человек, заявившей мне это в своей привычной манере диктатора, резко поменялся в лице, вот оно, то, что я так хотел всегда увидеть, его страх перед моим безразличием.

– Спасибо? Не хочешь сам заняться своей жизнью?

– А мне можно?

– Сукин ты сын, неблагодарный! Вон! Пошел вон!

Я видел его внутренности, он ненавидел себя за то, что не может дать мне действовать самому, ненавидел меня за то, что я не имею своей цели и интересы. Да и в целом, я его не питал, как раньше, его раздражало то, что я это понимаю, что я вижу какой он на самом деле слабый. Мое смирение стало для него подачкой для полоумного, который помешался на власти.

Мы сидели в его кабинете, в порыве гнева он кинул в меня книгу. Мимо. Тихо встал, вышел и наткнулся на взгляд его смиренного адвоката.

– Мама, я тебя даже слушать не хочу. Я же делаю как вы хотите, стану врачом. Можете радоваться, так почему лица такие?

– За что ты так с нами? Что мы сделали? Мы все делаем для тебя, для твоего счастливого будущего, почему ты не видишь этого? Почему ты мучаешь нас?

– Кхм…простите, что мучаю.

– Иди погуляй, пускай он успокоится.

– К ужину буду.

Поступив на радость отца и дедушки в медицинский, я начал искать сферы, в которых мог бы проявить себя. И желательно на зло моим родным. Так и получилось. На первом же курсе я познакомился с Митей. Шалопай и бездельник, который по какому-то счастливому стечению обстоятельств попал в наш вуз. Встреча с ним успокоила мой гнев на отца.

Первый год в медицинском институте дался мне особенно тяжело. Не особо любил биологию, не стремился понять анатомию человека, да и благородного стремления спасать жизни людей у меня не было. За этот год меня часто мучал вопрос почему отца не волновало, что из меня выйдет плохой врач? Или он был уверен в том, что все стерпится – слюбится. В себе я такие метаморфозы не предвещал. Со мной на курсе учились люди достойные этой профессии и заинтересованные в ней. Видя их стремление быть полезным обществу, с каждым днем чувствовал себя паршивее. Каждый день я мучал себя этими мыслями и дошло до того, что, набравшись смелости я забрал документы из университета и кинул на стол отцу в тот же вечер.

Я ждал, что он меня отругает, изобьет, заставит отнести обратно. В его кабинет без приглашения или срочной необходимости мы с мамой не входили. Я же открыл дверь без предварительной ласки и стремительно подошел к его столу. Он понял, что именно я зашел к нему, но головы так и не поднял. Посмотрел на меня, когда я бросил ему под нос свои документы.

– Это что такое? Какого черта врываешься в мой кабинет? – он не кричал, но чувствовался гнев, который рос с каждым словом.

– Я не буду там учиться, делай что хочешь.

– Вот оно как … – сказал уже спокойным голосом. – Ты вернешь эти документы обратно, я поговорю с руководством вуза. Молодец, показал характер и хватит.

Я ожидал от него другой реакции. Получается, я совершил этот поступок, чтобы он признал мой потенциальный бунт. Но он как любящий отец простил и пресек то, что даже не успело начаться. Его хладнокровие и уверенность в моей покорности унизила мою решительность.

– Завтра как ни в чем не бывало пойдешь на пары. А теперь выйди из кабинета.

Я в очередной раз прислушался и уступил. Струсил. Единственно серьезным в тот период было мое увлечение рок-клубами. До Мити я узнал о них от моего отца, в беседе с коллегами он говорил, что «эта молодежь вскоре станет занозой в заднице государства». Тогда я не придал этому никакого значения.

В этих клубах я терял время в надежде найти себя, нет, я был уверен, что именно там я и потерялся. Но натыкался только на недопонимание. Я хотел влиться в их ряды – вот он я, целиком и полностью ваш – и единственным, кто меня удерживал от полного погружения, был я сам. Моя жизнь стала сплошной имитацией, а все потому, что я сам не знал, чего хотел. Но спасение искал именно в этих клубах. Жаждал свободы, но не знал какой.