Помоги проекту - поделись книгой:
Судья предложил сторонам рассказать, как было дело, и представить каждому свои доказательства, чтобы он, обсудив эти данные, мог по справедливости решить спор. Первым говорил ответчик. Как человек, потрясенный и возмущенный до глубины души, он долго рассказывал о себе, напоминал о признанных гражданами своих выдающихся качествах, о доказанной любви к отечеству, о честной и строгой жизни, о военных подвигах, о величии отца своего и деда. Он хотел показать, что он, всеми уважаемый гражданин, не мог пойти на недобросовестность в таких пустяках, как это грязное дело, в которое его хотят запутать. Переходя потом к самому делу, он убеждал, что выполнил то поручение, которое было дано ему истцом, даже потрудился больше, чем от него требовалось: несколько раз, и притом на свой счет, он отправлялся для переговоров с сицилийскими купцами, до самозабвения хлопотал, отстаивая интересы своего кредитора, но влезть в души упрямых греков было не в его силах; да это и не входило в поручение. От него требовалась известная работа – он ее выполнил даже с излишком. «Если я не прав, – закончил речь Аквиллий, – то ты, судья, и вы, сограждане, укажите, как бы вы поступили на моем месте?»
Речь произвела впечатление. В толпе, окружавшей судилище, раздавались возгласы: «Аквиллий прав! Пусть Генуций платит!» Стал потом говорить Генуций. Видно было, что он волнуется: он сбивался, путался и возвращался все к одной и той же мысли. «Раз, – говорил он, – в договоре, который заключен был при свидетелях, стоящих здесь, Аквиллием взято было обязательство продать товар, то никакие другие услуги не могут заменить продажи и ответчик должен быть признан не выполнившим условия».
Судья стал задавать отдельные вопросы и тяжущимся и свидетелям, присутствовавшим при заключении договора, обращался за нужными справками к знатокам законов, приглашенным на этот суд. Долго тянулось разбирательство. Все были утомлены. Наступал вечер, а с заходом солнца полагалось прекратить суд и перенести его на другой срок. Но судья, наконец, нашел тот вопрос, который должен был решить дело. Он спросил у судившихся, было ли при заключении договора определено, по какой цене продавать шерсть. Генуций сказал, что это было так, и сослался на свидетелей, тоже подтвердивших это. «А какую цену предлагал ты, Аквиллий, купцам, которые отказались купить шерсть?» – обратился судья к ответчику. Аквиллий должен был сознаться, что хотел взять за шерсть значительно больше: он не мог скрыть этого, потому что налицо были здесь два перевозчика, присутствовавшее при неудавшейся сделке. Становилось ясно, что он хотел нажиться на порученной ему продаже, хотя он и пытался утверждать, что, набавляя цену, он заботился о выгоде заимодавца. Доказать это было невозможно. Судья признал иск ответчика недобросовестным и объявил, что он обязан в течение ближайших 30 дней уплатить истцу принадлежащее ему 2500 ассов и внести в казну 500 ассов штрафа, так как он проиграл дело.
В Сенате (280 г. до Р.Х.)
Не раз приходилось уже Марку Эмилию присутствовать на заседании сената. Но теперь он с особенным интересом торопился провожать туда своего отца, почтенного Квинта Эмилия Паппа. Сенаторские сыновья обычно следили за ходом прений в зале заседаний, столпившись у открытых дверей. С юности приучались сыновья знатных семей к сложному делу управления государством, слушая прения в самом, быть может, влиятельном учреждении Рима. По мере того как слабела власть консулов, росло значение сената. Вскоре он совсем себе присвоил власть в делах финансовых, в сношениях с иностранными державами, в религиозных вопросах. Консулы в своем управлении должны были непременно сообразоваться с решениями сената, сенат же подготовлял и доклады народному собранию; так выросла постепенно власть сената, его «авторитет», и он стал главным направителем политики римского народа; недаром говорилось во всех постановлениях «сенат и римский народ» – сенат стоял на первом месте.
Молодым юношам, которые собирались в маленькой комнатке у входа в зал заседаний, в будущем предстояло выступать с речами в самом зале – вот почему они с интересом следили за ходом прений, знакомясь с деловым красноречием и со многими обычаями сенатской практики: никогда не записывались эти обычаи, не было так называемого писаного устава: все передавалось изустно от далеких предков к потомкам. Сегодня же предстояло, думалось Марку Эмилию, сенату крупное дело, был, что называется, боевой день: сенат должен был выслушать мирные предложения посла, прибывшего от сильного и до сих пор победоносного врага, царя эпирского Пирра. Только вчера лишь вернулся Марк из поместья, куда ездил по поручению отца. За городом собрал он много страшных слухов об удивительном воителе, который неожиданно явился с Востока в Италию. Говорили о богатырской силе, с какой он сам рубился в первых рядах, но всего больше толковали о слонах, чудищах, которые как живые машины служили у него в войске. Громадного роста, с маленькими глазками и гибким крючком меж глаз, они страшно ревели, сильнее, чем несколько десятков труб; из маленьких башенок, стоявших у них на спинах, сыпались стрелы и копья. И не столько самое войско царя, добавляли рассказчики, сколько эти самые чудища были причиной того, что консул Публий Валерий Левин был разбит с большими потерями при Гераклее.
Вернувшись домой и поделившись с родными и знакомыми слышанными вестями, Марк Эмилий узнал о прибытии посла; мало того, узнал, что посол Кинеас побывал у них в доме, имел свидание с отцом, почтенным Квинтом Эмилием, и долго вел беседу, склоняя несловоохотливого сенатора постоять за мир и союз с царем Пирром. Предлагал и самому отцу Марка и его матери в знак будто бы приязни изящные вещицы из-за моря: золотой кубок с причудливой резьбой и хорошенькое металлическое зеркальце. Но ни отец, ни мать не взяли предложенных чужестранцем даров, а с достоинством сказали ему, что, когда правительство заключить мир, тогда и сами они станут относиться к царю с чувствами дружбы и уважения. Все это проносилось быстро в голове юноши, покамест он одевался, чтобы примкнуть к толпе клиентов, уже готовых сопровождать своего патрона. Медленно, не торопясь выступал Квинт Эмилий в своей тоге с широкой пурпуровой каймой, в особых сенаторских башмаках с особенной пряжкой в виде полумесяца. Еще вчера консул Тиберий Корунканий особым распоряжением объявил о заседании сената для обсуждения предложений царя Пирра. Случись что-либо весьма неожиданное и опасное для республики, консул мог бы послать прямо своих рассыльных по домам сенаторов с извещением о чрезвычайном заседании. Отовсюду шли по площади, видел Марк, кучки людей: сенаторы со своей свитой собирались согласно объявлению консула. Неисправным грозил штраф за неявку, но война с Пирром таким тяжелым бременем лежала на молодом Римском государстве, которое недавно лишь после кровавой и долгой борьбы справилось с воинственным соседом, самнитами, что никто из сенаторов не замедлил явиться на заседание.
