ОБХСС–82

— Вот ешкин ты кот…И тебе так показалось? — Андрюха схватил меня за плечо. — Понимаешь, тоже заметил. Прям подменили его будто недавно. Только на еще более худший вариант. Но не говорит ничего. Я спросил, так он меня палкой по всей деревне гонял. Обиделся, что я из него дурака делаю. А я не делал. Я просто спросил.

— Андрюха…Ты смотри, сколько тут у них этих… шампунев… — Раздался голос Матвея Егорыча уже из ванной.

— Ладно. Разберёмся. Иди. — Я кивнул Переростку на приоткрытую дверь.

— Будешь страховать, — пояснил Матвей Егорыч братцу, когда тот вошел в ванную комнату. — Я в трусах полезу. Не боись.

— А в трусах то зачем? — Крикнул я в сторону ванной комнаты.

— Это, Жорик, на всякий случай. — Ответил дед Мотя.

Я махнул рукой. Хрен с ним. Пусть хоть в штанах. Сам пошел в кухню, где уселся, наблюдая, как Тоня занимается приготовлениями к ужину.

Она, прежде чем оставить гостей в ванной, показала, как включается душ и как регулируется вода. Популярно объяснила, что шторку надо прикрыть, иначе есть вероятность залить соседей снизу.

В этот момент вернулся Семен. Он сразу переоделся, прибежал в кухню и принялся расспрашивать меня, как прошла встреча на вокзале. Я вкратце рассказал. Тоня даже подвисла на ходу с кастрюлей в руках, слушая эту занимательную историю. Она ведь к такому не привыкла. Ей было удивительно. Судя по мелькнувшему в глазах недоверию, даже усомнилась, не сочиняю ли. А вот Семен веселился и расспрашивал подробности. Он то знал, что скорее всего, даже преуменьшаю.

Мы переместились в столовую, дожидаясь, пока Тоня накроет на стол. Помогать она категорически запретила. Даже начала злиться на мои попытки принять участие в хозяйственной суете. А я, честно говоря, хотел, когда все, наконец, нажрутся и улягутся, выяснить некоторые детали этих последних двух лет.

— Теплее крути, — Доносился из ванной голос Матвея Егорыча. Это он регулировал воду с помощью Андрюхи. — Ещё теплее. Да куда ты шпаришь! Холоднее. Теплее.

Именно в этот момент Семену приспичило пойти в туалет и, что вполне естественно, слить воду из бачка…

Реакция последовала сразу. В ванной сначала раздалось «Ох!», потом «Твою ж мать!» и затем «Откручивай назад! Я тебе… ох! Яйца щас сварятся вкрутую!»

Затем ещё много бранных слов в адрес почему — то Андрюхи, хотя вот уж он точно ни при чем, и какая-то возня.

Потом снова раздался громкий мат. Андрюха, походу, что-то там напутал и стал крутить не в ту сторону. Мы это поняли по тому, как характерно взвизгнул Матвей Егорыч.

Сенька сразу догадался, что причиной происходящего стал его обычный поход в туалет. Он выскользнул, стараясь остаться незаметным, хотя мы с Тоней все видели, не слепые, и быстро смылся в кухню. Всё дальнейшее наблюдал оттуда, высунув нос из-за угла.

На крики деда Моти естественно, кинулась Тоня. Наверное, хотела открыть дверь и оказать первую помощь. Если таковая требуется. Хотя, думаю, Андрюхе, может, и не помешает.

Но это не понадобилось. В ту же секунду, как только Антонина подскочила к ванной, дверь, с треском распахнулась, выломав щеколду, и в коридор выскочил мокрый Переросток, а следом — Матвей Егорыч. Тоня еле успела увернуться от пролетевшего мимо нее урагана в виде деда. Он почему-то был замотан в штору из ванной. В руке у него имелась намыленная мочалка, которой он пытался хлестать Андрюху.

Тоня удивлённо и испугано посмотрела на меня. Я развел руками в ответ. Мол, ну, да. Это вполне нормальная ситуация. Сенька, который осторожно выглянул из кухни, тоже энергично затряс башкой. Причем выражение лица у него было такое, будто все происходящее вообще абсолютно нормально.

— Ты привыкнешь. — Доверительно сообщил он Тоне.

— Очень надеюсь, что не успею. — Также доверительно сообщила Тоня Младшенькому.

— Дурак недокрученный! Я тебя щас докручу! Я ж человеческим голосом просил — откручивай! — Ругался Матвей Егорыч.

— Дык я крутил, — оправдывался Переросток.

— Да как крутил?! Сварил меня заживо.

Я вздохнул, а потом пошел на выручку братцу. Он мне нужен целый и невидимый. Хочу еще кое-что разузнать.

— Чёрт бы подрал вашу ванну с душем! — Заявил Матвей Егорыч, увидев меня. Но хотя бы перестал тыкать мочалкой в Андрюху.

Его снова отправили обмыться, потому что пена оставалась на нем почти везде. Штору отняли. Перекладину на которой изначально она висела, водрузили на место.

Через десять минут Матвей Егорыч сидел уже за столом, довольный и счастливый, наблюдая, как Тоня накрывает ужин.

Правда, пришлось ещё ждать Переростка. Тот тоже отправился в ванную.

— Эй! Идите быстрей сюда.

Мы подорвались с места и побежали к брату. Сенька, вроде, в туалет не ходил, но хрен его знает, что там случилось.

Андрюха лежал в воде, по самый подбородок скрытый пеной. Не знаю, сколько он вылил шампуня. Наверное, весь, какой был.

— Смотрите, как облака. — Заржал Переросток, а потом соорудил себе из пены бороду.

— Тьфу ты. Я думал, чё произошло с тобой, а ты тут с ума просто сошёл. Давай возвращайся в бренный мир. Повелитель мочалок. — Бросил ему Матвей Егорыч.

— Блин, реально, вылазь уже. Жрать охота. — Я поддержал деда. А то мы так за стол до ночи не усядется, пока они накупаются.

Когда, наконец, все собрались, Матвей Егорыч подмигнул и поставил на стол бутыль. Вытащил ее, как фокусник, откуда-то из-под стула.

— Во дела… Вам же разбили все в метро? — Удивился Андрюха.

— А ты думал, я с единственной бутылкой поехал? Ха! — усмехнулся дед. — Я, когда проверил рюкзак и увидел, что одна осталась целёхонька, так печаль моя и поубавилась.

— Если такие объемы употреблять, может печаль и убавится, а печень точно поприбавится, — Сообщил Семен Матвею Егорычу, за что тут же огреб подзатыльник. — Эй! Это, между прочим, не я, это Минздрав.

Дед откупорил бутылку с мутной жидкостью, а затем налил себе, Переростку, Тоне и мне. В маленькие рюмочки, которые домработница поставила на стол, как только увидела бутыль. Правда на ее содержимое она смотрела с недоверием и даже опасением.

— А чё? Поболее посуды не будет? — поинтересовался Матвей Егорыч. — Из такой даже не почувствуешь вкуса.

Антонина сурово свела брови.

— Ну, нет так нет, — ответил дед и поднял рюмку. — Ты вот, Тоня, когда так хмуришься, сильно мне бабку напоминаешь. Мою. Аж не посебе. Ну…за встречу!

Мы выпили. Я сразу отставил рюмку в сторону. Подумал, достаточно. Ну, его на хрен. А вот Тоня натурально вытаращила глаза, открыла рот и замахала руками. У нее выступили слезы.

— На! Закусывай! — Матвей Егорыч ухватил с тарелки огурец, и прямо, как есть, целиком, сунул его Антонине в рот. — Ясное дело, вы тут в городе всякую дрянь пьете. Вот! Натуральный продукт! Там тебе и градус, и вкус.

Судя по Тониному лицу, она с дедом была полностью согласна. Только в противоположном смысле. Особенно насчет вкуса.

Пока все ели солянку, я осторожно придвинулся к Андрюхе поближе.

— Слышишь. Скажи. Как там Наташка?

— Аааа…Что? Вспомнил теперь? — Братец закидывал ложку за ложкой, уминая так, что трещало за ушами. — Нормально Наташка. Даже хорошо, можно сказать. Техникум закончила, в Москву переехала. Училась на бухгалтера, а устроилась продавцом. Какой-то тут у вас имеется дюже необыкновенный гастроном. Вот в него.

— Почему необыкновенный? Да погоди жрать! Расскажи! — Я отодвинул тарелку братца в сторону. Он с тоской посмотрел ей вслед, но, наверное, понял, покоя ему не видать, пока не успокоит мое любопытство.

— Жорик…Не знаю. Удивительный, потому что вон, как крайний раз к родителям приезжала, настоящие деликатесы привезла. Колбаса, не колбаса, сыр, не сыр. Николаич сказал, даже икра была. Представь. Красная. Или черная…В общем, не помню. Правда, полгода уже не появлялась. Только письма пишет. Мол, все хорошо у нее.

Андрюха взял тарелку за край и потянул ее обратно.

— Адрес знаешь?

— Чей? — Удивился братец.

— Деда Мороза, блин. Наташкин, конечно. Или магазина этого.

— Слушай. — Андрюха отложил ложку, перестал жевать и посмотрел на меня серьезно. — Отстань от девки. Она в тот раз еле в себя пришла. Виду только не показывала особо. Но я знаю, как ей тяжко было. А ты опять собрался. Зачем? Вдруг опять какой-нибудь приступ и ты ее снова забудешь. Хватит издеваться. Она хорошая девка. Ей замуж надо. Семью. Детей. А от тебя одни проблемы Наташке. Так что, Жорик, и знал бы, не сказал. Понял?

— Понял, понял… — Я взял со стола кусок хлеба, плюхнул на него колбасу, сыр, и принялся молча жевать.

Нет, есть, конечно, правда в Андрюхиных словах. Есть. Я понятия не имею, сколько тут пробуду. А что потом? Однако Наташку хотелось увидеть очень сильно. Хотя бы увидеть. Со стороны.

— Ладно… А Серега как? — Это был еще один очень важный вопрос, который само собой, меня волновал.

— Серёга? Так он поступил куда-то. Уехал. То ли на север, то ли на юг. Точно не скажу, потому что никто не знает. Так еще после его отъезда, кто-то на Лиходеева накатал жалобу. Что он, мол, колхозное достояние перепродает. Деталей не знаю, но Дмитрий Алексеевич под суд пошёл. Наш Николаич неделю пил на радостях. Два баяна порвал. А больше с Серегой никто слишком близко и не общался. Мы виделись потом несколько раз. Но все как-то случайно. Тут ничего сказать не могу. Как в воду канул твой Серёга. И Алка вместе с ним. Представляешь? Записку родителям оставила, мол, все хорошо, уехала вместе с любимым. Жениться решили. А чего дома не женилось, не понятно. Ох, там мать с отцом ее боговали. Даже пытались Ефима Петровича подключить. А он сказал, все чинно-благородно. Она взрослая. Захотела уехать и уехала. Мол, состава преступления нет…Так, вроде, сказал. Да. Состава преступления. Слушай, Жорик, дай пожрать. Чего ты прилепился? Сидел два года тут, в Москве. Ни с кем не говорил, не общался. А теперь расскажи ему за пять минут всю жизнь.

— Ничего не изменилось…Тебе лишь бы пожрать…

Но от братца я отцепился.

Потом, когда все улеглись, позвал Тоню в кухню, чтоб расспросить еще ее.

Все оказалось, на самом деле, гораздо проще. Семен — несовершеннолетний. И после гибели родителей, от государства ему была положена пенсия по потере кормильца. Брата оставили при мне, оформив наше совместное проживание юридически. Благодаря все тем же товарищам отца. Мне уже стало интересно, что там за товарищи. И откуда такая забота о детях Милославского.

Ну, а потом, был еще клад. Тот самый, который мы нашли возле погоста.

Здесь, в СССР все, что находили, считалось народным и сдавалось в Госхран. Премия за находку была только 25 %. Кладом считались деньги или ценные предметы, появившиеся на свет до 1917 года, а предметы, относящиеся ко времени после 1917 года, считались уже находкой. Но те монеты, которые отрыли мы, оказались старой чеканки, гораздо более ранней, чем указанный период. Сумма, полученная нами на руки, вышла очень приличной. Тоня сказала, я положил ее на сберкнижку. Точные цифры ей были неизвестны, но вроде, Жорик говорил, что о будущем волноваться надо, но не сильно.

Кстати, про Тоню. После смерти родителей, квартиру у нас, само собой, забрали. Она была служебной. Но дали вот эту, в которой мы жили сейчас. Опять же, помогли добрые люди. Ясное дело, машина, личный водитель и все остальное, отменилось. А Тоня осталась. Сказала, мол, куда же ей идти. Она ведь лет пятнадцать с Милославскими.

Из старой квартиры Антонина успела забрать некоторые антикварные вещи и материны драгоценности.

— Ой, да что там, драгоценности… — Я вспомнил огромные, яркие, пластмассовые серьги, которые так любила носить Светланочка Сергеевна. — Бижутерия какая-нибудь.

— Эм…Да…Ты же не помнишь…Подожди.

Антонина поднялась из-за стола и исчезла в своей комнате. Андрюху и Матвея Егорыча мы положили спать вместе. Семен переместился ко мне. Это был наиболее логичный вариант.

Через пять минут она вернулась с небольшой шкатулкой, которая закрывалась на замочек. Открыла, и я охренел.

Там лежали брюлики. Причём такого качества, что у меня задёргался глаз. Серьги, колье, брошь. Несколько колец с камнями. Какая-то стрекоза. Тоже, наверное, брошь. Не знаю. И этого добра набито в шкатулку до самого верха.

— Тоня…Это че? — Сглотнул слюну, потому что она чуть не капнула на драгоценности, а потом поднял взгляд на домработницу.

— Георгий Аристархович, ладно у тебя провалы в памяти. Но ты же не разучился предметы угадывать. Украшения это. Твоей матери. Она сильно их любила. Покупала при каждой возможности. Тем более…

Тоня оглянулась на коридор, словно опасалась, что нас могут подслушать.

— Она же со Светланой дружила. А та, сам знаешь… — Тоня осеклась, глядя на моё бестолковое лицо. А оно в этот момент реально было бестолковое. Потому что, какая, на хрен, еще Светлана. Мне одной хватало выше крыши. У меня от этого имени теперь психологическая травма.

— Жорик…Ты не помнишь и это?

Я молча покачал головой.

— Это странно…Ты знаешь, Георгий, надо обязательно показаться врачу.

— Ага. Непременно. Чтоб меня психом объявили и Семена куда-нибудь в детский дом отправили. Нет, уж. Спасибо. Расскажи в двух словах.

В общем, из того, что мне поведала Тоня, я понял одно. Вернее, убедился в том, что итак прекрасно знал. Милославская была далеко не дура. Она сдружилась с женой министра МВД. Ту тоже звали Светлана. Не сказать, что наиближайшие подруги, но приятельствовали неплохо. Так вот эта дамочка активно собирала бриллианты по всем уголкам Москвы и не только. Через нее Светланочка Сергеевна при каждом случае приобретала драгоценности и для себя. Причем, глядя на шкатулку, которая передо мной стояла, точно могу сказать, что здесь, если перевести брюлики в денежный эквивалент, хватит на меня, Семена, наших детей, их детей, и даже можно в этот список включить Тоню, Андрюху, деда Мотю и еще половину Зеленух. Потому что, уж в чем, а в драгоценностях я разбираюсь. И мать, и сестра были повёрнуты на этой теме. Может, точную оценку не дам, все же не ювелир и не спец, но в шкатулке лежали драгоценности высочайшего качества, и, так подозреваю, некоторые как бы не исторической ценности.

— Тоня…А мы чего, это дома держим? — Спросил я у сидящей рядом женщины, а потом очень осторожно закрыл крышку.

— Так а где держать? Светлана Сергеевна всегда говорила, нельзя никому их показывать. Даже Аристарх Николаевич не знал. Только мне сказала. На всякий случай. Она ни разу не надела ни одно украшение на торжества, куда ходила с твоим отцом. И про своих приятельница говорила. Про Светлану и еще про одну…Ох, не помню имя. Мол, зря они так наглядно свое богатство демонстрируют. Могут возникнуть вопросы и к ним, и к мужьям. Ну, Щелокова, Светлага эта, она с Галиной Леонидовной близко дружит…

— С кем? — Переспросил я.

— Ну…С Галиной Леонидовной… Брежневой. Ты чего, Жорик. Не пугай меня. Этот факт не только всей Москве известен, а, наверное, в самых далеких республиках не является тайной. А уж по столице такие слухи ходят… — Тоня покачала головой, потом с волнением потрогала мой лоб. Будто от температуры можно потерять память. Умрешь.

— Ну, да…Ну, да…Брежнева. Как же. Просто не сразу расслышал отчество. Вот и не понял, о ком речь.

В общем, после разговора с Тоней я остался в полной уверености, голодная смерть и нищета нам с Семеном не грозят. А потом, лёжа в постели, сообразил. С хрена ли нам. Я сегодня здесь, а завтра меня нет. И что? Брюлики останутся у Милославских. Но они, вроде как, Семёну принадлежит. А с другой стороны, куда им столько? Короче, меня одолела алчность. И это при том, что я уж удивиться цацкам вообще не должен. Но, блин… Такие видел впервые.

Правда, когда проснулся, немного отпустило. Может, правда, бриллианты оказывают на людей влияние, если на них долго смотреть. Как кольцо всевластия. Вот прошла ночь и все. Мне уже не хочется раздербанить шкатулку между нами с Семёном.

Тоня накормила меня завтраком и я отправился в отдел.

Честно говоря, сильно надеялся, что моего наставника на месте не окажется. Но он оказался. А потом последовал этот странный разговор.

Более того, после беседы о родителях, причём выражение лица у Петра Николаевича было такое, будто он искренне интересуется моей жизнью, которая при любом раскладе вообще ему не всралась, он стал задавать еще более странные вопросы.

— Скажи, а вот Цинёв Георгий Карпович…Говорят, они с твоим отцом неплохо ладили.

Вот тут я понял, нужна срочная причина, по которой мне надо свалить. Очень срочная. Потому что вообще не знаю, о чем речь. А поэтому шанс вхерачиться в жир ногами сейчас нереально велик. Я даже приблизительно не понимаю, кто это такой. Скажу, мол, ладили. А если, нет? Или опровергну эту информацию, а они, может, кореша были. Аристарх и этот Цинёв-Хренёв.

— Ох, ты черт! — Я резко согнулся в три погибели и застонал.

— Что такое? — Петр Николаевич выскочил из-за стола и подбежал ко мне.

— Ой, подождите…Боль адская. Будто сразу отказали и печень и почки. И эта… Селезенка.

Мляха-муха… Ещё бы вспомнить, что, где находится. За какой бок держаться. За правый или левый. В итоге решил, просто оставаться в позе китайского иероглифа.

— Георгий, ну, ты чего? Скорую давай. Это же приступ очевидно какой-то. Может, аппендицит? — Опер либо действительно был взволнован, либо так хорошо притворялся. Но мне, честно говоря, глубоко наплевать. Надо просто быстрее свалить отсюда.

— Обейдусь без скорой. Родня вчера из деревни приехала. Мамина. Сами представляете, какие гостинцы привезли. Ну, не удержался. На ночь так натрескался. Да еще и выпили. Самогон. Там дед Мотя…