Джо: Занимаюсь? Если честно, ничем.

Мэри: Вы всегда так много пьете?

Джо: (тоном ученого) Не всегда. Только, когда я бодрствую. А каждую ночь я, знаете ли, по семь-восемь часов сплю.

Мэри: Как хорошо. Я хочу сказать, пить только, когда бодрствуешь.

Джо: (задумчиво) Да, это привилегия.

Мэри: А вам действительно нравится пить?

Джо: (уверенно) Так же, как мне нравится дышать.

Мэри: (красиво) Почему?

Джо: (драматично) Почему мне нравится пить? (Пауза.) Потому что я не люблю, когда меня обжуливают. Потому что я не люблю большую часть времени разгуливать мертвым и лишь изредка оживать. (Пауза.) Когда я не пью, я по уши запутываюсь во всякой ерунде, как и все остальные. Я становлюсь занятым. Делаю разные делишки. Разные мелкие, идиотские делишки по разным мелким, идиотским причинам. Наглые, эгоистичные, обыденные делишки. Я только их и делал. Зато теперь я ничего не делаю. Я все время просто живу. А потом ложусь спать. (Пауза).

Мэри: И хорошо спите?

Джо: (как нечто само собой разумеющееся) Разумеется.

Мэри: (тихо, почти с нежностью) А каковы ваши планы?

Джо: (громко, но тоже с нежностью) Планы? У меня нет никаких планов. Я просто просыпаюсь и встаю.

Мэри: (начинает все понимать) Ах, да. Да, конечно.

Дадли кидает в граммофон еще пятицентовик.

Джо: (задумчиво) Почему я пью? (Пауза, во время которой он размышляет над этим. Очевидно его размышления глубоки и сложны и из-за этого на его лице появляется очень комичное и наивное выражение.) На этот вопрос существует довольно сложный ответ. (Он абстрактно улыбается).

Мэри: О, я не имела в виду…

Джо: (быстро, галантно) Нет, нет, я настаиваю. Я знаю почему. Я просто подыскивал подходящие слова. Простые.

Мэри: Ей богу, это не так уж важно.

Джо: (серьезно) О, нет, это очень важно. (Как врач) Итак, почему я пью? (Как ученый) Нет. Почему вообще люди пьют? (Размышляет) В каждом дне двадцать четыре часа.

Мэри: (с грустью, но живо) Да, правильно.

Джо: Двадцать-четыре часа. Из этих двадцати-четырех, как минимум, двадцать-три с половиной — боже мой, я не знаю, почему — тусклы, мертвы, скучны, пусты и убийственны. Минуты на часах, а не время жизни. Не важно, кто вы и чем занимаетесь, двадцать-три с половиной часа из двадцати-четырех вы проводите в ожидании.

Мэри: В ожидании?

Джо: (жестикулируя, громко) И чем дольше мы ждем, тем меньше у нас есть, чего ждать.

Мэри: (внимательно, как примерная ученица Джо) О?

Джо: (продолжает) И это продолжается днями и неделями, и месяцами, и годами, и не успеваешь оглянуться, как понимаешь, что все эти годы были мертвы. Все минуты были мертвы. Вы сами были мертвы. И больше ждать нечего. Остается только отсчитывать минуты на часах. И они перестают быть временем твоей жизни. Они становятся просто минутами и идиотством. Прекрасным, светлым, умным идиотством. (Пауза.) Я ответил на ваш вопрос?

Мэри: (откровенно) Боюсь, что да. Спасибо. Вам не стоило так затруднять себя.

Джо: Мне это не составило никакого труда. (Пауза.) У вас есть дети?

Мэри: Да. Двое. Сын и дочь.

Джо: (в восторге) Как замечательно. Они похожи на вас?

Мэри: Да.

Джо: Тогда почему вам так грустно?

Мэри: Мне всегда было грустно. Но после замужества мне разрешили пить.

Джо: (с готовностью) Кого вы ждете?

Мэри: Никого.

Джо: (улыбаясь) И я никого.

Мэри: Моего мужа, разумеется.

Джо: Ах да.

Мэри: Он адвокат.

Джо: (встает, и облокачивается на стол) Мировой мужик. Он мне нравится. У меня к нему очень теплые чувства.

Мэри: (слушает) А у вас есть обязанности?

Джо: (громко) Одна и тысяча других. Должен сказать, я чувствую себя обязанным всем. Ко крайней мере всем, кого я знаю. И вот уже три года я пытаюсь понять, возможно ли жить так, как в моем представлении должен жить цивилизованный человек. Я хочу сказать, не причиняя боли другим.

Мэри: Вы — знаменитость?

Джо: Крупная. Совершенно неизвестен, но жутко знаменит. Хотите потанцевать?

Мэри: Давайте.

Джо: (громко) Простите. Я не танцую. Я не думал, что вы согласитесь.

Мэри: Если честно, я совсем не люблю танцевать.

Джо: (с гордостью. Как комментатор.) А я вообще на ногах не держусь.

Мэри: Вы хотите сказать, вы под мухой?

Джо: (улыбается) Нет. Я имел в виду вообще.

Мэри: (внимательно смотрит на него) Вы когда-нибудь бывали в Париже?

Джо: В 1929 и еще раз в 1934.

Мэри: В каком месяце в 1934?

Джо: Большую половину апреля, весь май и немножко в июне.

Мэри: В том году я была там в ноябре и в декабре.

Джо: Мы были там почти в одно и то же время. Вы были замужем?

Мэри: Обручена. (Какое-то мгновение они молчат и смотрят друг на друга. Тихо и с огромным обаянием.) Вы действительно влюблены в меня?

Джо: Да.

Мэри: Из-за шампанского?

Джо: Да. По крайней мере, частично. (Он садится).

Мэри: Если вы меня больше не увидите, вы будете очень несчастны?

Джо: Очень.

Мэри: (встает) Как это приятно. (Джо глубоко жаль, что она уходит. В сущности, он почти в панике, и когда он встает, его движения полны страшного горя и отчаяния.) Мне пора. Пожалуйста, не поднимайтесь. (Джо стоит и смотрит на нее с изумлением.) До свиданья.

Джо: (просто) До свиданья.

Женщина какое-то мгновение смотрит на него, потом поворачивается и уходит. Джо долго смотрит ей вслед. Как только он начинает медленно опускаться на стул, входит Мальчишка-газетчик и подходит к его столику.

Мальчишка-газетчик: Купите газету, мистер?

Джо: Сколько их у тебя?

Мальчишка-газетчик: Одиннадцать.

Джо покупает все газеты, просматривает кричащие заголовки и отшвыривает газеты в сторону.

Мальчишка-газетчик с изумлением смотрит на Джо. Потом подходит к Нику за стойкой.

Мальчишка-газетчик: (с тревогой) Эй, мистер, вы тут хозяин?

Ник: (просто, но многозначительно) Я хозяин.

Мальчишка-газетчик: Вам случайно не нужен отличный лирический тенор?

Ник: (почти про себя) Отличный лирический тенор? (Громко) А кто это?

Мальчишка-газетчик: (громко и с досадой) Я. Мне уже не подобает продавать газеты. И мне надоело вечно выкрикивать заголовки. Я хочу петь. Ведь вам нужен отличный лирический тенор?

Ник: А что в тебе лирического?

Мальчишка-газетчик: (тонким голосом, сбит с толку) Мой голос.

Ник: О. (Недолгая пауза, решает уступить) Ладно, тогда — пой!

Мальчишка-газетчик начинает петь быструю и красивую песню. Ник и Джо внимательно слушают: Ник с любопытством, Джо с изумлением и восторгом.

Ник: (громко) Ты ирландец?

Мальчишка-газетчик: (скоро, громко, слегка нетерпеливо отвечая на неуместный вопрос) Нет. Я грек. (Он заканчивает песню громче, чем начал ее).

Он драматично поворачивается к Нику, как певец водевиля, который ждет, что его зрители вот-вот зааплодируют. Ник внимательно разглядывает мальчика. Джо встает на ноги и наклоняется к мальчику и Нику.

Ник: Неплохо. Приходи через год, я еще раз тебя послушаю.

Мальчишка-газетчик: (в восторге) Честно?

Ник: Ага. Приходи седьмого ноября, 1940.

Мальчишка-газетчик: (таким радостным он ни разу в жизни не был, подбегает к Джо) Вы тоже слышали, мистер?

Джо: Да и это было великолепно. Откуда ты родом из Греции?

Мальчишка-газетчик: Из Салоники. Ух ты, мистер. Спасибо.

Джо: Не жди год. Приходи немного погодя с газетами. Ты отличный певец.

Мальчишка-газетчик: (в восторге) Ой, спасибо, мистер. Ну, всего. (Подбегает к Нику) Спасибо, мистер.