Важно приветствуя друг друга, направлялись они в большой прямоугольный зал Гостилиевой курии, где с незапамятных времеп обыкновенно происходили заседания. Расторопные прислужники уже успели расставить скамейки и принести кресло из слоновой кости для председателя-консула. Между тем вошел в курию и сам консул в сопровождении целой толпы своих рассыльных, писцов и приставов. Он только что приносил жертву богам и получил хорошие предзнаменования. Спокойно вошел он в зал и занял приготовленное кресло. Сенаторов собралось уже около 300. Хотя никто из них не определил себе заранее, где будет сидеть, но теперь без толкотни, с спокойной уверенностью людей, привыкших рассуждать сообща и решать дела первой важности, они занимали скамейки, тянувшиеся параллельно двумя рядами вдоль всего зала и оставлявшие широкий проход посредине. Прямо против входа стояло на небольшом возвышении кресло консула из слоновой кости. Сенаторы продолжали чинно рассаживаться на скамьях: на первых местах сидели бывшие консулы, далее – бывшие преторы и так далее по порядку занимаемых ранее должностей. Собрались почти все, кто был занесен цензором в список. Цензор позаботился уже о том, чтобы не вписать тех, кто нарушил добрую славу и обычаи предков. Когда все утихло, консул в обычных выражениях, пожелав наперед счастья и благополучия римскому народу, доложил о приходе от царя Пирра посла с предложением мира и союза. Он затем вкратце сообщил, что посол просил разрешения сам говорить пред сенатом. Вслед за тем ввели посла с переводчиком: они стали в промежутке между первыми скамьями и креслом консула. Юноши, оставшиеся за дверями залы, столпились у входа и с любопытством заглядывали вовнутрь. Наш Марк успел протискаться в первый ряд. Напряженно дыша, чувствуя на себе тяжесть теснивших его приятелей, он весь превратился в слух и зрение. Вот посол повернулся к ним лицом и заговорил несколько дрожащим, но приятным старческим баритоном, делая по временам плавные красивые жесты рукой в такт словам. С виду это – высокий, благообразный старик с небольшой белой как снег бородой. Речь его льется плавно и быстро. Глаза сверкают. Но переводчик монотонным деревянным тенором переводит греческую речь на латинский язык. Посол советует не продолжать губительной войны, предлагает от имени царя Пирра отпустить без выкупа всех пленников, обещает вооруженную помощь против соседей, враждебных римскому народу, и требует лишь освобождения греческих городов и независимости сабельских союзников царя. Он долго и много говорил о силе и опытности царских воинов, о многочисленных подкреплениях, которые идут на помощь к Пирру, убеждал не искушать напрасно изменчивого военного счастья, описывал выгоды и счастье прочного мира, а также оборонительного и наступательного союза, предлагаемого царем Пирром. В заключение посол напал неожиданно для слушателей на самих тарентинцев, выразил свое сочувствие римлянам, которые от них потерпели, но тут же указал, что тарентинцев и так уже покарала грозная Немезида – они и сами достаточно потерпели от войны: много их погибло в бою, потому что царь Пирр не позволил им бражничать, а зачислил в войско всех способных носить оружие и заставил сражаться с римлянами. И так римское оскорбление смыто уже кровью врагов, согласно обещанию римских послов, оскорбленных буйными гражданами Тарента. Стоит ли после этого, хотя римляне и потерпели поражение, продолжать войну? Спокойно, видел Марк, как и всегда, сидели сенаторы, слушая речь изворотливого грека. Но вот посол кончил и выведен был из зала вместе с переводчиком. Тиберий Корунканий недаром славился как искусный законовед и знаток старых обычаев. Согласно принятому обычаю он стал собирать мнения сенаторов. Первым был спрошен по заведенному порядку тот, кто стоял первым в цензорском списке и носил название первого сенатора. Он высказался за мир. Легкое движение произошло в толпе юношей: кто-то из молодых Клавдиев, стремительно расталкивая толпу, выбрался наружу и скоро исчез из виду. После этого Тиберий Корунканий стал по порядку опрашивать и прочих сенаторов. Каждый вставал и кратко или пространно высказывал свое мнение; иногда оратор далеко уклонялся в сторону от обсуждаемого вопроса. Но так же невозмутимо сидел на своем месте консул, не перебивая и не останавливая оратора, и спокойно слушали сенаторы. Были и такие, которые, не высказываясь, вставали со своих мест и молча переходили к оратору и садились с ним рядом, показывая таким образом, что разделяют его мнение. Время шло, уже длинные тени стали падать на площадь, солнце стало склоняться к закату, когда Марк Эмилий с удивлением увидел, что, по-видимому, за мир стоит большинство. Видно, устали римские землевладельцы от кровавых войн и хотели передохнуть. Невольно тут закралось в душу Марка Эмилия подозрение: вспомнилось ему, что хитрый грек назойливо предлагал богатые подарки его отцу и матери. Немного голосов требовали решительного продолжения войны, и в их числе был отец Марка Эмилия, Квинт Эмилий, знаменитый ветеран Маний Курий Дентат, но голоса их звучали одиноко, и лишь небольшая кучка друзей окружала их. Но вдруг Марк, ожидавший, что консул скоро закроет заседание, почувствовал сильное движение за своей спиной; он едва успел посторониться: рабы на носилках несли старика Аппия Клавдия, знаменитого своими победами, триумфами, но в особенности своими постройками и сооружениями. Современники никак не могли разобрать при его стремительных проектах, за кого он стоит – за старую ли власть патрициев или за городскую бедноту. Знал Марк Эмилий, что многие считали его политику неразумной, отказывались понимать ее и в насмешку называли Аппия Клавдия «слепым». Под старость он, разбитый параличом, в самом деле ослеп и редко являлся в сенат. Но теперь, очевидно, внук его не выдержал, догадался Марк Эмилий, и сообщил старику, что происходит в сенате. Навстречу носилкам двинулись сыновья и зятья, подхватили больного старика под руки и почти на руках внесли в зал заседания. Воцарилась глубокая тишина. И когда Тиберий Корунканий произнес свое обычное обращение: «Говори, Аппий Клавдий», старик хриплым и резким голосом начал упрекать сенаторов за то, что они, всегда ранее привыкшие ходить по прямой дороге, ныне избрали кривой путь. Вконец они уничтожают и губят славу сената и римского народа. Жалеет он, Аппий Клавдий, что не оглох в придачу к своей слепоте: не пришлось бы ему тогда слышать постыдные слова и решения. Кого боятся они? Если раньше кичливо говорили, что не струсят и самого Александра, когда он явится в Италию, то теперь не пристало страшиться жалкого врага, Пирра. И войско его – сброд из тех народов, которые всегда подчинялись Македонии, и сам он – лишь всегдашний слуга одного из телохранителей Александра Македонского. Ползал он раньше у ног своего господина, а теперь бродит по Италии, не столько ради помощи Таренту, сколько ради своего спасения: много у него злых врагов на родине, в Греции. И этот несчастный предводитель разбойничьей шайки имеет дерзость обещать римскому сенату и народу владычество над всей Италией с тем войском, которое не могло помочь ему удержать за собой одну Македонию! Мир с таким человеком не только не выгоден, а крайне опасен. Союзники его набросятся тотчас на Рим, как только увидят, что Пирру удалось без труда запугать римский сенат и народ. Они смеяться будут над римлянами…
Словно огнем, жгло каждое слово слепого старика молодого Марка Эмилия. Он с жадностью вслушивался в его слова, мысленно повторял их и мог потом наизусть произнести врезавшуюся глубоко в память простую, но складную речь. Не раз потом пересказывал он ее детям, а в старости и внукам, чтобы показать, как гордились их предки своей родиной и стояли за нее. Кончил Аппий Клавдий. Тотчас Тиберий Корунканий изложил высказанные мнения – они сводились к двум: или продолжать войну, или заключить мир. Но едва произнес он обычное «кто стоит за первое, переходите сюда, кто за второе – туда», как громадное большинство сенаторов, громко стуча башмаками, дружно перешли в ту сторону, где полулежал Аппий Клавдий, поддерживаемый своими сыновьями и зятьями. «Эта сторона кажется большей», – произнес невозмутимо консул, и тем самым был решен вопрос о войне. «Нисколько не задерживаем мы вас, отцы сенаторы», – услышал Марк Эмилий обычные слова, означавшие, что заседание закрывается. В сильном возбуждении возвращался он домой, и ему казалось, что победа неминуемо будет теперь на стороне родного города. А в сенате консул с двумя сенаторами составлял сенатский приговор по обычной форме: «В консульство Тиберия Корункания и Публия Валерия Левина консул Тиберий Корунканий совещался с сенатом такого-то дня и месяца на комиции. При записи присутствовали сенаторы такие-то. А что консул доложил, о том постановили, что, когда царь Пирр очистит пределы Италии, может он тогда, если пожелает, договориться об оборонительном и наступательном союзе; но пока будет стоять с оружием в руках, сенат и римский народ намерены воевать с ним до последних сил…» Внизу находилась буква С (censuere, «постановили») в знак того, что не было возражений со стороны народных трибунов, которые присутствовали тоже на заседании. Вскоре состоялось после этого народное собрание, которое утвердило сенатское решение.
А Кинеас уже вечером того дня, когда состоялось заседание сената, получил приказание выехать из Рима и, уложив подарки, которые так и не пришлось раздарить римским сенаторам, спешил вернуться к своему господину. С нетерпением дожидался его возвращения Пирр и сам вышел навстречу к своему лучшему советнику из богато убранной палатки. Одного взгляда на грустное лицо Кинеаса достаточно было царю, чтобы догадаться о неудаче посольства. «Что же, опять вмешались в дело крикуны-демагоги?» – с гневом крикнул он Кинеасу. – «Нет, царь, – возразил хмуро грек, – этот сенат скорее я мог бы назвать собранием царей». И тут он поведал подробно изумленному царю, какого заседания был он участником, как спокойно и с достоинством слушали его сенаторы, рассказал о том, что узнал о конце заседания от других, о слепом больном старике, горячая речь которого смешала все его хитроумные расчеты. Раздраженно ходил Пирр взад и вперед, придумывая новый план, чтобы сокрушить спокойного, стойкого врага. Кинеас же продолжал докладывать о том, что видел в Риме и сумел разведать во время переговоров. Призадумался Пирр, когда услышал, что римляне собрали уже новую армию, что число римлян, способных носить оружие, превышает действующие армии в несколько раз. «Боюсь, – закончил Кинеас свой рассказ, – как бы нам не пришлось сражаться с новой Лернейской гидрой»… Ничего не сказал на это Пирр: грозно нахмурившись, стоял он, смотря в темную даль, словно стараясь проникнуть взором в неизвестное будущее.
В купеческой республике Карфагене
Из многочисленных финикийских колоний, которыми усеяны были берега и острова Средиземного моря, ни одна не достигла такого могущества и процветания, как Карфаген (так римляне переиначили семитическое слово «Карфшадасшаф» – «новый город», Новгород). В течение ряда веков, до рокового столкновения с римлянами в III ст. до Р.Х., Карфаген стоял на своем северном выступе Африки властелином всей западной половины Средиземноморья.
Расположенный около устья реки Баграда, протекающей по плодороднейшей долине Северной Африки, на полуостровке, замыкающем тихий и глубокий Тунисский залив с его прекрасными гаванями, финикийский «Новгород» достиг необычайного богатства. Еще в IV–V вв. доходы его сравнивались с доходами великого Персидского царства. Они извлекались главным образом из крупной морской торговли, которую карфагенские купцы и предприниматели вели не только на западе, но и на востоке: их большие корабли можно было встретить на всех концах тогдашнего «света» со всевозможными товарами – от испанского серебра, северноморского янтаря, итальянского вина до черных африканских рабов, аравийских пряностей и карфагенских бумагопрядильных изделий.
Но и эта «всесветная» торговля и другие невероятно выгодные предприятия с давних пор были в руках нескольких богатых домов, объединявшихся иногда в компании. С такими крупными «фирмами» не могли тягаться люди даже и с средним достатком. И в Карфагене, подобно тому как и в других больших торговых городах, очень рано образовалась резкая противоположность между тесной группой несметных богачей и неимущим большинством граждан. Естественно, что и всеми делами в Карфагене заправляли эти богатые купцы и хозяева больших предприятий. Они жили и держались как своего рода владетельные князья, от которых так или иначе зависели простые люди. Особенно сильны стали они с тех пор, как в V в. до Р.Х. завоевана была вся плодородная область реки Баграда, и туземное население ливийцев сделалось подданным Карфагена. Земли эти разошлись по рукам все тех же крупных богачей, которые устроили на них свои огромные имения, необыкновенно доходные и славившиеся образцовыми порядками. Работали на них прежние хозяева, ливийцы, ставшие крепостными новых владельцев.
Все более грандиозные богатства скоплялись в обладании отдельных, особенно удачливых купеческих домов, все исключительнее становилось их положение в Карфагене. Но вместе с тем между ними усиливалось и соперничество, росло недоверие их друг к другу. И большие купцы и предприниматели зорко следили друг за другом. Поэтому и все управление городом и государством, бывшее в их руках, они устроили так, что и советы и отдельные начальники поставлены были как бы наблюдать друг за другом и сдерживать друг друга.
Каждый год переизбирали двоих главных начальников – «судий» (шофтим) и совет старост. Считалось, что в выборах участвует весь народ, все граждане, но на самом деле простонародье только приветствовало тех лиц, которые назначены были заранее богатыми заправилами. Последние соблюдали очереди между собой в занятии высших должностей. Но «судии», хотя и были председателями совета старост, в то же время сами были подчинены надзору совета, а этот совет в своих распоряжениях и решениях был связан волей другого особого совета – «ста и четырех», которые могли привлечь к ответственности и судий, и старост. «Сто и четыре» – исключительно представители самых крупных и влиятельных фамилий. Они тайно наблюдали за всеми должностными лицами, чтобы никто не действовал против их выгод и интересов, а в то же время зорко следили и друг за другом, чтобы никто из их круга не мог выдвинуться, стать выше остальных и захватить верховную власть в свои руки. Боялись и пускаться в новые, смелые предприятия, которые могли нарушить старую налаженную жизнь и грозить не только разорением, но и уменьшением доходов. Карфагеняне никогда не любили воевать: у них не было даже и войска из граждан. И в тех случаях, когда, несмотря на все усилия уладить дело путем переговоров, война оказывалась все-таки неизбежной, Карфаген поднимал и вооружал подданных ливийцев, стягивал отряды полудиких мавров, нумидийцев и других племен, кочевавших по северному берегу Африки вплоть до Гибралтара и принужденных признавать себя подчиненными «союзниками» богатого города. Но главные военные силы составлялись из наемников с разных концов тогдашнего света: греков, египтян, негров, италийцев – не исключая и римлян, выходцев из Малой Азии, с островов Средиземного моря, даже галлов. Все эти чужестранцы нанимались воевать целыми готовыми отрядами со своими начальниками, и только главные командиры да несколько офицеров назначались из карфагенян. Но купцы-правители Карфагена и здесь оставались осторожными: они даже и неизбежный поход снаряжали не сами, а предпочитали все хлопоты, расходы по найму войск и ведение войны поручить кому-нибудь одному из своей среды, на его полный риск. Однако и за таким отважным генералом карфагенские правители не переставали следить во все время похода через своих уполномоченных. И в случае неудачи командира привлекали к суду и обыкновенно сурово расправлялись с ним.
До III в. карфагенское правительство больших коммерсантов сравнительно легко и спокойно поддерживало свое господствующее положение в западной части Средиземного моря. Давнишние соперники Карфагена в этих странах, греки, постепенно становились все слабее. И долго не удававшиеся усилия карфагенян стать твердой ногой на острове Сицилии в III ст. до Р.Х. наконец увенчались успехом. Обладание этим островом было заветной мечтой карфагенских купцов, потому что с него можно было держать в подчинении и всю Италию, а в то же время вход в Западное море оказывался исключительно в их руках. Благодаря поддержке, оказанной давнишним союзником, Римом, Карфагену удалось вытеснить греков из всех важнейших городов Сицилии и сделаться полным ее господином. Но торжество Карфагена совпало по времени с быстрым ростом и усилением Рима. Как раз в эти годы римляне довершали подчинение Италии и с завоеванием греческих городов на южном ее конце вплотную придвигались к Сицилии. И если карфагеняне пытались с этого острова овладеть важнейшим из южноитальянских городов – Тарентом, то и римляне должны были стремиться утвердить свою власть на Сицилии. Недавние союзники превращались в соперников. Начались уже военные столкновения между ними. Открыто войны долгое время не решалась объявить ни та, ни другая сторона. В Карфагене большинство правивших купеческих домов, как всегда, упорно не хотело брать на себя новой борьбы с усилившимся Римом, боясь убытков и издержек и полагая, что отношения с ним возможно еще уладить мирным путем.
Опускалась ночь над Карфагеном. Стихал дневной шум большого торгового города. Пустели обе бойкие гавани, закрывались навесы лавок и меняльных контор, складывались разноцветные паруса торговых судов. Замолкнул скрип огромных колес, доставлявших воду в верхние этажи больших домов. Вышли на перекрестки улиц ночные сторожа и встали на своих постах, похожие на бронзовые изваяния. В носилках с пурпурными занавесками, на плечах негров, разъехались по своим дворцам именитые купцы-заправилы из своего клуба, называвшегося сисситами, старинного здания из пальмовых стволов, где весь день они обсуждали свои личные и государственные дела. В надвигавшемся душном сумраке, напоенном испарениями моря и раскалившихся за день камней, тускло замигали зажигавшиеся в домах огни. Поднималась луна над неподвижным туманным заливом – и при ее бледном свете словно преображался город. Все принимало новые очертания: словно еще выше поднялись к небу грозные городские стены и их четырехугольные башни. Как крылья огромных летучих мышей, серели длинные рыболовные сети и паруса, растянутые на ночь для просушки в Малькве, квартале моряков и красилыциков. В самом городе, словно вымытые, белели под луной высокие кубы домов с плоскими крышами на черном фоне деревьев, а над ними вздымались высоты кремля – Бирсы – с его семиугольными медноглавыми храмами. и, как застывшие темные великаны, сторожили их пирамидальные кипарисы.
Из «нового квартала», Магара, утопавшего в рощах и садах, где расположены были дворцы и владения крупнейших богачей, тихо, словно крадучись, поползли одинокие фигуры. То члены совета старост направлялись на свое ночное заседание в храм Молоха. Туда же должны были прийти и оба судии. Это значило, что случилось нечто чрезвычайное, пришло важное и тревожное известие. Для обсуждения его совет обыкновенно собирался ночью и тайно, чтобы ничто не могло ему помешать.
Уже перед вечером карфагенские заправилы узнали о новой значительной неудаче, постигшей их флот и войско на Сицилии.
На этот 264 год туда был отправлен военным командиром Ганнон, которому правительство поручило охранять интересы Карфагена, но не давать римлянам повода к открытию настоящих военных действий. И вот стало известно, что римский командир Аппий Клавдий, подойдя к Мессане, выманил коварно Ганнона с его войском и принудил его, растерявшегося, сдать этот важный город без боя. Такая весть ошеломила карфагенских заправил. Совету старост было поручено обсудить дело немедленно – в ближайшую ночь.
Хмурые, растерянные пробирались важные сановники в уединенный храм Молоха, проходили по выложенному каменными плитами двору, где дремали ручные львы, и скрывались внутри восьмиугольного здания. Там их встречали чинные рабы с длинными факелами в руках. В колебавшемся свете видны были нарочно сделанные в одеждах советников прорехи – в знак печали; у некоторых на длинные бороды надеты были траурные лиловые чехлы, подвязанные шнурками к ушам.
Входили в сводчатую залу, в глубине которой на высоком каменном помосте помещался большой жертвенник с медными рогами по углам, а дальше – огромная железная статуя Молоха, с распростертыми крыльями, закрывавшими стену, с длинными, опущенными до земли, руками и с головой быка. Вдоль остальных стен тянулись скамьи из черного дерева и ряды бронзовых светильников. Посреди зала составлены были крест-накрест четыре кресла из слоновой кости для четырех главных жрецов, садившихся спиной к спине. Накидывая на головы концы плащей, размещались советники по черным скамьям. Судия подошел к главному светильнику, мерцавшему перед жертвенником, бросил в пламя ладану и вскрикнул отрывисто. И по этому сигналу все присутствующее, и старосты и жрецы, запели хором славословие богам. Закончив, сидели недвижно и молча, выдерживая положенное время.
Потом заговорил судия, как председатель собрания. И сейчас же все стали двигаться; загорелись глаза, зазмеились улыбки, зашелестел шепот. Судия изложил дело, как донесли прибывшие из Сицилии уполномоченные; но в выражениях он не стеснялся, он сгущал краски, не скрывая того, что беда, постигшая Карфаген, ему кажется очень тяжкой. Он горячился все более, уже не говорил, а кричал, бросал страшные проклятия и угрозы, и многие выражали ему сочувствие, раскачиваясь на своих сиденьях и ударяя рукой в правое бедро в знак скорби и гнева. В исступлении судия закончил свою речь призывом «по божьим заповедям и отцовским уставам» предать изменника Ганнона самой жестокой казни – распять его, а Риму, нарушившему договоры и клятвы, действующему обманом, объявить войну.
Против первого предложения не возражал никто: сурово и беспощадно расправлялись с неудачливыми командирами и деды и прадеды; так же обязаны теперь поступить и они с Ганноном, безразлично, виноват ли он, что был подкуплен врагами, или пал просто жертвой своей оплошности.
– Смерть изменнику! Пусть народ бросит его на растерзание голодным собакам! Содрать с него кожу! Зарыть его живым в землю, как падаль! – слышались яростные голоса.
– Мужи и старейшины Карфагенские! – закричал снова судия, махая красным плащом, чтоб заставить себя слушать. И когда крики стихли, он сказал: – Ганнон обманул нас: он продался Риму, забыл богов и клятвы – ему смерть и проклятье. Но обманул нас и Рим: он кощунственно растоптал нашу дружбу, нарушил договоры. Неужели мы будем спокойно сидеть в своих домах, за каменными стенами; неужели Карфаген проглотит оскорбление и не накажет этих северных варваров? Или, может быть, он будет трусливо ждать, чтобы они пришли сюда и, заковав нас всех, отвезли бы ворочать жернова в Субурре и давить виноград на Латинских холмах? Если так, то погиб Карфаген! Шакалы будут укрываться в его храмах и орлы кричать над его развалинами!
Отдельные голоса одобряли слова судии, но нерешительно. Взоры обращались к группе сидевших перед высокой дверью с фиолетовой занавесью. Это были самые крупные богачи и воротилы. Обвешанные ожерельями и бусами, в браслетах и золотых поясах, накрашенные и обсыпанные золотою пудрой, они были похожи на идолов, стоявших на площадях города. Им не по душе было то, что говорил судья. Предпринимать войну против такого сильного врага, как Рим, значило бы жертвовать и своими богатствами и спокойствием. Один из этих именитых купцов, бывший правитель области, коротенький толстяк с выпученными желтыми глазами, поднялся и, стараясь сдерживать волнение, принялся путано доказывать, что за обман Риму следует платить обманом, а не расходовать попусту средства карфагенского народа, добытые тяжелым и честным трудом.
– И без того, – говорил он, – Карфаген беднеет: добыча пурпура иссякает, жемчуг попадается только мелкий, ароматов еле хватает для храмов. А исправление храмов, починки городских мостовых, новые машины для рудников, коралловые ловы – все это еще предстоит оплатить. Где же достать денег на снаряжение новых кораблей, на наем большого войска?
– Не хотим войны! Не допустим разорения Карфагена! – поддакивали его сторонники.
– Ну, так пусть приходят италийские шакалы! – закричал судия. – Пусть берут все ваши корабли, ваши поместья, ваши мягкие постели, ваших рабов. И будете вы валяться в пыли и рвать на себе одежды!
– А, ты тоже зовешь римлян! – вопили богачи. – Ты хочешь гибели республики… хочешь сделаться царем, поднять народ против нас!
Вскакивали, роняя скамьи и светильники, напирали на судию, стоявшего около жертвенника. Но его окружили его единомышленники. Их было больше. Стояли друг против друга, грозили, проклинали, готовые ринуться в драку. Жрецы с протянутыми кверху руками стали между враждующими.
Было ясно, какое решение победило. Шатаясь от ярости и отчаяния, богачи пошли вон из храма. Молча, с опущенными головами, садились они на белых мулов, приведенных для них рабами. А восторжествовавшие судия и его сторонники провожали их смехом, свистом и поздравляли с войной, которую назавтра одобрит и весь народ.
Ганнибал, сын Гисгона, вышел из своего дворца, чтобы в последний раз обойти свои владения, проститься с своими богатствами и сделать окончательные распоряжения. Завтра он должен двинуться во главе карфагенского войска к Сицилии. Двести новых галер с высокими кормами и изогнутыми позолоченными носами стояли в круглой военной гавани, готовые к отплытию.
Риму была объявлена война. Совет и народ провозгласили Ганнибала главнокомандующим – и такое доверие сограждан наполняли его гордой радостью: ему мерещились будущие победы над римлянами и выгоды, которые ожидают его. Но все-таки ему было жаль бросить, вероятно, на долгое время свое огромное хозяйство, которое с такими усилиями он только что довел до блестящего состояния. Ему завидовали самые крупные богачи в Карфагене. Оставить все богатства, сады, заводы, виноградники, мастерские на наемных или подневольных управляющих и приказчиков было тяжело для оборотистого хозяина и предпринимателя.
Ганнибал вышел из дворца и невольно оглянулся на это великолепное здание из нумидийского мрамора с желтыми жилками. Широкая лестница черного дерева, украшенная по бокам кормами боевых лодок, вела к красным дверям с пересекавшими их черными крестами. Окна всех четырех этажей дворца блестели медными решетками и позолоченными ставнями.
– Пусть умножаются богатства твоего дома, как песок морской, Око Ваала! – раздался сладкий голос из бесконечной кипарисной аллеи, шедшей от дворца.
Ганнибал обернулся и увидел своего главного управляющего, смиренно наклонившегося с кадильницей в руке. Он ждал хозяина, чтобы сопровождать его по его владениям перед разлукой. За ним на почтительном расстоянии стояли прочие надсмотрщики и приказчики.
– В кладовые! – скомандовал Ганнибал.
И, сопровождаемый челядью, он двинулся по аллее к видневшемуся в конце ее низкому круглому зданию. При его приближении рабы распахнули тяжелые двери, и Ганнибал вошел в среднюю круглую залу, из которой во все стороны шли коридоры в боковые малые комнаты. Хозяин оглядывал богатства, размещенные здесь в образцовом порядке: стопы медных листов, серебряные слитки, упакованные полосы железа, мехи с золотым песком, целые букеты страусовых перьев, висевшие по стенам, ящики с слоновыми клыками. Потом чинно и торжественно обходили прочие кладовые. В одной из них хранились деньги. Груды золотых, серебряных, медных монет лежали на столах и на полках. Длинные мешки из прочной бегемотовой кожи с деньгами же стояли на полу. Кроме карфагенских монет, были здесь и ассирийские – тоненькие, как ногти, и толстые латинские плитки, и греческие золотые шарики с Эгины. Отдельные комнаты предназначены были для хранения жемчуга, янтаря, а в особом помещении, в которое попадали таинственным подземным ходом, спрятаны были драгоценные камни. Они сверкали и переливались при свете факелов, сложенные в золотых чашах, на блюдах, подвешенных к потолку, в длинных деревянных коробках. Тут же к стенам прислонены были чрезвычайной величины золотые щиты, огромные серебряные сосуды: в таком виде сплавляли добычу из рудников, чтобы ее нельзя было расхитить. Осмотрев внимательно драгоценности, Ганнибал подозвал заведующего морскими поездками и спросил, где сундуки с сапфирами и изумрудами, которые приобретены были на Востоке. Оказалось, что корабли, только что вернувшиеся из далекой экспедиция, не успели разгрузиться – они еще стоят в гавани, и на них, кроме драгоценностей, находятся огромный запас ладана и пятьсот невольниц, захваченных в Эгейском море.
Направившись к выходу, Ганнибал обратился к управляющему караванами, одетому в темный балахон с белым башлыком на голове. Скрестив на груди руки и наклонив голову, высокий старик молча выслушивал приказания господина. Кроме большой сухопутной экспедиции, которая должна была через неделю двинуться в Индию за павлинами и пряностями, Ганнибал велел снарядить другой караван в Эфиопию с накопившимся запасом цветных тканей.
Вышли на воздух, миновали кухни и пекарни, окруженные смоковницами, пересекли платановую рощу и через виноградники по дорожкам, усыпанным черным песком с коралловой пылью, приблизились к веренице одинаковых каменных зданий. Это были мастерские, в которых работали частью невольники, частью – наемные рабочие. Изделия, изготовленные здесь, грузились на корабли и развозились для продажи в различные страны. Ганнибал заходил в каждую, смотрел, как оружейники выковывают мечи, как выписанная из Египта партия рабочих лощит раковинами папирус, как портные вышивают плащи, как стучат своими челноками ткачи. Но особенно дорожил он и гордился своей фабрикой благовоний, потому что его мастера знали секреты, которым тщетно старались подражать у других богачей. В «ароматной» было душно и стоял пар. В тумане виднелись голые люди, месившие тесто, рубившие травы и коренья, разгребавшие уголья, переливавшие масла и бальзамы, – и было похоже на улей, в котором суетятся и копошатся пчелы. Вынырнувший из мглы надсмотрщик поднес хозяину на янтарной ложке для пробы того необыкновенного бальзама, который умели готовить только у Ганнибала. Хозяин, немного подогрев его над угольями, капнул с ложки себе на одежду и ждал, появится или нет сизое пятно – признак подделки. Пятна не получилось, и Ганнибал, поощрив мастеров кивком головы, вышел из мастерской, где от удушливого запаха у него стала кружиться голова.
Он сказал, что ему не придется побывать в парке слонов, но он надеется, что управляющий не нарушит клятвы беречь этих любимцев солнца, носивших на себе его великих предков.
– А за каждого павшего без меня слона, – прибавил он, – я казню одного из твоих сыновей!
Быстрыми шагами двинулся Ганнибал к огромной мельнице. Здесь тяжелые порфировые жернова вертелись в облаках пыли. Рабы приводили их в движение, напирая грудью и руками на брусья, а другие тянули за ремни. Глаза их налились кровью, они хрипло дышали; ремни натерли им под мышками гнойные язвы. Звякали оковы на ногах. А рты были закрыты намордниками, чтобы они не могли есть муки. При появлении хозяина работа закипела сильнее. Усталые рабы напрягали усилия, многие падали от утомления; через них шагали следующие, не обращая внимания. Ганнибал нахмурился и подозвал начальника рабов. Этот важный человек в красном платье и с золотыми кольцами в ушах, умиленно приседая, приблизился к господину.
– Ты перестарался! – сказал ему Ганнибал. – Они у тебя передохнут, как мухи! Чему же тебя учили в Сиракузах, в школе рабов? Хороших рабов следует беречь, как самых умных домашних животных. Помни мой завет: старье все продай, а купишь молодых каппадокийцев и негров. Избегай галлов: они все пьяницы, и критян: все воры и лгуны. Старайся, чтобы быстрее плодились. Не калечь их в наказание, потому что это убыточно. А с этих сними сейчас же намордники!
Приказание Ганнибала было исполнено, и рабы, забывая все, кинулись на муку. Уткнувшись лицами в ароматную массу, пожирали ее.
Выйдя с мельницы, господин сказал, что устал. Он присел на камне и подозвал съехавшихся в Карфаген управляющих его больших имений, расположенных в разных областях, железных и серебряных рудников, квартирных домов в столице. Они по очереди становились перед ним и, как ученики, вызубрившие урок, монотонно рассказывали. А Ганнибал внимательно слушал эти рассказы о далеких, прекрасных имениях с проточными канавами в пальмовых рощах, с необъятными виноградниками, садами оливковых деревьев, табунами орингских лошадей, стадами таорминских быков с искусственно завитыми рогами, овец, зашитых в кожи для сбережения шерсти. И привычной рукой он прикидывал на поданных ему счетах – трех нитках с нанизанными на них золотыми, серебряными и роговыми шариками. А управляющие, держа перед глазами полотняные свитки с записями, докладывали дальше о птичьих дворах, парках для дичи, рыбных садках и о тех доходах с них, которых следует ожидать. Потом переходили к описанию работ на глиняных и стеклянных заводах, в больших ткацких мастерских с огромными партиями рабов и заканчивали сведениями о землях, сдававшихся в аренду. Ганнибал слушал, пощелкивал золотыми и серебряными шариками счетов и думал о том, что бы еще доходное завести в своих благоустроенных имениях. Соображал он, что почти все его владения прилегают к большим дорогам и что если выстроить на удачных местах постоялые дворы, то они могут принести, пожалуй, выгоды не меньшие, чем отдаваемые внаем большие его дома в Карфагене. И на лице завтрашнего грозного военачальника заиграла хитрая улыбка оборотистого кулака-купца.
А в 260 году уже пришла в Карфаген страшная весть. Большой его флот, шедший от сицилийского Панорма под командой Ганнибала, столкнулся около Мильского мыса с новым, только что построенным римским флотом. Завязался бой, и римляне, применяя впервые изобретенные ими абордажные мосты, уничтожили почти все карфагенские корабли, а адмиральский корабль захватили и увели с собой.
Растерянные, в подавленном недоумении, толклись весь день карфагеняне на площадях и перекрестках улиц. Налетевшая беда сблизила богачей и простой народ. Не слышно было ни споров, ни обычных взаимных упреков, ни криков ярости против разбитого командира. И поздно вечером, когда город погрузился в сумрак и серый туман навис над морем, бледные и безмолвные расходились они по домам, но не зажигали обычных огней и не спали в эту темную душную ночь, ожидая, какое решение вынесет совет старост, обсуждавший дело на этот раз под председательством верховного жреца бога Молоха. Наутро узнали все грозный приговор совета: несчастие постигло Карфаген за то, что он в этом году кощунственно забыл совершить в свое время жертвоприношение самому Молоху, первому из трех главных божеств, могучему властелину всех людей. Его огненная ярость требует для утоления своего живых людей. Бог-пожиратель разгневан теперь, и насытить его может лишь чрезвычайное всесожжение.
Тихо было в Карфагене в то утро. Люди в черных облачениях пошли по домам, входили, как тени, и молча забирали детей. Но никто не плакал, никто не противился.
В храме Молоха спешно разбирали стену, чтобы вынуть оттуда огромную статую свирепого божества. Священные рабы перевозили ее на главную площадь. Идол двигался спиною вперед; страшная бычачья его голова была выше домов. Пустынны были улицы, так как не дозволено было простым смертным смотреть на эту церемонно. Только жрецы изо всех храмов выходили навстречу и выносили своих малых Молохов, двойников Величайшего. Они присоединялись к процессии, и малые Молохи как бы сливались с своим началом. Молох небесных пространств, Молох чистых горных вершин, Молохи ливийский, халдейский и т. д. двигались за богом богов, по направлению к большой площади. Сюда сходился и народ: богатые купцы с высокими жезлами, старосты в своих золотых обручах на головах, чиновники, судохозяева, подрядчики, матросы, ремесленники. В безмолвии ожидали приближения процессии. И когда над домами ближайшей улицы показалась страшная голова быка, народ расступился и очистил середину площади. Жрецы Молоха в черных одеждах, украшенных алмазами, бледные и серьезные, устроили круг из решеток, чтобы удерживать толпу. В этом круге поместили грозного идола. У подножия его зажгли костер из кедров и лавров, и пламя лизало его, достигая его длинных крыльев. Пришли жрецы в ярко-красных ризах – служители бога огня Молоха – и привели толпу обреченных в жертву детей. Дети с головами закутаны были в черные покрывала и, сбитые в кучу около идола, похожи были на стадо беззащитных овец. Еще тише стало на площади: все замерли в тоскливом ожидании бесповоротного…
Верховный жрец, просовывая левую руку под покрывала детей, быстро вырывал у каждого по пряди волос с головы и бросал в костер. Заглушая детский плач, красные жрецы громко запели славословие Молоху: «Слава тебе, Солнце, повелитель обоих поясов, самозарождающееся начало всего! Отец и мать! Отец и Сын! Богиня и бог!» Грянула музыка, наполняя площадь ревом, визгом, свистом и звоном. Священные рабы открыли семь заслонок, расположенных одна над другой в медном туловище огромной статуи. В самое верхнее жерло насыпали муки, в следующее пустили голубей и так далее. Только нижнее отверстие оставили пустым.
Замолкла оглушительная музыка. И в наступившей вновь тишине все ждали, кто решится первый на страшную жертву: первая жертва должна была быть добровольной. Чтобы побудить народ, жрецы достали длинные иглы и стали колоть ими свои изможденные лица. Около ограды ничком лежали совершенно нагие люди – это были особые, посвятившие себя Молоху, «самоистязатели». Они отвечали на призыв жрецов исступленными движениями: они вскакивали, прыгали и снова падали на землю, тоже кололи себя иглами, царапали себя ножами, стонали и хохотали, бились в судорогах и истекали кровью. Эти страдания во имя Молоха заражали и других. К ограде подходили граждане и бросали в жертвенное пламя кольца, ожерелья, браслеты… Расталкивая толпу, ринулся к идолу человек с ребенком в руках. Он бросил его на протянутый к земле, длинные руки истукана – и, не оглядываясь, дико понесся назад, в толпу, и исчез в ней. А жрецы потянули цепи, которыми руки Молоха приводились в движение. Руки поднялись до нижнего жерла – и ребенок исчез внутри идола.
Вслед за тем жрецы приступили к страшному делу. Одного за другим обреченных в жертву детей бросали на пожирание свирепому божеству. Руки идола сгибались и разгибались все быстрее. Десятки, сотни детей уже исчезли в раскаленном нутре Молоха. Вопли и стоны толпы смешивались с неустанным ревом инструментов. Многие люди, обезумев от ужаса, уже не разбирали ничего: кружились, выкликая хвалы Молоху, ползали вокруг идола, кидались друг на друга с ножами, резались в честь и в утоление великого свирепого бога Молоха…
И только к ночи, когда над городом собрались тучи и полил дождь, карфагеняне стали уходить с площади.
Римлянин на войне
Широкоплечий крестьянин Валерий работал у себя в саду, когда с улицы послышались говор и шум, которые все усиливались и усиливались. Валерий встревожился, прислушался и вскоре ясно различил голос старосты, созывавшего сельчан выслушать важное сообщение. Отряхнувши одежду, Валерий быстро прошел чрез прохладный дом и вышел на широкую улицу. Его односельчане уже собирались на зеленом лугу у реки. По дороге один из его соседей сообщил ему, что от консулов из Рима получен приказ о наборе.
Понемногу на лугу собралась вся деревня, и тогда посланец консула начал читать эдикт, который гласил, что через два дня все римские граждане в возрасте от 17 до 46 лет должны явиться в Рим для набора легионов. Легионы нужны, как возвещал эдикт, для защиты северной границы государства от нашествия галльских племен.
С неудовольствием выслушали крестьяне приказ: им надоели частые наборы. Всех больше не по себе было Валерию: он недавно похоронил отца, а теперь приходилось бросать мать совсем одну… Медленно пошел он домой. Крестьяне тоже начали расходиться, оживленно обсуждая приказ консула, а эдикт повезли читать в другие деревни.
На следующий день, т. е. накануне набора, вечером, Валерий со своими односельчанами выходил из родной деревни по дороге к Риму, рассчитывая к утру попасть туда. Еще до рассвета были они у ворот города. По всем дорогам и улицам спешили новобранцы по направлению к Капитолию: из ближних и дальних деревень шли крестьяне в грубых одеждах, с мозолистыми руками и заросшими лицами. Позевывая, нехотя, пожимаясь от утренней свежести, пробирались среди крестьян городские жители: купцы, ремесленники…
Ночные тени заметно побледнели, когда Валерий со своими спутниками взошел на скалистый Капитолийский холм и попал на площадь. Здесь уже развевалось белое консульское знамя (в знак того, что объявлен набор) и колыхались народные волны; отдельными массами по трибам (волостям) располагался народ. С одной стороны площади собрались по своим четырем трибам горожане, с другой – видны были серые ряды сельских жителей, тоже разделившихся на трибы.
Лишь только брызнули первые лучи восходящего солнца, как показался консул, чтобы начать трудное и сложное дело набора. Молодые люди из сенаторского и всаднического сословия сопровождали его: то были кандидаты в военные трибуны (так назывались старшие офицеры легионов, которых выбирали только из сенаторских и всаднических семейств). По знаку консула заколыхались ряды первой трибы; гуськом, по одному, стали проходить ее члены мимо консула и кандидатов: каждый из проходивших внимательно рассматривал кандидатов и громко выкрикивал имя того, кого желал видеть своим начальником; помощники консула вели счет голосам. За первою городскою трибой двинулась вторая, потом третья, четвертая; за городскими трибами пошли сельские. Так продолжалось, пока не прошли все 35 триб и не были выбраны 24 (на каждый легион – по 6 человек) военных трибуна.
Вновь выбранным военачальникам приходилось руководить набором. По их приказу стали делиться на небольшие группы по четыре человека; в каждую группу отделяли людей одинакового роста, силы, способности, уменья. Потом военные трибуны по жребию распределяли новобранцев этих групп по 4 легионам. Так продолжалось, пока 5200 человек не были набраны в каждый легион. Валерий попал в первый легион консула Эмилия.
Оставалось еще принять присягу. Делалось это скоро и просто: из числа солдат вызывался один из заслуженных, человек со счастливым именем, какой-нибудь Сальвий, Валерий, Статор[9]; его заставляли произносить слова клятвы, все же остальные солдаты только повторяли по очереди: «Клянусь в том же!» (idem in me). Этим заканчивался первый день набора.
Честь и счастье произнести слова клятвы в своем легионе выпала на долю Валерия. Только к вечеру, усталый, мог он двинуться домой. Его отпустили, как и других, всего на несколько дней, устроить домашние дела. В назначенный консулом срок он снова должен был явиться на Капитолий.
Незаметно в хлопотах и думах прошел срок отпуска домой, и Валерий должен был снова уходить из родной деревни.
Консулы между тем рассылали по всей Италии строгий приказ союзникам набрать легионы в помощь римлянам. (Союзнические войска набирались так же, как и римские.) Консулам приходилось еще позаботиться о снаряжении легиона: они должны были приготовить оружие, провиант и прочее.
Второй день набора начинался делением набранных легионеров на 4 отряда: легковооруженных, гастатов, принципов и триариев. Самых молодых и самых бедных зачисляли в отряд легковооруженных, остальных распределяли в три других отряда: из них помоложе – в гастаты, людей цветущего возраста – в принципы, а самых пожилых, закаленных в бою, – в число триариев. Валерий, как один из пожилых и храбрых воинов, попал в число триариев.
Второй задачей дня был выбор второстепенных начальников легиона: 60 центурионов (унтер-офицеров, командовавших манипулой-ротой) и 60 знаменосцев. Сами военные трибуны выбирали старших 30 центурионов, а этим предоставлялось право выбрать себе помощников, т. е. 30 младших центурионов и двух дюжих солдат в знаменосцы. В центурионы попадали самые смелые и отважные люди, отличавшиеся душевной твердостью и спокойным мужеством, чтобы они могли показывать пример солдатам: не кидались без нужды на врага, не начинали сражения раньше времени, умели бы выдержать натиск побеждающего противника и остаться на месте до последнего издыхания. Такие именно люди были необходимы в командиры отдельных манипул (рот), так как манипулы, составляя части легиона, были весьма подвижны и самостоятельны в сражении; нередко им давалась даже особая задача для самостоятельного выполнения.
Центурион 5‑й манипулы триариев, друг и товарищ Валерия, выбрал его себе в помощники за храбрость и самообладание.
Оставалось последнее в наборе: разделить каждый из 3 отрядов на 15 частей, т. е. манипул; это делалось консулами и трибунами совместно. Только теперь консулы назначали день и указывали место за Римом (вооруженные войска в Рим не допускались), куда должны были явиться легионеры за получением оружия и провианта.
Так закончился набор. Результаты набора для Валерия были хороши; ему удалось попасть в младшие центурионы. Одно только беспокоило его и тревожило: это то, что приходилось бросать старуху-мать и хозяйство на произвол судьбы.
На холме у реки раскинулся лагерь римских легионов. Зубцы Апеннин синей линией поднимались вдали. Цветущая равнина с оливковыми рощами, с разбросанными по извивам реки поселками лежала перед лагерем. Его насыпные валы, устланные дерном, были укреплены забором из толстых кольев. Вокруг всего длинного четырехугольного лагеря перед валом зиял черный ров. Четверо ворот с башнями и подъемными мостами вели внутрь лагеря. У тех ворот, который смотрели на реку, стояла стража: отряд легионеров, опираясь на копья, поставив к ноге щиты.
И днем и ночью сторожили римляне свой лагерь – ночью, конечно, больше, чем днем, – у каждых ворот полагался целый отряд стражи, на валах тоже стояли часовые. Так охраняли лагерь и в военное, и в мирное время. Особые пикеты всадников проверяли обыкновенно исправность стражи и часовых и доносили об этом начальству. За малейшую неисправность на посту наказывали очень строго, например разжалованием; за нерадение, а в особенности за сон на посту, выводили за вал лагеря и избивали палками и камнями.
Было утро. Только что первая дневная стража сменила последнюю ночную[10], как за валом заиграл рожок и с грохотом опустился мост башни… Из лагеря выступила центурия во главе со своим начальником Валерием; начальство посылало его за провиантом в соседнюю римскую колонию.
Сильно изменился Валерий за это время: он обрился, на голове у него появился шлем с красными перьями, на боку – меч, он сделался стройнее, легче в своих движениях. За ним шли правильными рядами, поддерживая левой рукою щит, а в правой имея копье, его солдаты.
За отрядом двигались вьючные животные: ослы, быки, под охраною и наблюдением легковооруженных.
Путь центурии лежал по берегу реки, мимо оливковой рощи, к видневшейся вдали военной колонии. Вот показались вдали тростниковые крыши деревни.
Центурия вступила в деревню, и трубач возвестил населению о ее приходе. На улицах появились крестьяне; женщины вышли на пороги своих жилищ; шумною толпой высыпали ребятишки поглазеть на солдат. Ребятишки в особенности с интересом наблюдали, как колыхались во время ходьбы перья на шлемах легионеров, как блестели на солнце их копья и щиты. Все казалось им великолепным в вооружении солдат: и тяжелые шлемы с тремя перьями на гребне, и мечи в деревянных ножнах с затейливыми рукоятками; так и тянуло их подойти и потрогать медные шишки посреди продолговатых щитов и железные полосы по краям.
Поделиться книгой: