Лучшая йога есть колка дров.Если воды наложить в ведро,Время замрёт и умрёт внутриПриблизительно в тридцать три.Будет буйвол тащить свой плуг,Где мальчишка, убийца, плут —В небо солнечный катит мячик,Рядом с лежбищем медвежачьим.Пусть он съест подгорелый хлеб,Выживая в холоде и в тепле —Среди скал, где сигнал «ау»Есть не более чем аул,Что сжигали в разгаре дня,Из бессмысленности уходя.Эти земли есть всё ничьё —Их текучести в ночь ручьёмНет озимее и синей.Красная армия всех сильней.2020Гумилёв
Военкор Семён Пегов @wargonzo к 100-летию гибели Н. Гумилёва
То не хлещет толпа разъярённаяОт жестокости влажный рецепт,То музыка ревёт похоронная —Из отряда ушёл офицер.Впредь его косогорые контурыОголтело съедает земля.Между клетями вечные конкурсыДля создания мифа и дляУтверждения прочной геральдики —Символ Веры и верная степь.От Урги до кочующей БалтикиВсё пытался потрогать успеть.Вдоль пути испражнения вечностиПомещались в резервуарОтчуждённости. В дыме ОтечестваТьму Отечества прозевал.Его будто на прочность проверили,Сколько в степь от себя ни беги —Мы избили природу империи,Как в походе свои сапоги.Падаль века легла увертюрамиПрямо в рьяную оперу дней.Где-то между Китаем и тюрками,Где-то между зелёных огней —Кроме чести и знака нагрудного,Были стать и солдатский анфас.То, что стало победой для Унгерна,То не стало победой для нас.Вот он – правильный мир утопический,Перемноженный во сто кратНа неправильный крест ученический, —Это крест твой, аристократ.Пусть трещат их умы саблезубыеВ самый злой и зашоренный век,Чьё больное тобой самолюбиеТы в грядущую пропасть поверг.«Алкоголь и военное зодчество…»
Алкоголь и военное зодчество —Твои слабости, штабс-капитан.Как в отрочестве мучили отчеством,Так и ходишь теперь по пятамАхиллесовым. Сын человеческий,Получивший в награду значок,В загорелую будущность нечести,Орден Мужества, мутный зрачок.Те враги, что тропиночку сузили,Не поставив на Родине крест,Не причиною стали контузии —Стали памятником этих мест.Превратились в ухабы и злакиТам, где наши костьми полегли.Загорелые эти землянкиБыли больше, чем привкус земли.Не***ческой драки зачинщикиЛовят карий и яростный взгляд —Улыбаются наши защитники,Всё путём – и ни пяди назад.Мы умрём, точно пули свистя,Как об этом сказал Левитан.Но уснувшее в люльке дитяНе буди никогда, капитан.2020«Бывают такие люди, напоминающие обряд…»
Бывают такие люди, напоминающие обряд.Находясь с ними рядом, испытываешь покой.Возвращаешься к жизни и не помнишь, кто ты такой.Они возвращают тебе самого тебя.
Александр Пелевин
«А помните, были смешные мемы…»
А помните, были смешные мемы,А помните, думали, кто и где мы,Больше не проведёшь.Кому-то в сопли, кому-то в слякоть,Кому-то жить и по ком-то плакать,Так и живём, ну что ж.А помните, снова не вышел Сталкер,А помните, ворон в ночи накаркал,Слушайте вороньё.А помните Марвел, Дисней и Эппл,А видели пепел, повсюду пепел,Пепел берёт своё.А помните раньше – Кодзима – гений,Почти как Тарковский, Андрей, АрсенийЧёрт их там разберёт.Пост-пост, мета-мета. Дожить до лета.В наушниках Рич, Бранимир и Летов.Будет ли Новый год?А помнишь?Да нет, говорит,Куда мне.У стали нет памяти и у камня.Было и больше нет.А помнишь, на свадьбе кричали горько,А помнишь, напился племянник Колька,Не помню.Теперь я помню толькоБелый-пребелый свет.Май 2022«Курили ковбойское «Мальборо»…»
Курили ковбойское «Мальборо»,Решали пацанские тёркиИ слушали Рихарда ВагнераНа улице Рихарда Зорге.Под действием нового фактора(Такого никто и не ждал)Бухали под музыку ВагнераНа улице Крымский Вал.Теперь же обритые наголо,Как будто весной сорок пятого,Гуляем под музыку ВагнераНа улице Судоплатова.Июнь 2022«Старый мир – больше не мир…»
Старый мир – больше не мир.Старый мир – это теперь война.Привет, это снова я, опять выхожу в эфир,Прогноз погоды – русское лето, а раньше была весна,Лето не в пионерском галстуке, лето не в вышиванке, теперь вот так,Я знаю, что вы делали прошлым летом, да ничего не делали, пили пиво,Вот бы себе позвонить тогда, сказать, мол, хочешь поржать, чувак,Но, конечно, с моей стороны это было бы некрасиво.А потом я плакался, бросила баба, чуть не убился, лечил башку,Бросила баба, ну охереть, нашёл проблему, вот же в мозгу заело,Целый сборник стихов наныл, в итоге не помню ни одну строку,Сжечь бы его, впрочем, лучше отправлю деньги на нужное дело,Пусть будет, а вдруг поможет кому-то, подарит людям тепла,Если у них вообще будет время на эти сопли,Хорошим людям нужны стихи, но ещё нужнее БПЛА,Медикаменты, броня, прицелы, плащи, фонари, бинокли,Тепловизоры, шлемы, разгрузка, бинты и рации,Всякие ещё хорошие вещи для хороших людей,Спасибо им, будет теперь чем заняться,Кроме распространения в обществе ужасных и злых идей,А мои идеи просты: чтобы в честь Лимонова называли улицы,Чтобы дети в школах читали Долгареву и Караулова,Ну и ещё меня, простите, такой уж я важный курица,Лучше уж пусть читают грустного, чем ставят хмурого,Пока, старый мир, у меня есть новый, привет, с тобой интересно,Я бы мог ещё по тебе поплакаться, да х*ли толку,Лучше поставлю Акима и Рича, ребята, спасибо, крутые песни,И поеду в красивый город, где много роз и осколков,И не страшно, если для кого-то совсем потеряю имя,И может, конечно, совсем уже двинулся головой,Но – совершенно точно – когда я стою со своими,Я остаюсь собой.Июнь 2022«Не будет вам никаких паспортов хорошего русского…»
Не будет вам никаких паспортов хорошего русского,Кто хороший, а кто плохой – не разглядеть из-за бруствера,Не поедем теперь никуда мы, такие дела, господа и дамы,Для них мы все Иваны, даже когда Абрамы.Да какая им теперь разница, мёртвый Лимонов, живой Сорокин,Все теперь то ли из Красной армии, то ли из чёрных сотен,Чёрная метка на лбу что у Быкова, что у Захара,Хоть замахайся белым флажком, тебя ожидает кара.Не будет паспортов хорошего русского, вообще никаких паспортов,На флаге не будет не только красного, но и других цветов,Что ж, времена лихие – и раз мы теперь плохие,Что тут ещё сказать?Слава России.Июнь 2022«Под Донецком степи, степи…»
Под Донецком степи, степи,Белый ветер, чёрный снег,По степи в зелёном кепиХодит добрый человек.Пьёт из фляги, матерится,Пересох язык во рту,В небе птицы, в небе птицыРасчертили пустоту.Всё так близко, так знакомо,Ветер, птицы, пустота.Человек оставил домаКофеварку и кота.Человек живёт на свете,Человек ведёт дозор.Юный Эдичка в планшетеИ в наушниках Егор.Безответно, вязко, зыбко,В тишине, в ночи, в снегуЧеловек идёт с улыбкой,Говорит: «Я всё могу».Под Донецком степи, степи,Птицы чертят пустоту.Человек живёт на свете,Возвращается к коту.Ноябрь 2020
Анна Ревякина
Восемь. Донбасских. Лет
2014 год
«Что ни дом, то короб пустой…»
Что ни дом, то короб пустой,что ни слово, то сух язык, —эта боль посильней зубной.Бог, как опытный ростовщик,назначает такой процент,не расплатишься до зимы.После смерти не будет цен,только свечечки зажжены.Под ногами горит асфальт,и не слышно колоколов,в этом городе плавят сталь,проливают свою же кровь.А за городом светлячкиосвещают победный путь,я гляжу сквозь твои очки,я желаю к слепцам примкнуть.Что ни дом, то сплошная скорбь,что ни голос, то вой сирен.Этот город был слишком горд,и теперь он пошёл в размен.Бог торгуется, как банкир,не уступит и двух монет.Бог смеётся, что Божий мирутверждает, что Бога нет.Его смех – канонада дня,город плотно берут в кольцо.В этот город пришла война,я боюсь ей смотреть в лицо.«Я люблю этот город…»
Я люблю этот город —обетованную степь,на лице его порох,он видел воочию смерть.Он безумен, как шляпник,разливший нечаянно ртуть.Этот город внезапен,но мне не в чем его упрекнуть.Он стоит на границе —силы света и силы тьмы.Он немножечко рыцарь,его горы – всего-то холмы.Его вены, усталые вены —потемневший асфальт дорог.Его все обвиняют в измене,сочиняют ему некролог.Я люблю его, как ребёнка,не болеет ли, не озяб?Как же тонко в нём всё, так тонко,но об этом сейчас нельзя.Впрочем, в тонкости тоже сила,тоже правда и благодать.Я заранее его простила,если будет за что прощать.2015 год
«Осторожно, двери закрыты, водитель сосредоточен…»
Осторожно, двери закрыты, водитель сосредоточен,пассажиры смотрят в окна, как убегают обочины.С шакальей улыбкой миномётчик выпустит мину,громко крикнет: «За Україну!»Раньше за Украину пили, закусывали, а теперь убивают,миномётчик улыбается миномёту, говорит: «Баю-баю…»Спите, суки, босоногие сепары, русские пропагандоны,а я, моторний, поїду до дому.А ви вже приїхали. Выходите, чего разлеглись-расселись,миномётчик будет улыбаться, пока не заболит челюсть.Миномётчику скажут дома: «Розкажи нам, Рома,вони насправді зайва хромосома?»Рома кивнёт, дотронется до ямочки на подбородке,попросит борща с чесноком, чёрного хлеба, водкии расскажет о том, как миномёт с первого выстрела дал осечку.Мама заплачет: «Боже мій, як небезпечно!»«В моём городе бой…»
В моём городе бой,и отчаянный boy,одержимый войной,надевает портки,его руки теперь – кулаки,boy – бугристые желваки.Ни намёка на страх,boy в отцовских портках:«Хочешь в глаз или в пах?»Его тень как скала,его мысли – смола.Вне добра или злаboy умеет крушить,врач не сможет зашить.Boy – спартанец, и щитговорит за него, как скрижаль.И безумный февральотпускает спираль,где виток за виткомв полотне городскомboy становится мужиком.Уберечь бы тебя,чтоб в разгар февраляв чёрном слове «война»появился застенчивый лучна полу, что скрипуч.И мой глаз, что текучбыл весь год напролёт,вдруг заметил, что льётне внутри, а снаружи, и лёд,как короста, сходит с реки…И не слышно, как взводят курки,и останутся только стихи…Реквием
Как уходят герои? Молча.Растеряв все рефлексы волчьи.Вместо слёз для них море горечи,вместо роз для них залп тройнойхолостыми, и серый в штатскомчто-то скажет нам о солдатской,о судьбе двух народов братских,пофлиртует с седой вдовой.А над кладбищем, там, где дымка,реют ангелы-невидимки,их не видно на фотоснимках,но ты слышишь шуршанье крыл.Это ветер в густых берёзахпрячет наши с тобою слёзы.Наша жизнь – череда наркозовда пролитых на лист чернил.Развяжи мои губы словом,я парю над изрытым полем,я привык, что тобою болен,я привык уже умирать.Я лечу, и мне светят звёзды,и рябины алеют гроздья,и вся жизнь теперь то, что поздно,то, что вряд ли воротишь вспять.«Кто читает все эти чёртовы сводки…»
Кто читает все эти чёртовы сводки?Налей мне водки, промой мои раны,мы с тобой в подвале сидим, как в подводной лодке,имени русой Марии, имени плачущей Анны.Наша лампа-лампочка, наша маленькая лампада,жёлтая, жуткая, внутриматочная спираль мира.Не гляди на меня, Мария, я боюсь твоего взгляда,помолчим, Мария, здесь каждое слово – гиря.Наш подвал укромен, четыре стены и стулья,а ещё эти полки с помидорами-огурцами.Нас подвал уменьшает, съёживает, сутулит,мы становимся даже не сёстрами – близнецами.А назавтра сводки, от которых мне сводит душу,а назавтра снова учиться ходить по краю.Мы идём по улице – два морячка по суше,мы с тобою ещё ни разу не умирали.2016 год
Шахтёрская дочь
(поэма)
Червоточьями да кровоточьямизарубцовывается война.Над полями, что за обочинами,полно чёрного воронья.По дороге, что лентой стелется,что изрублена, видит Бог,русокосая ясна девица,в волосах голубой цветок.Её руки – не толще веточек,её стопы – балетный свод,она будет из добрых девочек,из наивных святых сирот.Её платьице – бедность мрачная,её крестик – металл да нить.Эта девочка столь прозрачная,её вряд ли разговорить.По дороге, где грязь окраины,там, где воины начеку,эта девочка неприкаяннаяначинает собой строку.Молчаливую, милосердную,утопающую во тьме.Эта девочка – достоверная,как война, что в моём окне.На ладонях кресты да линии,на глазах пелена дождя,эту девочку звать Мариею.И она на две трети я.«У Марии был дом – занавески и витражи…»
У Марии был дом – занавески и витражи,был отец, который ей говорил: «Ложи!»Был берёзовый шкаф, и была кровать,вот такое счастье: ковать – не перековать.А теперь у Марии что? На окошке скотч,за окошком ночь, и в окошке ночь,где бесшумные призраки – конвоиры снов —не находят для этой девочки даже слов.Всё сплошное лязганье, грохот, треск,у Марии есть мать, у матери есть компресс,а ещё икона, на которой позолоченный Николайобещает Марии тихий небесный рай.«Тишина проникает в ухо…»
Тишина проникает в ухо,и ты думаешь, что оглох,вот Мария на старой кухнесигаретный глотает смог.Надо лечь, пока держат стены,пока крыша ещё цела.У Марии дрожат колени,над Марией молчит лунаконогонкою в небе буром —немигающий глаз отца.Только глаз один, ни фигуры,ни одежды, ни черт лица.Этот глаз на реке – дорожка,на стекле – серебристый блик.Скоро-скоро опять бомбёжкаи глазной неуёмный тик.«Кто-то скажет: «Он был неплохим отцом…»…»
Кто-то скажет: «Он был неплохим отцом…»Сочинял ежедневно завтрак и в ванной пел,он ходил по субботам гулять со своим птенцом.Говорил с Марией так ласково, как умел.Его обувь была чиста даже в самый дождь,его руки были огромны и горячи,и Мария шагала рядом – шахтёрская дочь,хотя в их роду остальные – все сплошь врачи.Это было счастье – детское, на разрыв,настоящее счастье, которому края нет.Он всегда был первым и никогда вторым.Они ели яблоки – золотой ренет,они пили какао, ходили в театр и зоопарк,он показывал ей созвездие Близнецов.Он любил смешить её – внезапно и просто так,а однажды из проволоки подарил кольцо.«А потом приходила война, забирала в строй…»
А потом приходила война, забирала в стройсамых смелых и самых правильных из людей.Он забыл своё имя, но запомнил свой позывной,он видел скелеты обуглившихся церквей.Он стал снова чёрен лицом, но душою бел,научился молиться, словно в последний раз,он свои ледяные руки дыханьем грели всё ждал, когда отдадут приказ.«У Марии есть тайна…»
У Марии есть тайна —пачка девичьих писем.Она пишет о главном —девочка-летописец.Она пишет на русском,а иногда на птичьем.Она пишет о грустном:«Мы все теперь стали дичью…»Она пишет отцу на рассветеи поздно ночью.Она пишет, как пишут дети:неровным почерком,словно письма из летнего лагеряили с морей известия.Она пишет, как пишут маленькие,потерявшие равновесие.Она пишет, как пишут взрослыеиз подвала под артобстрелом.Она пишет, и свет полоскоюоставляет в письме пробелы.Она пишет, и ей не пишется,ей скулится, ей страшно, тошно.Вот деревья – сплошные виселицы,вот свеча, что горит всенощно.«Дорогой отец…»
Дорогой отец,не дари колец,не дари цветов,берегись полков,воротись домой,под большой лунойстанем жить-тужить,до чужих женитьб,до чужой любви,не считая дни.Воротись, отец,воротись, боец,станем сказки плесть,вот добро, вот честь,станем пить огонь,вот моя ладонь,вот наш старый дом,словно в горле ком.Вот наш спелый сад,вот ползучий гад,райских яблок сок.Этот сад – есть Бог.Этот дом – есть мы.Или наши сны.Или наши сны…«Обрывается всё: провода, разговоры и струны…»
Обрывается всё: провода, разговоры и струны.Обрываются жизни, которым не видел конца,месяц май неожиданно станет военным июнем,в это жаркое лето прольётся так много свинца.Загорелые травы донецких степей, терриконы,обелиски невозвращенцам из дальних дорог.Этот мир всё ещё подчиняется божьим законам,этот мир состоит из патронов и пары сапог.Николай говорил, что победа, добытая смертью, —это просто победа над страхом, победа побед.Николай уходил в распростёртые древние степи,где посеяна смерть, словно маковый цвет.«Здесь густая трава и беспечные песни сверчков…»
Здесь густая трава и беспечные песни сверчков,здесь разверзшийся ад среди райского лета.И плывут облака по чернильному небу зрачков,и в кармане сломалась последняя сигарета.На войне не бывает ничьих, только свой и чужой.По чужому стрелять, своего прикрывать что есть силы,повторять: «Слава Богу! Живой! Слава Богу! Живой!»И звонить дочерям с почти севшей мобилы.И любить сыновей, тех, что рядом – в окопе, в пыли —делят тяготы дней, делят хлеб и говяжью тушёнку.Эти воины – дети кротами изрытой земли,вместо нимба Господь отдал им коногонку.Вместо сердца Господь даровал антрацит,вместо вдоха степного – горючесть метана.Здесь густая трава, что так ярко, чадяще горит,словно вечная слава победы на груди ветерана.«Что нас ждёт впереди? Победа…»
Что нас ждёт впереди? Победа.Ясный сокол мой Николай,мы вкусим и вина, и хлеба,на двоих мы разделим рай.А пока ты лежишь в окопе,пока где-то кипят котлы,я молюсь обо всех двухсотыхс наступлением темноты.Вижу сполохи, рвётся небо,на дыбы горизонт встаёт.Смерть идёт по чьему-то следу,дай-то бог, чтобы шла в обход.«Окопов траурные ленты во все концы…»
Окопов траурные ленты во все концы,со временем исчезнут раны, сойдут рубцы.И будет буйное цветенье или зима.И будет даже воскресенье или среда.И бирюза небес над степью окрасит глаз,и канет в Лету лихолетье, и Бог воздаст.«Это был страшный август четырнадцатого года, два народа…»
Это был страшный август четырнадцатого года, два народашли в лобовую. Николай с лицом чёрным, как добываемаяим порода, прикрывал собою горящую передовую. На егоруках умирали и воскресали, на его глазах открывалисьходы в преисподнюю. Город детства его, город угля и стали,превращали в пустошь, в пустыню неплодородную. Сеялисмерть, как раньше сеяли хлеб, сеяли ужас, боль и жуткое«зуб за зуб», а зелёные пацаны, утверждавшие, что смертинет, рыдали от страха, увидев свой первый труп. А увидеввторой, начинали, кажется, привыкать, говорили: «Война —не место для бабьих слёз!» И у каждого в городе оставаласьмать, в городе миллиона прекрасных роз.«Ходит дом ходуном без конца…»
Ходит дом ходуном без конца,дочь Мария чертами в отца,мать сидит за столом, жжёт свечу.– Мам, поспи!– Не хочу, не хочу!За чертой, за порогом, в ночи,там, где струны грызут скрипачи,где кровавая речка течёти открыт уже гамбургский счёт,тихо красная всходит луна,как вдова, в чёрном небе одна.И Мария, шахтёрская дщерь,словно маленький загнанный зверь,всё стоит и стоит у окна,а в окне пустота, краснота.И надломлены руки её,и не снять уже ими бельё.И предчувствие скорой беды,словно запах гниющей воды.«Мы – подвальные, мы – опальные…»
Мы – подвальные, мы – опальные,кандалы наши тяжелы.Мы – идея национальная,мы – форпост затяжной войны.Чёрной совести боль фантомная,боль, что мучает по ночам,эта домна внутри огромная,наша ненависть к палачам.Мы священные, мы убогие,мы у Боженьки в рукаве.И глаза Его слишком строгие.И следы Его на траве.Утром встанем, пересчитаемся,похоронимся, поревём.Эх, война-война – девка та ещё!Частоколы да бурелом,заминированы окраины,человеческий Страшный суд.Авель помнит, что всюду Каины,только высунешься – убьют.«Приносили его на щите…»
Приносили его на щите,и Мария губами к щекеприпадала, и плакала мать:«Положите его на кровать!»Он был хладен, безмолвен и сер,и был день – беспросветный четверг.Ну а дальше – на пятницу ночь,и Мария, шахтёрская дочь,занавешенных мимо зеркалпроходила в траурный зали глядела на лоб мертвеца,на холодные губы отца,на его восковеющий лик,на немой неподвижный кадык,на пурпурный распахнутый гроб,словно двери в кровавый окоп,где он денно и нощно сидел,где живой он вчера помертвел,где последнее небо еговыедало из глаз вороньё.«Воронки, вороньё, война……»
Воронки, вороньё, война…Мария – дочь степи донецкой,несчастный ангел бытия,лишённый ангельского детства.О безотцовщины клеймо!О сиротливое удушье!Война, воронки, вороньё.Смертельно раненные души.Прощайте, храбрые сыны,прощайте, дочери, до встречи.И лица ваши – лик войны,и в камне вас увековечат.Мария, девочка моя,коса – пшеница, руки – плети.Воронки, вороньё, война.А мы войны святые дети,а мы войны священный крестнесём и, в общем-то, не ропщем,и в ополченье из невестуходим через эту площадь.«Лицом сурова, черна глазами…»
Лицом сурова, черна глазами,стоит Мария под образами,в руке просвира – и голос сверху:«Оставь печали при входе в церковь!»Крестись истошно, молись о мёртвых,целебен воздух церковно спёртый.Не плачь, Мария, молись, Мария,молитва – та же анестезия.И голос певчий, прекрасный, звонкий,и эти свечи, что коногонки,и путь в тумане, в пыли забоя,подобен смерти на поле боя,подобен жизни в твоём Донецке.Держись, Мария, за бортик детства,за бортик угольного бассейнаи за винтовку, что из трофейных.Смотри сквозь оптику в эти звёзды,с земли, изъеденной чёрной оспой,с земли, где поле пропахло тленом,где все вдруг стали военнопленными.Где мать – вдовица, а дочь – сиротка,где брат вгрызается брату в глотку.«С нами Бог, с нами солнце, и с нами дождь…»
С нами Бог, с нами солнце, и с нами дождь,зарядивший снайперскую винтовку.Это поле – рожь, а за рощей – ложь,а за ложью ружья наизготовку.Это поле – ржавчина старых битв.Что посеет ветер степей разъятых?Террикон лежит, словно мёртвый кит,облака плывут, облака из ваты.Золочёный гулкий степной закат,уплывает солнце за край планеты.Кто во всём случившемся виноват?Кто спасёт распятую землю эту?«Горсть земли – трижды. Я стану грызть эту…»
Горсть земли – трижды. Я стану грызть этуземлю – эту рыжую глину, эту свинцовую гирю,эту чёрную плоскость. До самого горизонта. Я —Мария, мне двадцать два от роду, я принадлежугороду, плывущему в облаках. У меня естьвинтовка – СВ Драгунова, зоркость, немногокостей под кожей. Я убью всякого, кто посмеетподойти ближе, чем эти низкорослые горы. Я —Мария, и всё, что у меня есть, – это горе. Горе!«Поле Дикое, цель опознана…»
Поле Дикое, цель опознана,от винтовки саднит плечо.Помолитесь, религиозные,будет страшно и горячо.Снайпер знает, что надо с первого,долго целится, не спеша.В степь Мария врастает нервами,в них одна на двоих душа.Точным выстрелом – пулей глупою.Смерть Марии теперь как мать.Поле выстлано будет трупами,ночью станут их собирать.У Марии в блокноте крестики —безымянные пацаны.И они почти все ровесникиразвязавшей войну страны.«Имя горькое твоё – Мария…»
Имя горькое твоё – Мария,имя твоё убийственное.Как твоя мать, Мария,пишет ли тебе письма?«Как тебе там воюется,доченька моя светлая?А у нас на улицебабье нелёгкое лето.Яблоки собрать некомурайские – падают сами.Соль под моими веками,видимо, что-то с глазами.Горько на сердце бабьем,воротись, доченька, с фронта.Облака плывут, как кораблики,до самого горизонта.Пальцы мои бесколечныекрестят небо над городом.А за кровавой речкою —вороны, вороны…»«Господи Иисусе, как же страшно…»
Господи Иисусе, как же страшно,стало минное поле, была пашня.Небо черно от дыма, глаза режет.Господи, мы одержимы, мы – нежить.Господи, я – отшельник, стрелок, пешка.Господи, присмотри за мной, установи слежку,приставь ангела, чтобы рука не дрогнула,накорми манною дурочку сумасбродную,дай хоть глоточек чистой воды из колодца.Путь мой тернистый, путь, что не продаётся.Лежу, а в глазах осень, коростой изъеденная.Господи, вплети в косы мне святое неведение,забери память, забери имя, дай новое.Степь моя обетованная, время – средневековое,время моё матерное, кровожадное, страшное.Стало поле минное, а была пашня.«Приходила зима – снежная, белая…»
Приходила зима – снежная, белая —и дерева стояли сказочные, звенящие.Умирали воины – юные, смелые —умирали стоя, умирали по-настоящему.Эх, донецкие ветры – вольница, житница,а теперь безлюдье – лишь псы да вороны.И моя Мария – степей защитница,а вокруг зима на четыре стороны.И в блокноте крестики в столбик синие,на погостах новых крестов тьма-тьмущая.И моя Мария – ресницы в инее,и тоска на сердце, тоска гнетущая.По отцу тоска, кровью не смываема,и слезами тоже она не смоется.И моя Мария – доченька Николаева —полушёпотом молится Богородице.«Не зная ни имени, ни возраста…»
Не зная ни имени, ни возраста,видит главное по нашивкам – враг.Воин с рыжей кудрявой поросльюна суровых мужских щеках.Руки – ломти, краюхи белого,как поджар он и как высок,жалко даже в такого смелого,жалко целить в его висок.Зубы сахарные, жемчужные,фальши нет ни в одном из них.Кто принудил тебя к оружию,кто послал убивать своих?«Он стоит на коленях, крестится…»
Он стоит на коленях, крестится,молод, весел, рыжебород.Между нами – окно и лестница,на окне – деревянный кот.Чей-то кот, позабытый в спешке,статуэтка, ненужный груз.Кот-мурлыка ершит в усмешкесвой единственный правый ус.Тень в углу залегла густая.Как же зыбок январский свет.В небе зимнем, что запятая,чёрный ворон – в броню одет.Воин тоже в бронежилете,но висок так опасно наг.Хрипло воет январский ветер,назначая, кто друг, кто враг.«Церковь белая на пригорке…»
Церковь белая на пригорке,снег похож на лебяжий пух.Глаз Марии предельно зоркий,музыкален девичий слух.За спиною две сотни жизней,на груди православный крест.Снег молочный безукоризнен,снег из рая для адских мест.И так хочется в детство снова —в утро первого января,старый год обернётся новым,свечка – каплями янтаря.На льняную скатёрку жизниистечёт прозорливый воск.И на кухне, как тюль, повиснетдым от папиных папирос,но откроешь глаза и в небобросишь взгляд – небосвод свинцов.Что нас ждёт впереди? Победа!И отмщенье за всех отцов.«Родить бы сына…»
Родить бы сына,назвать Николашей.Родить невинного,кормить манной кашей.Родить красивого,глазами в деда.Пусть вырастет сильным,балованным сердцеедом.Родить бы дочку,тонкую, как берёзка,беленькие носочки,платье в полоску.Волос тугой, русый,не сплесть в косоньку,плечики узкие,пяточки абрикосовые.«Никого не родишь. Только чёрный камыш да слепая луна…»
Никого не родишь. Только чёрный камыш да слепая лунанад рекой, не пройдёт человек, даже серая мышь здесьбоится бежать по прямой. Степь – лоскутный пейзаж игорячий рубеж, пограничье двух разных миров. Я люблюэтот кряж, его дикий мятеж в кружевах кучевых облаков.И винтовка в руках, и ни шагу назад, здесь забытаяБогом земля. И бесплодны поля, где под небом лежатнерождённые сыновья.«Здравствуй, мама! В моём блокноте…»
Здравствуй, мама! В моём блокнотене осталось живого места, на сердце пусто.Как вы там живёте, как вы все живёте,когда здесь, в степи, алой речки русло?Разливанны воды, небеса развёрсты,километры гиблого безвоздушья,а луна – сухарик окопный, чёрствый,да и тот был кем-то другим надкушен.Я убила столько, что думать страшно,мой последний был молодым и рыжим.Он бы мог стать братом мне бесшабашным,он бы мог стать другом и даже ближе.Я убила столько, что мне приснилось,как отец спустился с небес к ставочкубелолицым ангелом – Божья милость —и сказал мне: «Машенька, хватит, дочка!»Я убила столько, ты не поверишь.Помнишь нашу яблоньку во саду ли?Я убила столько, что стала зверем,на которого жалко потратить пулю.«Птицы возвращаются на восток…»
Птицы возвращаются на восток,вместо речки тянется кровосток,но весна звенит, и готов ростокпробиваться к звёздам.Как полны и влажны её уста,а она, дурёха, спешит в места,где боец, считающий «до двухста»,и прогорклый воздух.Ощущенье пьяной, шальной весны.Мы устали видеть дурные сны,мы устали жечь во дворах кострыи бояться ночи.Скоро-скоро речка вскипит водой,и в неё бы утром войти нагой,вспоминая рыжего с бородой,но февраль обочин,где деревья всё ещё мертвецы,где не будут вылуплены птенцы,где стихи читают до хрипотцы,до истёртых связок,где рука Марии в моей руке,где вся жизнь, повисшая на курке,и слеза солёная в уголкемаминого глаза.«А с неба не снег, а серые лепестки пепла…»
А с неба не снег, а серые лепестки пепла.Мария лежит, и горы над ней огромны,но Мария не видит горы – она ослепла,врастая хребтом в донецкие чернозёмы.Она захлебнулась огнём, прикрывалась дымом,ползла, а после бежала к густой зелёнке,держала винтовку крепко, так держат сына,младенца, завёрнутого в пелёнки.Ей было почти не больно, почти не страшно,её прикрывали громкие пулемёты,на палец левее в одном километре башня,а справа стоят огнедышащие расчёты.– Ребята, прикройте, я отхожу, ребята! —Мария кричала и падала навзничь в почву,и кровь её растекалась, как сок граната.Мария, моя Мария, шахтёрская дочка.«Спи, моя дорогая, спи…»
