Помоги проекту - поделись книгой:
Из того, как молился римлянин богам, как приносил он им жертвы, мы видим, что римлянин исполнял как бы договор, заключенный между ним и его богами. И как мелочен этот договор! Все в нем определено самым точным образом, каждая буква его должна быть выполнена, и если это достигнуто, то и бог должен быть милостив, он должен услышать молящегося, так как он нарушил бы тогда сам договор между ним и римлянами.
Такова религия небольшой римской общины. Но Рим растет. Все дальше и дальше простирает он свою власть. Тесна становится ему равнина Лациума; он стремится выйти за ее пределы. Чем больше расширяются римские владения, чем ближе приходится римлянам сталкиваться с другими народами, тем сильнее изменяется их религия. Новым богам начинают поклоняться в Риме. Часто римлянин и у себя дома призывал бога или богиню, не называя их по имени. Из этого ясно, что римлянин в данном случае рассуждал так: «Я должен призвать бога, чтобы он помог мне, но я не знаю имени бога, который ведает это дело. Бог такой есть, его не может не быть, ведь все ведают отдельные боги. Нужно призвать этого бога. Я и призову его, не называя имени, а скажу: “Бог или богиня, к тебе я обращаюсь и назову то дело, в котором нужна мне помощь бога”». Следовательно, римлянин признавал, что есть и другие боги, которых он только случайно не знает. Бывало даже, что римские жрецы просто придумывали нового бога с новым именем, когда не знали, кому же в данном случае молиться.
Не отрицали римляне, что и у их соседей есть боги, которые заслуживают поклонения. Они только раньше не сталкивались с ними, им не нужна была помощь этих богов. Но, раз она понадобилась, римляне обращались к ним. Мы знаем, что во время войны римляне часто призывали богов неприятелей. Осаждают римляне город. Он сильно укреплен. Осажденные заперлись в городе за неприступными стенами, и все усилия римлян сломить их сопротивление напрасны. Осада затягивается. Тогда совершается особый обряд (evocatio), римляне вызывают богов осажденного города и молят перейти на их сторону. Римляне взывают к божеству осажденного города: «Бог ли, богиня ли, в чьей опеке состоит народ и город, вас я прошу, вам я поклоняюсь, у вас я молю, чтобы вы оставили народ этот и город, покинули их урочища, ограды, святыни и стены, отделились от них и навели на этот город страх, ужас, забвение и, свободные, пришли в Рим ко мне и моим; чтобы наши урочища, ограды, святыни и стены были вам приятнее и предпочтительнее, чтобы вы стали покровителями мне, народу римскому и воинам моим так, чтобы мы это знали и чувствовали; если вы это сделаете, я даю обет построить вам храм и учредить в честь вас игры»[5]. Но вот город взят, и боги его становятся богами Рима.
Конечно, особенно легко включают римляне в число своих богов богов латинян как родственного им племени. Рим давно уже один из сильнейших членов Латинского союза, и недалеко то время, когда союзу придется признать над собой власть Рима. К этому времени относится и включение в число римских богов богини Дианы – покровительницы всего Латинского союза. Когда же был взят город латинян Тускулум, в Риме стали поклоняться Кастору и Поллуксу – покровителям этого города. Появляются в Риме новые боги и благодаря сношениям с соседними народами, особенно с этрусками. У них заимствовали римляне богиню Минерву – покровительницу ремесел, а из города Вей получили и богиню-царицу, назвав ее Юноной.
Но особенно важно, что под влиянием этрусков и даже под их руководством строится в Риме первый храм Юпитера, Юноны и Минервы. С этого времени храм Юпитера на Капитолии делается главной святыней Рима. Сам же Юпитер становится богом-покровителем жизни государства, он хранит Рим, заботится о росте его могущества, дает счастье римскому оружию, он хранитель законов, правды и данного слова. Клятва именем Юпитера – самая священная клятва.
С этого времени стали римляне делать статуи своих богов, которые раньше не имели определенного облика и никогда не изображались. И в этом первыми учителями римлян были этруски. Они сделали из терракоты статую Юпитера с молниями в руках для Капитолийского храма. Появились в Риме изображения и целого ряда других богов и богинь: Юноны, Минервы, двуликого Януса, Сатурна, Марса и других. Конечно, эти изображения вначале были грубы; но когда в Риме усилилось влияние греков, тогда и статуи римских богов стали изящнее, возвышеннее. Один за другим строятся и храмы: богу Сатурну, Кастору и Поллуксу, Диане и другим богам. Пышнее становятся жертвоприношения римлян, их игры и религиозные процессии.
Наряду с влиянием соседей Рима все сильнее становится влияние Греции. Это влияние идет главным образом из греческой колонии Кум. Рим рано стал получать хлеб из богатых Кум и из греческих колоний юга Италии. Торговля с Кумами была особенно оживленна. Завязывались все более тесные сношения. Из Кум, по всем вероятиям, принесены были в Рим и знаменитые Сивиллины книги – сборник древних оракулов. Римляне окружили легендами время появления книг Сивиллы в Риме и отнесли его к древнейшим временам Рима. Вот что говорит римская легенда о том, как попали эти книги в Рим: однажды к римскому царю Тарквинию Гордому (Тарквинию Приску?) пришла старая женщина и предложила ему купить девять книг с изречениями. Она просила за них громадную сумму денег. Но Тарквиний колебался их купить. Тогда женщина сожгла три книги и предложила купить оставшиеся шесть. Ее спросили, сколько она хочет получить за них. Женщина назвала прежнюю сумму. Тарквиний был удивлен, он не мог понять, почему так дорого стоят эти книги. Но женщина, не говоря ни слова, сожгла еще три книги, а на вопрос, что же стоят три оставшиеся, опять потребовала за них ту же цену, что и за девять. Тогда только понял Тарквиний, что книги бесценны, и купил их. Это и были Сивиллины книги. В римской религии книги эти имели громадное значение. С ними справлялись всякий раз, когда случалось какое-нибудь бедствие или боги посылали зловещее знамение. В них искали ответа, как умилостивить разгневанных богов.
По всем вероятиям, почти одновременно с Сивиллиными книгами стали в Риме поклоняться и Аполлону, первому греческому богу в Риме. Какое-нибудь большое бедствие заставило римлян ввести Аполлона в число своих богов. Ему поклонялись вначале как богу-врачу, исцелявшему от болезней. Сейчас же вслед за Аполлоном римляне стали поклоняться богу Дионису и богиням Деметре и Коре. Они назвали этих греческих богинь и бога римскими именами Цереры, Либеры и Либера. Предание о введении культа этих богов говорит, что в Риме был страшный голод вследствие неурожая и плохого подвоза хлеба из Кум. Римляне обратились к Сивиллиным книгам, и по указанию в них решено было построить храм этим богам, которых особенно чтили в Кумах. Вскоре построен был храм еще богу – покровителю торговли Меркурию, т. е. греческому Гермесу. Римские купцы считали, что они находятся под особым покровительством Меркурия, и день основания его храма стал праздником всех римских купцов. Стали римляне поклоняться и богу моря Нептуну (греческий Посейдон), богу Эскулапу (греческий Асклепий) и другим иноземным богам.
Все эти боги, хотя и стали богами Римского государства, но все же стояли отдельно от исконных богов Рима. Новым богам поклонялись не так, как старым римским. Поклонялись им и приносили жертвы по особому греческому обряду. И жрецы у них были свои особые, с децемвирами во главе. Римские жрецы – понтифики, фламины и другие, избиравшиеся из числа патрициев, – не участвовали в культе новых пришлых богов. Вообще пришлые боги были в значительной степени богами плебеев, которые могли быть жрецами этих богов. Патриции, не допускавшие в число жрецов старых римских богов плебеев, предоставили плебеям быть жрецами богов-пришельцев. Это было не опасно для патрициев, ведь новые боги не влияли на государственные дела Рима. Плебеи же охотно становились жрецами богов-пришельцев, они видели в этих богах противовес старым патрицианским богам Рима. Плебейские эдилы хранили даже весь свой архив и плебейскую казну в храме Цереры (Деметры). Простой народ привлекали эти боги, близкие к людям, доступные, сильнее действующие на душу, чем старые боги Рима. Привлекали и церемонии, совершавшиеся в честь этих богов. Среди церемоний особенно интересны лектистернии и суппликации.
Лектистернии совершались следующим образом. В каждом храме новых богов находилось особое ложе. В определенный день, преимущественно в день основания храма, на это ложе клалось изображение бога, а перед ним на небольшом столе ставились принесенные жертвы, получалась как бы трапеза бога. Когда же Рим постигало какое-нибудь бедствие, например моровая язва, то устраивались лектистернии нескольким богам. Изображения богов в роскошных одеяниях клались на богато убранные ложа. Пред ними ставились столы с жертвами; возжигались куренья. Это был пир богов. Пиром этим старались римляне смягчить их гнев.
Суппликации же были особые благодарственные, но чаще умилостивительные церемонии. В них принимал участие весь народ из города и окрестностей, мужчины, женщины, дети, и не только граждане Рима, но даже вольноотпущенники и чужеземцы. Под предводительством децемвиров шли все, увенчанные лавром и с лавровыми ветвями в руках, прежде всего к храму Аполлона, а затем к храмам и других богов. Все храмы в день суппликаций открыты. В них приносят в жертву богам вино и куренья. Молящиеся простираются ниц пред богами, целуют их колени и руки. Женщины с распущенными волосами, на коленях, простирают к богам руки. Все молят их, полные смирения, о милости.
Мы видим, как сильно изменилась религия Рима прежде под влиянием его ближайших соседей, а затем греков. Много новых черт внесено в нее. Боги Рима изменились, появились и новые боги. Но религия Рима продолжала изменяться и дальше. Эти изменения шли рука об руку с ростом Рима. Чем больше расширял Рим свои владения, чем больше народов должно было признать власть Вечного города, чем дальше знакомились римляне с Востоком, покоряли там одну страну за другой, тем больше новых черт вносилось в религию Рима, тем чаще встречаем мы среди исконных богов Рима богов чужеземных, а среди них – часто и таких, которые, казалось, должны были быть совершенно чуждыми римлянам.
Патриции и плебеи в старом Риме
Это было около 400 года до P.X. Был базарный день, и в Рим из окрестных деревень съехались по своим нуждам крестьяне; иные из них приехали на больших четырехколесных ломовых телегах, тяжело нагруженных хлебом и овощами; другие – на легких двуколках, на которых были поставлены небольшие кадочки с маслом, кувшины с молоком или сосуды с вином. Все эти продукты своего земледелия и скотоводства крестьяне привезли в Рим затем, чтобы обменять их на нужные им городские изделия: оружие, плуги, кувшины и горшки для хранения вина и масла, башмаки, которые бы выдержали долгие переходы во время походов, и проч.; многим из них нужно было, кроме того, еще и выкрасить и вывалять в городе домотканую шерстяную материю. Хотя римские крестьяне предпочитали тогда большую часть того, что им было нужно, изготовлять у себя в деревне своими силами, но обойтись совершенно без городских предметов им было уже и тогда трудно; за этими предметами им приходилось обращаться к городским ремесленникам – медникам, горшечникам, башмачникам, валяльщикам и красильщикам.
Бойко шла торговля на городском рынке; за проданное вино или хлеб городские жители отвешивали крестьянам в больших кусках медь (тогда еще не было чеканенной монеты и медь оценивалась по весу) и тут же обменивали эти грубые куски меди на нужные им городские изделия. Покупки крестьян были не сложны. Еще утром торг был окончен, и они собирались уже обратно; обыкновенно они посещали город не надолго и торопились поскорее вернуться к себе в деревню; хоть обратный путь их был и недолог (владения римлян в то время были еще очень невелики и самые отдаленные местности, подчиненные Риму, отстояли от него не далее как на 40–50 верст), но римские крестьяне были домовитыми хозяевами и боялись надолго оставлять свой дом без присмотра. На своих маленьких земельных участках они сеяли не только полбу, которая была самым распространенным злаком в те времена, но и усердно разводили стручковые плоды, овощи и виноград; кое-где они разводили маслины и смоковницы. С необыкновенным трудолюбием вспахивали по нескольку раз плугом свои земли и считали поле готовым к засеву не раньше, чем бороздки от плуга ложились так близко друг от друга, что поле не нужно было даже и боронить. В самом бедном римском хозяйстве было много домашней птицы (особенно гусей); почти у всех римских крестьян были лошадь, осел или мул для перевозки тяжестей, были пара быков для плуговой упряжки и одна или две коровы. За всем этим был нужен хозяйский глаз, и потому-то римские крестьяне не любили надолго уезжать из дома.
Впрочем, на этот раз многие из крестьян изменили своему обычному стремлению вернуться поскорее домой. Уже с утра они узнали, что на римском форуме по постановлению сената вывешено объявление, которым возвещалось, что через 17 дней в Риме состоится народное собрание по центуриям и что на нем будет решаться вопрос об объявлении войны этрусскому городу Веи. В обычное время крестьяне не особенно интересовались государственными делами и предоставляли их решать сенату и более богатым людям; но вопрос о войне близко касался их интересов: война означала длинный поход и долгое отсутствие из дома; от удачной войны можно было получить новые земельные наделы и поживиться от захваченной у врагов добычи. Война с этрусками особенно волновала римских крестьян; это был сильный, богатый и торговый народ, граничивший с Римом с севера, а Веи – один из самых больших и укрепленных городов в этрусской земле; уже 100 лет у римлян шли с этрусками войны, которые то прерывались на некоторое время, то снова возобновлялись. Было время, когда этруски были даже сильнее Рима; при последних римских царях они подчинили себе римлян; но Рим давно уже сбросил с себя власть этрусков и теперь решил сам перейти в наступление против них. Из всех этрусских городов римляне чаще всего сталкивались с Веями; этот город лежал совсем близко от Рима, всего в 11/2 часах ходьбы от него: вейенты делали постоянные грабительские нападения на римские земли, и крестьяне не раз на себе самих испытали, как опасно близкое соседство этого воинственного города. Поэтому предстоящее объявление вейентам решительной войны не могло не интересовать их. Они знали, что на римском форуме иногда произносились речи о тех вопросах, которые затем разрешались на народных собраниях, и во всяком случае бывали толки о разных крупных событиях; туда крестьяне и отправились теперь небольшой кучкой.
Но, попав на форум, они сразу почувствовали себя там одинокими и затерянными. Площадь далеко не была полна народом, потому что общественная жизнь в Риме тогда была еще слабо развита; на площади крестьяне чувствовали себя чужими людьми. Прежде всего они натолкнулись на ремесленников, стоявших отдельной от других группой. В Древнем Риме их было довольно много, и уже с давних времен там существовало целых 8 ремесленных цехов: медники, плотники, валяльщики, красильщики, горшечники, башмачники, золотых дел мастера и музыканты. Крестьяне знали, что от них они не услышат ничего нового, и прошли мимо них. Действительно, ремесленники говорили о ценах на товары, об ожидаемых заказах и о ближайшей ярмарке – одним словом, о своих хозяйственных делах; сразу было видно, что военные и политические дела их мало занимают. Это было вполне понятно. По законам, приписываемым царю Сервию Туллию, большинство ремесленников не имели права принимать участие ни в военной службе, ни в центуриатных собраниях, решавших дела о войне и мире; только медники, плотники и некоторые музыканты были записаны в небольшом числе и в войско, и в центуриатные собрания. Но там они играли самую ничтожную роль (они составляли только 4 центурии из 193), и с их желаниями никто не считался; а, кроме того, война им не могла ничего дать, так как, живя в городе, они и не стремились получить земельные наделы. Поэтому-то они и не интересовались военными делами.
Зато большое оживление крестьяне заметили в кучке зажиточных плебеев, стоявших посреди площади и о чем-то горячо говоривших. Как и крестьяне, они приехали в Рим только утром или накануне на неуклюжих телегах и повозках, которыми они сами правили. Это были тоже деревенские жители, но их земельные владения были больше крестьянских: скупкой земли у соседей им удалось приобрести маленькие имения в 20–25 десятин. Конечно, это было небольшое богатство: в наше время их не сочли бы даже и за зажиточных людей. Большинство из них жили еще чисто по-крестьянски, в маленьких домиках, под одной кровлей со своими немногочисленными рабами; они сами еще участвовали в полевых работах, сами взрывали землю мотыгою на своем огороде, работая бок о бок со своими рабами. Но, не чувствуя нужды и обладая даже некоторыми излишками, они были свободнее в распоряжении своим временем и могли чаще, чем простые крестьяне, отлучаться в город. Поэтому-то они и больше понимали в государственных делах; из них выбирались кандидаты на доступные в то время для плебеев должности (военных и народных трибунов, эдилов); некоторые из них занимали даже место сенаторов. Но к самым влиятельным должностям – консулов и цензоров – их еще не допускали; даже и в сенате им было предоставлено право только молчаливого голосования; говорить речи и вступать в прения с другими сенаторами они не могли там. Поэтому они относились враждебно к патрициям и, несмотря на свою зажиточность, чувствовали себя ближе к крестьянам, чем к знати. К тому же их было тогда еще мало, и без поддержки крестьян они ничего не могли бы сделать. Теперь они живо обсуждали вопрос о предстоящей войне с Вейями, и крестьяне направились было к ним.
Но их внимание отвлекла небольшая кучка людей, стоявших в углу площади и спокойно смотревших на толпившийся на ней люд. Привычный взгляд римлянина сразу узнал в них знатных людей – патрициев, хотя с первого взгляда они и мало отличались от других граждан, стоявших на площади; одеты они были почти в такие же домотканые туники и короткие тоги, как и остальные римляне. Их руки носили следы мозолей от физической работы, их лица загрубели от жгучих лучей солнца. В Риме их считали богатыми, но их богатства были немногим больше богатств зажиточных плебеев, исчислялись всего в несколько десятков десятин земли с прибавкой небольшого количества денег, нажитых на торговле.
Но на римском форуме эти невзыскательно одетые, с загорелыми лицами и с мозолистыми руками люди держали себя свободно и независимо. Похожие во всем остальном на крестьян, они не были похожи на них своею спокойной и уверенной манерой держаться. Сразу видно было, что для них политика – привычное дело и что на народной площади, где шли постоянные толки о государственных делах, они чувствовали себя как дома. Действительно, большинство из них имели постоянный городские квартиры и часто и подолгу проживали в городе. Многих из них привлекали в Рим и торговые дела, которыми они занимались помимо сельского хозяйства; а главное, эти знатные люди издавна привыкли руководить Римом и занимать главнейшие должности в государстве.
Гордо, с презрительной усмешкой на спокойных лицах, смотрели патриции на робкие фигуры крестьян. «Смотри-ка, Люций, – сказал один из них, пожилой человек с важным лицом, стоявшему рядом с ним патрицию, – вон пришли деревенские мужики; видно, хотят узнать, не будет ли им какой поживы от войны. С тех пор как мы захватили земли ардейцев[6] и на них поселили несколько сот наших крестьян, они только и ждут от всякой войны, что новых земельных наделов; разбаловали мы их очень…» – «Твоя правда, Гней, – отвечал другой патриций, – только сами мы виноваты в том, что распустили их. Прежде сидели они себе спокойно по своим деревням и не рассуждали много, когда их посылали на войну; а теперь, с тех пор как мы пустили их в народные собрания да позволили им выбирать себе трибунов для защиты, они и подняли нос: теперь они хотят, чтобы им и большие наделы давали из завоеванных земель, и чтобы жалование за походы платили, и даже чтобы на высшие должности выбирали. А мы, вместо того чтобы обуздать их, только боимся их да уступаем им. Скоро они нам совсем на шею сядут».
«Не уступать им, друг Люций, – сказал первый римлянин, – нам нельзя, ведь если им станет уже чересчур плохо жить на наших землях, они уйдут от нас, поселятся где-нибудь в другом месте и положат основание другому городу; вспомни-ка, что было при наших отцах… А ведь из крестьян состоит наше войско, и без них нам не сладить ни с вольсками, ни с эквами, ни с этрусками. А если правду говорить, то дела наши совсем не плохи: пока и власть, и лучшие земельные участки еще в наших руках: а что касается до завоеванных земель, то ведь ты знаешь, что они почти все достаются нам же. Но ты прав: с простонародьем нам нужно бороться и не давать ему много воли. Только не эти деревенские мужики, которые и на собрания-то редко приезжают и в государственных делах мало толку понимают, нам опасны, а вот кто», – кивнул он в сторону центра площади, где стояли зажиточные плебеи. «А самые опасные из них, – продолжал он, – это те смутьяны, которые вышли из их же среды и теперь под предлогом помощи бедным людям волнуют государство. Вон один из них уже, кажется, что-то толкует крестьянам. Пойдем-ка туда – если мы не вмешаемся, он наделает бед».
К крестьянам, действительно, уже несколько минут назад подошел человек с твердыми и резкими чертами лица. Это был один из народных трибунов, защитников крестьян, выбиравшихся из среды плебеев на их собраниях в Риме по трибам. Трибами назывались те деревенские волости, на которые была издавна разбита римская земля. Уже давно деревенские жители имели право собираться на сходы для выбора себе начальников. А лет за 75 до описываемых событий им было дано право сходиться в определенные дни в городе всем вместе для рассуждения о своих делах и для выбора народных трибунов, причем для голосования они соединялись по своим деревенским волостям (трибам). Трибуны имели тогда большую власть в Риме, и к их помощи не раз обращались римские крестьяне, когда им грозила какая-нибудь беда. Трибун одним словом мог освободить крестьянина, если его продавали в рабство за долги или, заключив в оковы, бросали в темницу; он мог избавить всякого крестьянина от неправильного привлечения к военной службе, мог уничтожить всякое распоряжение консула и других властей, если они нарушали интересы плебеев, вообще мог защищать простых людей от всякой несправедливости и обиды. День и ночь были открыты двери его дома для каждого, ищущего у него защиты и охраны. Неудивительно поэтому, что знатные люди ненавидели трибунов всеми силами своей души.
По чистой и опрятной одежде подошедшего к крестьянам трибуна можно было заключить, что это человек не бедный. Хотя в трибуны можно было тогда выбирать всякого плебея, но обыкновенно предпочитали выбирать на эту должность более зажиточных людей из их среды; только зажиточный человек мог уделить достаточно времени и сил для служения государству, особенно на такой хлопотливой должности, как должность народного трибуна.
Когда Гней и Люций подошли к кучке крестьян и говорившему с ними народному трибуну, они сразу насторожились. Трибун говорил о предстоящей войне с вейентами и как раз о том, чего они больше всего боялись, – о дележе земли. «Да, граждане, – говорил он, – вам предстоит тяжелое время. Среди воинских трудов, в снегу и инее, проводя время ночью в палатках, покрытых звериными шкурами, а днем за лагерными работами или в сражениях, вы проживете много тяжелых месяцев. Ваши полководцы не напомнят вам, что несут военную службу не рабы, а свободные люди, их сограждане, которых следует хоть зимой отводить домой в крытые жилища и которым нужно хоть когда-нибудь навещать свои деревенские хижины, своих родителей, детей и жен и иметь время пользоваться выгодами своей свободы и присутствовать на народных собраниях. И что же вам дадут за все эти труды, после того как вы своею кровью завоюете вейентскую землю? Нищенские наделы по 2 югера или немногим больше – для поселения на новой земле тем из вас, кому уже невмоготу будет кормиться с семьею от прежних наделов. А что будет с большею частью захваченной земли, вам уже известно по прежним примерам: она будет обращена в общественное поле, которым, как вы знаете, плебеям запрещено пользоваться. Цензор, как только кончится война, предложит всем желающим из патрициев занимать из этого поля столько земли, сколько каждый из них захочет; и они расхватают эти земли в несколько дней, не оставив на вашу долю ничего, кроме воспоминаний о пролитой крови и о тяжелых военных трудах. Правда, патриции будут считаться только арендаторами этих земель, обязанными платить за них в пользу государства ежегодную плату; но разве для кого-нибудь в городе тайна, что цензоры определяют эту плату в ничтожном размере, что взыскивается она со всякими льготами и послаблениями, а часто даже и совсем не взыскивается? И не думайте, чтобы патриции добровольно увеличили вам земельные наделы или допустили вас до пользования общественными полями: чем меньше ваши наделы, тем выгоднее для них. Ведь вы не пойдете просить у них взаймы хлеба и семян для посева, если у вас будет вдоволь всего и у себя. И вот вам мой совет, граждане: идите на войну и храбро сражайтесь с вейентами; без новых земель, приобретенных войною, вам не увеличить ваших наделов; а вейенты – богатый народ, и от него вам есть чем поживиться. Но ради войны никогда не забывайте и о другом своем враге, не менее опасном, чем этруски, – о патрициях; добивайтесь, чтобы они давали вам большие наделы, чем это было до сих пор, чтобы они допустили вас к пользованию общественными полями и чтобы вы во всем были уравнены с ними».
С раздражением слушали эту речь народного трибуна патриции. Они не сомневались, что в предстоящем народном собрании война с вейентами будет решена, потому что от нее ждали для себя выгод и патриции и плебеи, но этот трибун хотел вырвать из их рук главный результат победы – землю. И они гневно вмешались в речь трибуна… «Послушай, приятель, – презрительно сказал Корнелий, – послушать тебя, так у крестьян нет большего врага, чем патриции. Но кто до сих пор вел Рим к победам и чьи имена народ чтит, как наиболее славные в своей империи? Кому Рим обязан славой римского оружия? Не патрициям ли? А вы, граждане, – обратился он к крестьянам, – что получили вы от этих льстецов, от этих мнимых народолюбцев – трибунов? Под предводительством нас, патрициев, вы наводили страх на врагов на поле битвы и возвращались домой к своим пенатам, набрав добычу, отняв у врага землю, прославив государство и себя; а под предводительством трибунов вы наводили страх на патрициев на форуме, но разве вы когда-нибудь возвращались с народной площади богаче, чем были до этого? Я знаю, что велики ваши труды и опасности на полях битв и много убытков вы терпите, находясь в военное время подолгу вдали от ваших домов и полей. Но сенат, заботясь о вас, решил помочь вам и здесь; известно ли вам, что среди сенаторов уже давно идут разговоры о том, что несправедливо допускать безвозмездную службу граждан, когда казна обогащается от завоеванных земель, и что скоро будет издано сенатское постановление о выдаче воинам жалованья из казны? Теперь в военное время вы будете обеспечены, и вашему имуществу уже не будет грозить разорение тогда, когда вы будете жертвовать своею жизнью для государства. Вот что делает, граждане, для вас сенат; а ведь большинство сенаторов состоит из патрициев, на которых ваши мнимые заступники-трибуны так нападают».
Трибун с усмешкой выслушал эту речь патриция. «Умный ты человек, Корнелий, – сказал он, – но не хитры твои доводы, и разве малого ребенка тебе удалось ими обмануть. Ты говоришь о славном для Рима предводительстве патрицианских полководцев? Но, друг, ведь ты преимущество патрициев, которым они несправедливо пользуются, обращаешь в их добродетель. Для кого из нас тайна, что плебеи не потому мало прославились на воинском поприще, что не способны к военному начальствованию, а потому, что их не допускают до него! А в тех немногих случаях, когда плебеи в должности военных трибунов[7] начальствовали над римскими войсками, они одерживали победы не хуже патрицианских консулов. Но будем говорить правду и смотреть в корень вещей: ведь прославляли римское оружие и государство не полководцы, а простые солдаты – те самые крестьяне, которых ты видишь перед собой, и им подобные; вы же, патриции, умели только пользоваться плодами этой славы. Если мы даже оставим в стороне вопрос о материальных выгодах от побед, скажи, чей почет увеличится в государстве после удачных войн и кто, ссылаясь на прославленный войною имена предков, потребует для себя высших должностей, консульских и цензорских мест? Не вы ли, члены патрицианских родов? А чтобы успокоить плебеев и отделаться от их требований, вы бросаете и им кость – солдатское жалованье. Но обсудим и этот вопрос и посмотрим, насколько эта кость может удовлетворить крестьянский голод. Скажи, откуда сенат достанет денег на жалованье солдатам, кроме как обложивши тех же крестьян, из которых выходят солдаты, податью? Выходит, таким образом, что патриции щедры к другим на чужой счет. До сих пор вы, граждане, не платили податей в казну, а теперь в годы войны, помимо тяжести военной службы, вы будете еще нести и тяжесть обязательных налогов на военные нужды[8]; и вместо облегчения на вас ляжет только новое бремя. Вот и рассудите, граждане, друзей или врагов вы имеете в патрициях».
С этими словами трибун отошел от крестьян. Его дело было сделано. Он разъяснил крестьянам, как мало они до сих пор получали выгод от войны и что может дать им война, если они будут настаивать в своих требованиях; и гневными взорами проводили его патриции. Они уже предчувствовали, что вслед за прежними уступками в пользу плебеев им придется скоро сделать еще и новые, самые тяжелые для них.
Прошло 21/2 недели после этого. Еще 2 раза в очередные базарные дни на римском форуме опубликовывалось о дне предстоящих центуриатских собраний и о вопросе, который будет на них обсуждаться. Наконец назначенный день наступил. Нелегко было его выбрать. Прежде всего нельзя было назначать собрания на праздники; но и в будни народное собрание могло состояться только в дни, которые были угодны богам. А узнать это было непросто. Жрецы вспоминали дни, в которые с городом случалось раньше какое-нибудь несчастье, и объявляли, что в эти дни нельзя собираться для решения военных дел, потому что боги были разгневаны тогда на римских граждан или отсутствовали из города, и эти дни навсегда считались несчастными. Наконец день народного собрания выбирался, по всем признаками угодный для богов. Но для большей уверенности в этом всю ночь накануне консул (или лицо, заменяющее его в высшем командовании над армией) проводил без сна под открытым небом на Марсовом поле и вместе с авгуром наблюдал знамения, посылаемые богами на небе. Авгур толковал эти знамения, и только в том случае, если все предзнаменования оказывались благоприятными, можно было с уверенностью сказать, что собрание на другой день состоится.
Конечно, тут не обходилось без злоупотреблений. И жрецы, и должностные лица держали по большей части руку тогдашней знати и часто какое-нибудь простое явление природы объявляли религиозным препятствием для собрания, если патрициям день собрания был почему-либо неудобен, например, если наиболее влиятельных из них не было в городе, или если они просто хотели оттянуть обсуждение какого-нибудь неприятного для них вопроса. Часто, кроме того, если патриции хотели, чтобы на собрания приходило поменьше крестьян, они подговаривали жрецов назначить день собрания в разгар полевых работ, когда крестьянам оказывалось почти невозможным отлучиться из дому.
На этот раз патрициям не было выгоды оттягивать день собрания, и с раннего утра по призывному звуку рога, раздавшемуся с римской крепости, к Марсову полю потянулись толпы римских граждан. Первоначально народ являлся на центуриатные собрания в полном вооружении; но и впоследствии только тот, кто служил в войске, мог присутствовать на этих собраниях. Поэтому-то собравшиеся на них граждане назывались «войском»: этим и объяснялось, почему собрания по центуриям происходили за городской чертой – на Марсовом поле. В городе действовали гражданские власти; там производился суд, там цензоры оценивали имущество граждан, там граждане собирались на собрания по трибам, чтобы обсудить свои дела или принять новые законы. Только за чертой города вступали в свои права военные власти и войско вооружалось правом
Наконец площадь Марсова поля наполнилась народом, и на римской крепости в знак начала собрания взвилось красное военное знамя. Это было напоминанием собравшимся, что враг постоянно им угрожает и что граждане прямо с собрания могут быть призваны под военные знамена и отправлены в поход. Председатель собрания, один из военных трибунов, сопутствуемый понтификами, авгурами и жертвоприносителями, принес жертвы богам, произнес торжественный молитвы и открыл собрание обычными словами: «Да будет это собрание наше счастливо, успешно, благополучно и во благо». После этого он обратился к собравшимся с речью, в которой рассказал о тех обидах, которым римляне подвергались в прежние времена со стороны этрусков, о том, как этруски постоянно вторгались в римские владения и переманивали к себе римских союзников. «Теперь, – говорил он, – нам пришло время отомстить им. Никогда положение наше не было более благоприятным. С севера этрусков теснят кельты, с юга наступим мы, и им придется биться на 2 фронта. Нам представляется теперь возможность вести войну наступательную, а не оборонительную, и мы будем бороться не только против Вей, но и из-за обладания ими». И вслед за тем он стал перечислять те блага, который получат римские граждане после победы над вейентами, – новые земли, несметную добычу, военную славу, а главное, прочный мир, который даст возможность римским крестьянам спокойно и безопасно трудиться на их полях.
Собравшиеся безмолвно слушали речи председателя. В древние времена у римлян не было в обычае вступать на собраниях в длинные прения; они предпочитали спорить и обсуждать вопросы на случайных сходках, собиравшихся в базарные дни на форуме, а на самых собраниях по большей части говорил только один председатель; лишь иногда, когда вопрос был недостаточно ясен, к народу обращался еще какой-нибудь из заслуженных, известных сенаторов; председатель во всяком случае имел право не допускать никаких прений. В римском народном собрании не было и тени той свободы слова, которая существовала в афинском государстве, где каждый мог говорить, о чем ему угодно. Поэтому-то в Риме народное собрание находилось в руках у председателя, который всегда занимал какую-нибудь должность. Пользоваться влиянием на народ, не занимая никакой должности, только вследствие умения хорошо говорить, как это бывало в Греции, в Риме было невозможно. Поэтому же в Риме никогда не было таких безответственных руководителей народа, какими были греческие демагоги. А сам председатель, прежде чем выносить какой-нибудь вопрос на решение народного собрания, обыкновенно обращался за согласием к сенату и предлагал народу вопрос в такой форме, которую одобрил сенат. Народу оставалось или целиком отвергнуть этот вопрос, или целиком принять его без всяких возражений.
И теперь, закончив свою речь, председатель сказал: «И вот, граждане, с согласия сената я предлагаю вам решить: угодно ли вам утвердить и одобрить войну с вейентами или нет?». Это значило, что теперь уже пора приступить к голосованию. Раздалась военная команда: «По центуриям, стройся!» Огромная площадь заволновалась. Граждане разделились на группы, и каждый отошел к той центурии (роте), к которой он был приписан. Впереди всех встали 18 центурий самых богатых людей в Риме, которые должны были на войну являться на коне и потому назывались всадниками; из них 6 первых состояли из патрициев. Затем следовали 80 центурий первого класса, состоявших из граждан, обладавших полным земельным наделом – югеров в 20; это были уже крестьяне, хотя и бедные; позднее их состояние было оценено на деньги, причем в этот класс были занесены граждане, имевшие состояние не менее как на 100 000 ассов. Затем следовали крестьяне уже победнее, с земельными участками приблизительно в 15, 10 и 5 югеров; они составляли три следующих класса – 2‑й, 3‑й и 4‑й – по 20 центурий в каждом. Позади них стояли 30 центурий еще более бедных людей, у которых было только по 1/8 полного земельного надела (2–3 югера). Это был 5‑й класс. Наконец, позади всех стояли уже самые бедные люди, не имевшие никакой собственности; их звали в Риме пролетариями, и они составляли только одну центурию. Из ремесленников медники и плотники стали в рядах второго класса (из них были образованы 2 центурии); музыканты – в рядах более бедных граждан 4‑го класса, образовав также 2 центурии.
Когда граждане разделились по центуриям, то сразу бросилась в глаза разная их численность. В большом числе пришли только всадники, т. е. самые богатые люди; они были почти все в сборе. Много (хотя и значительно меньше) было граждан почти во всех центуриях первого класса; но уже в центуриях 2‑го класса было много отсутствующих, а граждан следующих классов оказалось совсем мало. Среди последних центурий были такие, в которых оказалось всего по несколько человек. Как мы уже говорили, бедным людям из-за их хозяйственных забот было трудно отлучаться из дому даже и в важных случаях. Но помимо этого у них не было и желания приходить на собрания по центуриям, так как дело обыкновенно решалось одними центуриями первого класса (их было большинство – 98 из 193), и другим центуриям не приходилось обыкновенно даже и участвовать в голосованиях. Различались между собой центурии по численности еще и потому, что в каждом классе одна половина центурий состояла из людей пожилых (от 45 до 60 лет), а другая половина – из молодых (от 17 до 45 лет). Конечно, число людей старших было меньше, чем младших, потому что вообще людей после 45 лет меньше, чем до этого возраста.
Но вот началось голосование. Оно происходило тоже в нескольких местах. Выстроившиеся по центуриям граждане через узкие мостки шли в огороженное плетнем место (ovile, saepta); при входе в него стояли контролеры, которые опрашивали каждого голосующего о его мнении, объявлять ли войну вейентам или нет, и отмечали на особой таблице точкой, за что он подает голос – за войну или против. Голосование таким образом происходило открыто, и мнение каждого становилось известно всем окружающим. Поэтому-то многие не решались голосовать по убеждению, боясь этим вызвать против себя неудовольствие своих кредиторов или соседних помещиков, а часто просто опасаясь высказываться открыто против ясно выраженного общественного мнения.
Как и всегда, первыми голосовали всадники. Контролеры быстро подсчитали, что в каждой из всаднических центурий огромное большинство высказалось за войну, и особые глашатаи тут же громко объявили результат голосования. Затем наступила очередь для центурий первого класса. И здесь единодушие было почти полное: одна за другой проходили центурии этого класса за плетневую ограду, и в каждой из них большинство оказывалось за объявление войны вейентам. Когда проголосовали все 80 центурий первого класса, дальнейший счет был прекращен: 80 пехотных центурий вместе с 18 центуриями всадников составляли большинство. Ожидание низших классов, что до спроса их голосов дело не дойдет, подтвердилось в полной мере. Если бы даже все остальные центурии голосовали против войны, это не изменило бы результата голосования. Но ожидать этого было нельзя ни в каком случае: от предстоящей войны все римляне – и богатые, и бедные, и патриции, и плебеи – ожидали земельных наделов и доли военной добычи. Поэтому-то война с Вейями была популярна, как и вообще все войны в то время, и спор между римлянами шел лишь о том, что сделать с завоеванной землей и как ее разделить…
Когда подсчет голосов первого класса был окончен, председатель собрания снова взошел на свое место и торжественно объявил о результатах голосования. После этого собрание было распущено и с крепости снято красное военное знамя, развевавшееся на ней. Дело было окончено, война с вейентами решена. Правда, решение народного собрания подлежало еще утверждению со стороны сената, но никто не сомневался, что сенат, сам поднявший вопрос о войне с Вейями, одобрит ее. Граждане расходились по домам в полной уверенности, что уже через несколько дней им придется выступить в поход.
Прошло после этого около 100 лет. Уже давно кончилась война с Вейями, которая была решена на описанном народном собрании, и римляне в ряде чудесных рассказов вспоминали о геройском мужестве своих дедов, боровшихся под Вейями, и о подвигах своих полководцев. В этих рассказах было много вымыслов и прикрас, потому что римлянам хотелось представить дела своих предков как можно более в славном виде. Но даже и без выдумок римлянам было чем похвалиться в своих воспоминаниях о вейентской войне; она и в действительности имела славный для них исход. Когда после долгой и упорной борьбы Веи были наконец взяты, римляне разрушили этот богатый город до основания; вейентская земля была присоединена к римской области, и все вейентские граждане проданы в рабство; огромные, по тогдашним понятиям, богатства, состоявшие из денег, золотых и серебряных предметов, достались в руки победителей и были разделены между воинами. Но римляне любили вспоминать о войне с Вейями не только потому, что она принесла славу их оружию; со времени этой войны стала изменяться довольно быстро и жизнь внутри Римского государства, и теперь многое из того, о чем говорил на форуме народный трибун, уже осуществилось. Пойдем снова на римский форум в базарный день и посмотрим, что там происходит.
Вон кучка крестьян, приехавших, как и прежде, в Рим за покупками; их несколько больше, чем прежде, потому что владения римлян расширились и в Рим приезжали теперь крестьяне не из одного только Лациума, но и из областей Северной и Средней Италии; к тому же развились и торговые сношения Италии с Римом, и крестьяне чаще, чем прежде, стали наезжать в Рим за покупками. Но не только числом отличаются эти крестьяне от своих предков, 100 лет тому назад тоже приезжавших в Рим; они держатся смелее и свободнее, и меньше робости в выражении их глаз; видно, что они вырвались хоть отчасти из цепких тенет нужды, которые прежде так крепко их держали. Действительно, после взятия Вей положение крестьян стало улучшаться; после жарких споров с патрициями им удалось добиться, что уже из той земли, которая была отнята у вейентов, им были даны не прежние ничтожные наделы югера по 2, а довольно крупные земельные участки по 7 югеров; а вслед за вейентской войной в течение всего IV века крестьяне вели еще много других удачных войн – с этрусками, вольсками, эквами, самнитами, и на отнятых у них землях они каждый раз получали небольшие наделы в полную собственность; и таким образом под влиянием удачных войн их положение стало мало-помалу облегчаться. Потому-то и чувствуют они себя более независимо на городском форуме, и не видно прежней забитости во всем их облике.
А вот в белых тогах, из-за которых проглядывают широкие пурпуровые полосы туники, стоят несколько сенаторов. Трудно поверить, что в этой группе мирно, по-товарищески беседующих людей сошлись потомки когда-то непримиримых врагов – патрициев и зажиточных плебеев. А между тем это так, и теперь богатый плебей действительно чувствует себя ничуть не ниже самого знатного патриция. Мало того: вот потомок знатной патрицианской фамилии почтительно слушает речь человека, одетого в тогу, окаймленную пурпуровой полосой, какую носят лица, занимающие высшие должности в государстве. Это консул; он родом из плебеев, но в теперешнее время это не умалит его достоинства, и на его плебейское происхождение уже никто не обратит внимания. Уже давно высшие должности консула, диктатора, вновь учрежденная в IV веке должность претора стали доступны для плебеев; теперь они ничем не отличались по правам от патрициев и наравне с ними вошли в состав новой знати, образовавшейся в Риме, – нобилей.
Разрешился вопрос и об общественном поле, к пользованию которым допускались прежде только одни патриции. Плебеям удалось добиться доступа к нему уже скоро после окончания вейентской войны. Теперь после каждого нового завоевания цензор обращался с предложением занимать из обращенной в общественную земли участки уже не к одним патрициям, но и ко всем желающим. Правда, воспользоваться этим предложением из плебеев могли только одни зажиточные люди: для того чтобы обработать порядочный участок земли, нужны были и хорошие земледельческие орудия, и довольно много работников, и много семян, хотя бы для первоначального посева; завести все это простому крестьянину было не под силу. Зато зажиточные плебеи, захватывая участки из общественного поля, стали богатеть еще больше, и скоро наиболее предприимчивые из них уравнялись в богатствах с самыми богатыми из патрициев. Потому-то и заглохла теперь старая вражда между патрициями и богатыми плебеями; им уже не из-за чего враждовать; и права, и богатства у них одинаковы. Потому-то разбогатевшие плебеи и чувствуют себя товарищами патрициев, как люди одного с ними общества.
Но едва ли не большую часть форума занимают теперь ремесленники и мелкие торговцы; их уже значительно больше, чем прежде. Особенно много среди них вольноотпущенников, отцы которых попали к римлянам в плен и были проданы в рабство; а теперешние господа отпустили их на волю и даже дали маленький капиталец, с тем чтобы они занялись каким-нибудь доходным промыслом, отдавая часть от этого дохода своим бывшим господам. Если бы мы подошли к этим грязновато одетым людям и прислушались к их шумным и оживленным разговорам, то услышали б толки не об одних только хозяйственных делах. Вот торговец раскрашенной глиняной посудой, которую он вывез из Аттики, громко сетует на то, что горожане до сих пор еще имеют мало значения при решении всяких вопросов в собраниях народа. «Клянусь Геркулесом, – говорит он, – нас ни во что не ставят в Риме, и, как ни будь богат, а если у тебя не будет ни клочка земли, то на форуме и на Марсовом поле ты будешь значить меньше, чем самый бедный крестьянин: вот теперь скоро придет время трибутных собраний и загонят нас в наши 4 городские трибы, и как много нас ни будь, все равно ведь решат все деревенские трибы, потому что их гораздо больше, чем наших городских». – «Да, больше-то их больше, – подхватывает его речь другой горожанин, красильщик шерстяных материй, – да народу в эти трибы приходит не помногу; наши городские трибы битком набьются народом в день голосования, а что нам из того толку, когда в наших руках будет всего 4 голоса, а в руках имеющих землю – 31, хоть бы в каждой из их триб оказалось всего по 2 десятка человек?» Толпа горожан волнуется; раздаются презрительные замечания и иронические шутки по адресу крестьян, кучка которых подошла ближе к ним; а если на площади покажется новый сенатор или магистрат, то и его появление вызовет либо возгласы одобрения, либо открытые выражения неудовольствия. Видно, что прежнее политическое равнодушие горожан уже исчезло и что они, несмотря на свой небольшой вес в народном собрании, во всяком случае не хуже, а во многих случаях и лучше разберутся в политических вопросах, чем крестьяне.
Так сильно изменилась за протекшие 100 лет жизнь в Риме, так по-новому стали себя чувствовать различные группы римского общества…
В старинном суде
Жизнь старинного Рима почти вся происходила на форуме: здесь сосредоточивалась и торговля в лавках и тавернах, тянувшихся по трем сторонам этой узкой четырехугольной площади; здесь собирались сходки граждан, здесь справлялись праздники, совершались всякого рода дела. Здесь же и просто граждане проводили время, обменивались мнениями, завязывали нужные знакомства, узнавали всякие новости. Все разговоры, недоразумения и ссоры между римлянами всегда кончались неизменным восклицанием: «Пойдем на форум!»
В будничный день на площади уже с раннего утра толпится много народа, потому что здесь же производится и суд, начинавшийся обыкновенно ранее полудня. Жители деревень, боясь опоздать к тому времени, когда выйдет на площадь гражданский судья – претор, чуть ли не с ночи дежурят на форуме. Они пришли сюда вместе с родственниками и друзьями, так как у римлян зазорным считалось покинуть близкого человека в опасную и трудную минуту. Загорелые, запылившиеся в пути, эти земледельцы и скотоводы робко жмутся к стенам. Подходят потом и горожане, все люди бывалые и бойкие: многие из них не раз были в походах, езжали и по морю, видали чужие страны. Среди них выделяются важные господа в светлых одеждах. Они гордо держатся, окруженные своими близкими, и брезгливо сторонятся от простонародья. Некоторые из ожидающих крепко держат и не выпускают людей, которых они привели с собой. Это – потерпевшие, которым удалось захватить своих обидчиков, не желавших идти на суд. (Претор разбирал дела только в том случае, если налицо были обе спорившие о чем-либо стороны; но в то же время потерпевший должен был сам, своими силами представить на суд того, кто нарушил какое-нибудь его право. Иногда с большим трудом удавалось задержать и притащить на форум обидчика, но и здесь его нужно было крепко держать, чтобы он не убежал до прихода претора.)
Теснее и оживленнее становится на площади. Громче гудит говор сотен голосов. Толкутся, суетятся, хлопочут люди, возбужденные ожиданием суда. Вот поссорившиеся все еще стараются доказать друг другу свою правоту, кричат, бранятся, и в этом споре участвуют друзья того и другого. Невдалеке приведший вора человек, волнуясь, крикливо рассказывает окружающим в который уж раз, как он спал ночью и вдруг проснулся; слышит, кто-то скребется за стеной. Думал – мышь… и так далее, вплоть до того, как повел захваченного вора на суд.
Дальше несколько крестьян, раскрыв рты, с благоговением слушают чисто одетого горожанина, объясняющего им, как следует вести себя на суде, что говорить и делать, чтобы не нарушить закона и не погубить тем своего дела. Он говорил, что самых законов они постичь не могут по своему невежеству. Законы, по которым судят, открыты людям самими богами. Понимать и толковать их дано только избранным людям, близким к богам священникам и мудрейшим из граждан. Если они пришли в суд и хотят, чтобы суд защитил их, признал их правоту, одной правоты для этого мало. Необходимо, чтобы о ней они заявили на основании одного из законов. Для этого они, представ перед претором, должны произносить в точности положенные исстари слова, сопровождая их определенными движениями. Одно малейшее упущение, случайно сорвавшееся лишнее слово ведет к тому, что весь иск, все дело может быть проиграно, потому что нарушен закон. Крестьяне просят доброго человека научить их этим таинственным словам – и повторяют за ним, зазубривая, вопросы и ответы, какие каждому из них надо было давать на суде. А потом не переставая шепчут мудреные фразы, боясь забыть и не донести до суда. Солнце уже высоко и печет немилосердно, но эти привычные к жаре люди даже не замечают его. И только пот крупными каплями падает с их загорелых, разгоряченных лиц.
С важной степенностью, подобающей высокому сану, не смотря по сторонам, серьезный и недоступный, появляется претор. Сопровождающие его рассыльные-ликторы расталкивают толпу, расчищая для него дорогу. Претор проходит к трибуналу, судебной площадке, поднимается на нее и садится в старинное кресло, сделанное в виде колесничного сиденья. Все так же молча он взмахом руки открывает заседание. Граждане, окружившие трибунал, сразу стихают и настораживаются. Служители размещают пришедших на суд в известном порядке, устанавливая очередь.
Первыми предстали перед претором – два крестьянина: черные, загорелые, сутуловатые, они были похожи друг на друга. Их можно было принять за родных братьев. Они принесли с собой глыбу земли и, положив ее на помост, стояли, обмениваясь злобными взглядами. Этот ком земли обозначал собой ту вещь, из-за которой шел спор. Спорный предмет непременно полагалось представить на суд. Целого земельного участка, из-за обладания которым спорили крестьяне, принести с собой было невозможно: его дозволялось заменить небольшой частичкой его – точно так же, как вместо всего дома можно было доставить на суд одну кровельную черепицу, вместо целого стада – одну голову скота.
Один из крестьян, тот, который выступал в качестве истца, держал в одной руке соломинку, заменяющую копье, как выражение права собственности, а другую наложил на земляной комок и медленно, нараспев, произнес заученную фразу, которая полагалась: «Я утверждаю, что по квиритскому праву человек этот мой. Как сказал, так вот и произвел захват». Претор переводит взгляд на другого крестьянина, ожидая его ответа. Если тот промолчит, то значит, что он отступается от своих притязаний, признается в своей неправоте. Тем самым закончился бы и весь суд. Но ответчик уступить не хочет: он выступает вперед, говорит и делает то же самое, что и истец. В таком случае должен вступиться претор. Но при этом он не пытается выяснять дела, не задает никаких вопросов ни истцу, ни ответчику, чтобы установить, кто из них прав и кто неправ. Он делает только положенный возглас: «Шлите оба человека».
После этого судящиеся обмениваются еще несколькими фразами. Они произносят их отчетливо и твердо, как вызубренный урок, чтобы ни к чему нельзя было придраться. Но видно, что в этих словах они не выражают своих мыслей, что они и не понимают смысла стершихся от старости фраз. Истец говорит: «Вопрошаю тебя, не скажешь ли, на каком основании ты произвел захват?» Ответчик: «Я поступил по праву, действуя так!» Истец: «Раз ты так поступил несправедливо, вызываю тебя биться на пятьдесят ассов!» Ответчик: «А я – тебя!» Эти переговоры означали, что ответчику удалось в установленной законом форме отстоять себя от притязаний истца.
Спор оставался неразрешенным. Но претор объявил дело законченным в его суде: дальнейшее его уже не касалось. Тяжущиеся должны были перейти с своим спором к другому судье, уже не должностному лицу, а тому из уважаемых граждан, которого оба они изберут. Они назвали, кого желали бы иметь судьей, претор утвердил его, вместе с тем определив, кто из судившихся должен владеть предметом спора до полного окончания дела.
С крестьянами, тягавшимися из-за земли, было покончено. Служители претора отвели их в сторону, а на их место вышел коренастый толстяк, с злорадством тащивший за руку бледного, худого и плохо одетого старика. Претор равнодушно взглянул на этих людей: кредитор привел неисправного должника – дело было обычное и ясное. Упитанный кредитор хорошо известен претору: он уже не раз приводил свои жертвы в суд. И старика он тоже потом узнал: он был из деревни, соседней с его имением. Всегда и во всем не везло бедняге, а в последние годы доконала его еще и болезнь. Он разорился, запутался и попал в хищные лапы сытого и самодовольного кулака. Кредитор громко и уверенно сделал полагавшееся заявление о том, что старик занял у него известную сумму на определенных условиях, что в должный срок он не возвратил долга, что согласно закону ему дано было льготных 30 дней, но и за это время он не расплатился. Опираясь на свое законное право, он теперь привлек его на суд посредством установленного «наложения руки».
Старик молчал, опустив седую голову: ответчику в таком деле не полагалось защищаться. Оспаривать было и нечего, так как факт неплатежа долга считался уже установленным. Должник мог получить вновь свободу только в том случае, если он немедленно уплатит долг, или же если кто-нибудь выступит на его защиту и на свой риск начнет спор с заимодавцем. Но все знали, что в случае проигрыша спора пришлось бы заплатить двойную сумму, и никто не хотел рисковать. Претор нарушил тяжелое безмолвие заявлением, что кредитор прав и что он может делать с должником, что хочет. Кредитор мог теперь забрать его с собой и, связав, запереть его у себя в доме. Лишь одно обязан был он проделать: в течение 60 ближайших дней выгонять его на форум, когда там происходит рынок, и заявлять во всеуслышание, сколько он остался должен. Но если и здесь не находилось никого, кто бы пожелал уплатить за должника, заимодавец имел право продать несчастного за Тибр в рабство, а то и просто убить его.
Торжествуя, высоко подняв свое лоснящееся лицо, толстяк потащил сквозь толпу еще державшегося на ногах старика. А перед претором стояли двое новых тяжущихся. На одного из них, немолодого уже, осанистого человека судья взглянул с большим изумлением: это был глава одной из виднейших фамилий, за год перед тем сам отправлявший должность претора. Его противником был какой-то лохматый простолюдин в обтрепанной и заплатанной одежонке, влекший за собой на веревке упиравшуюся и мотавшую головой корову. Это животное крестьянин забрал из стада барина, чтобы заставить его заплатить за белого теленка, которого барин купил у него для жертвоприношения. Он поступил правильно, по закону; кто-то из врагов барина научил его сделать так. И здесь, перед претором, крестьянин удачно и без ошибок отчеканил первое полагавшееся при таком иске заявление. Важный его противник, знакомый со всеми тонкостями судебного дела, небрежно процедил свой ответ. В следующей своей фразе он, как будто нечаянно, вместо полагавшегося по закону слова «животное» употребил слово «теленок». В волнении то же самое невольно за ним повторил и крестьянин. Этого было довольно, чтобы все его дело было потеряно. Претор равнодушно объявил иск незаконным, потому что закон признает только иски о животных, без обозначения, о каких именно. Сорвавший дело барин, громко хохоча, пошел домой, а крестьянин, у которого отобрали корову, долго еще стоял на площади, растерянный и очумелый.
Быстро сменяли друг друга перед претором отдельные иски и тяжбы, тянулись однообразной вереницей; выступали и граждане, потерпевшие кражу, но успевшие захватить вора и представлявшие его на суд посредством «наложения руки». И снова претор и стороны произносили все одни и те же фразы. И было похоже не на суд, а на какой-нибудь религиозный обряд. Претор не разбирал и не решал дел, потому что все было заранее предрешено: вор, захваченный на месте преступления, должен быть высечен и передан затем в распоряжение потерпевшего; вор, не пойманный, но изобличенный, должен уплатить двойную стоимость украденной вещи. Так установлено в старинных законах, которые на двенадцати медных досках выставлены здесь же, на площади.
Претор вскоре после полудня уже успевает покончить с делами. А в это время другой суд, производящийся невдалеке, на том же форуме, во всем разгаре: там восседает на скамье не сановный, а избранный самими тяжущимися судья, пожилой, солидный человек из влиятельной, всеми уважаемой фамилии. К нему перешло одно из дел из преторского суда, потому что там ответчику удалось по всем правилам оспорить предъявленный к нему иск. Дело заключалось в том, что Тит Генуций, довольно зажиточный человек, одолжил Марку Аквиллию, человеку тоже не бедному, 2000 ассов, которые тот обязался возвратить в определенный срок. При этом он взял на себя выполнить одно хозяйственное поручение для заимодавца и условился, что если не сделает этого, то уплатит не 2000, а 2500 ассов. Аквиллий добросовестно и своевременно пытался исполнить порученное, а именно, запродать партию шерсти греческим купцам из Сицилии, но это ему не удалось, и товар остался лежать у Генуция. Когда наступил срок, он возвратил кредитору занятые 2000 ассов, но тот не принял их, требуя с него 2500. Переговоры ни к чему не привели, и Генуций призвал Невия к судье. Претор разбирал этот иск и предложил сторонам избрать присяжного судью.
Теперь оба они стоят перед судьей, а с ними рядом их защитники – адвокаты, которых на этот суд дозволялось приводить с собой. Спор, казалось бы, шел только из-за 500 ассов, которые Невий отказывался уплатить. Но старинные римские законы не допускали таких исков. Спорить можно было только о том, правильно или неправильно все требование полностью. Генуций знал, что если судья признает правым должника, то он не получит не только прибавочных 500 ассов, но и занятых у него 2000, притом уже навсегда, так как во второй раз предъявлять иск, признанный неправильным, законом не дозволялось. Кроме того, он рисковал в случае неудачи уплатить в казну еще 500 ассов, сумму, на которую, как это обыкновенно делалось, побился он с ответчиком еще перед претором. Но он был уверен в своей правоте и не мог себе представить, чтобы судья оказался не на его стороне.
Поделиться книгой: