Помоги проекту - поделись книгой:
И не в силах Йемена убедить сестру не решаться на безумный в ее глазах поступок. Полная непреклонной решимости, уходит Антигона. Она идет исполнить закон богов, она не может остаться «ненавистной родным теням». Она готова на смерть, которая будет, по ее словам, прекрасна, раз будет исполнено веление богов.
После этого появляется царь Креон и объявляет свое решение лишить погребения Полиника, как врага народа, который вернулся на родину, чтобы сжечь дотла и город, и храмы, чтобы поработить родные Фивы. Но является перепуганный страж и объявляет, что запрет царя нарушен кем-то, что тело Полиника предано земле.
Креон отсылает стража; он велит, во что бы то ни стало, найти виновного. Хор поет. Он славит силу человека, сильнее которого ничего нет в природе; он покорил землю и море; он покорил хищных зверей; он, наконец,
Но звучат в хоре и роковые для Креона слова:
Но вот ропот ужаса пробежал по широкому амфитеатру, зрители как бы всколыхнулись, послышалось несколько восклицаний: под стражей идет Антигона —
В страхе и с жалостью восклицает хор:
Да, соблюдая волю богов, Антигона нарушила волю царя. Стражи рассказывают, как застали они Антигону в то время, когда та совершала погребальные обряды, как схватили ее и как она спокойно отдала себя им в руки, не отрицая своей вины. Креол обрекает Антигону на смерть; обрекает он на смерть и Йемену. Но разве может он сломить гордый дух Антигоны угрозой смерти? Она полна сознания совершенного долга пред братом и богами. Гордо говорит она:
Но вот на пороге дворца Креона появляется Йемена; она
И ее винит Креон в преступлении. Йемена, полная любви к сестре, заявляет, что и она тоже виновна:
Но Антигона отталкивает от себя сестру, у которой не хватило решимости идти с ней. Она говорит сестре:
Только тогда смягчается сердце Антигоны, когда она видит, как страдает за нее Йемена; и нежные ноты звучат в ее голосе, когда она говорит:
Креон непреклонен; хотя Йемена напоминает ему о том, что Антигона – невеста его сына Гемона, он все-таки не смягчается. Он не хочет, чтобы сын его взял себе такую жену. Стража уводит Антигону и Йемену. Опять раздаются торжественные звуки хора, и под эти звуки предстает пред зрителями юный прекрасный Гемон. Креон убеждает своего сына отказаться от Антигоны. Но Гемона не могут убедить слова отца. Он видит, что Антигона права пред богами, чувствует, что истина на ее стороне. Он видит неправоту отца, его упорство, знает, что «истинный мудрец»
И хор поддерживает Гемона. Но Креон ослеплен гневом на Антигону, он ничего не хочет слышать, ему кажется, что лишь любовь к Антигоне говорит в сердце Гемона. Креон все решил и не хочет ни на шаг отступать от своего решения. А Гемон страдает за любимую Антигону. В сильном порыве любви восклицает он:
Гемон готов назвать отца безумцем. Он уже не в силах владеть собой. Креон разгневан, он хочет отомстить Гемону за оскорбление, он велит воинам привести Антигону, чтобы предать ее смерти тут же, на глазах Гемона. Гемон в полном отчаянии убегает, чтобы больше не возвращаться в дом отца.
В волнении следили зрители за этой сильной сценой; она захватила их. По восклицаниям многих ясно было, что все симпатии – на стороне Гемона и Антигоны. Каждое слово Креона вызывало ропот зрителей, они негодовали на его жестокость.
А Креон все дальше и дальше идет в своем безумном стремлении признавать лишь свои законы, а не законы богов. Он не хочет слушать предостережения фиванских старцев; он говорит, что Гемон даже и тогда не спас бы от казни Антигону, если бы он обладал силой не смертного, а бога. Он уходит с угрозой похоронить живою в подземной пещере Антигону, чтобы там она взывала о спасении к Гемону, чтобы там поняла она:
Между тем стража ведет Антигону. На смерть идет она —
Сетуя на свою судьбу, она говорит:
Волнуется весь амфитеатр, охваченный жалостью к Антигоне; слезы дрожат на глазах у многих зрителей. Антигона призывает граждан в свидетели того, что гибнет неповинной. Снова является Креон. Он приказывает страже увести Антигону. Веря в свою невинность, веря, что она совершила веление богов, уходит Антигона. В последний раз восклицает она:
Хор, провожая своим пением Антигону, говорит о непобедимой силе рока:
Нет никому спасения от рока. Он всех настигает так же, как настиг он несчастную Антигону. Даже бессмертные боги не избегнут рока; и над ними царит он. Но пред зрителями появляется новое лицо. Ведомый отроком, идет слепой прорицатель Тирезий. Он говорит Креону о тех зловещих предзнаменованиях, которые прочел он в жертвах. Великими бедствиями грозит он Креону. Боги не принимают жертв. Но Креон непреклонен; он в безумном гневе говорит, что не предаст Полиника погребению,
Креон упрекает Тирезия, что в его душе нет правды; он даже решается назвать «святую речь пророка» подкупной. Тирезий тогда открывает ослепленному Креону, какую кару богов готовит он себе. Тирезий говорит:
Теперь ужас охватывает Креона; он зовет слуг, он торопит их спасти заключенную в подземную гробницу Антигону. Он сам спешит туда, к гробнице, чтобы спасти ее. А хор славит в гимне великого Вакха, он зовет его на помощь:
Но поздно. Входит вестник. Он объявляет, что рок, который то возносит человека на недосягаемую высоту, то свергает его, постиг и Креона. Гемон, сын его, погиб. Из дворца выходит жена Креона Эвридика. Она молит сказать ей все, ничего не скрывая. Тогда вестник рассказывает, как погибла Антигона, сама лишив себя жизни, и как Гемон не перенес гибели невесты и бросился на свой меч. В отчаянии уходит несчастная мать Гемона. А вдали виден Креон. Он идет с трупом Гемона на руках. Это уже не прежний гордый властитель Фив: и его сломила неумолимая сила рока, и он наказан за то, что выше воли богов поставил свой закон. В отчаянии винит себя Креон в гибели сына. Полный скорби, восклицает он:
Даже самая жизнь кажется Креону ненужной теперь, бесцельной. Но еще удар ждет его. Ведь неумолимый рок до конца карает того, кто пренебрег ради своего закона законом богов. Жена Креона Эвридика не перенесла гибели сына: своей рукой пронзила она себе грудь острым мечом, и в дверях дворца виден ее труп. В невыразимой скорби, в полном отчаянии Креон восклицает:
И зовет Креон смерть:
Смерть теперь – милость для Креона. Но хор отвечает ему:
Слуги уводят Креона. Разом потерял он все; «страшная кара богов» пала на голову этого властного, гордого царя Фив. И хор фиванских старейшин поет:
Кончилась трагедия, но зрители сидели недвижными; они как бы оцепенели. Глубокая тишина царила в амфитеатре. Все были поражены необычайной силой трагедии. Многие сидели, опустив голову, многие плакали, кое-где слышалось даже сдержанное рыдание. Пред всеми зрителями, как бы воочию, предстала неумолимая, неизбежная сила грозного рока, и все они преклонились пред этой силой. Но вот послышался как бы глубокий вздох, какое-то движение волной прокатилось по рядам амфитеатра. Это движение все росло и росло; оно ширилось и захватывало все больше и больше зрителей. И дрогнул весь амфитеатр от восторженных криков. Как гремят волны в бурном море, так гремела толпа в амфитеатре. Это был необычайный восторг, необычайный подъем. Все вскочили с места, всюду видны были восторженные лица, всюду звучало имя великого Софокла, его славили, его хотели видеть.
Но вот встал архонт-эпоним. Награды должны были быть присуждены сейчас же: этого требовал обычай. Судьи написали на табличках имена трагиков по порядку достоинства их трагедий и имена хорегов. На всех табличках первым стояло имя Софокла и того хорега, который руководил постановкой хоров в трагедиях Софокла. Под гром приветственных криков вышел Софокл. Спокойно приблизился он к архонту-эпониму, а тот передал ему почетный знак победы – венок. Такие же венки получили и хорег, и корифей, и главный артист.
Кончились празднества в честь Диониса-Вакха. На следующий день в театре происходило народное собрание. Народ обсуждал действия должностных лиц во время празднеств, и опять на устах у всех было имя Софокла. А он в это время, гордый своей победой, после торжественного жертвоприношения богам, чествовал роскошным пиром участников хора, артистов и своих друзей. Победный венок увенчивал его голову, а он возлежал во главе пиршественного стола, светлый и радостный, и совершал возлияние в честь Диониса-Вакха. Звучали флейты и пение, вино сверкало в чашах, весельем дышал пир победителя.
А благодарные граждане готовили еще большую награду своему великому трагическому поэту. Они выбрали его стратегом во время войны с Самосом (441—439). Так умели чтить своих великих поэтов чуткие ко всему прекрасному граждане Афин[37].
II. Афинская комедия
Наконец, после долгого пути, триеры вошли в гавань и остановились у пристани. Когда Никомах с товарищами сошли на берег, их сразу охватил шум и грохот Пирея. Семь лет тяжелой войны и ужасные годы недавно перенесенной чумы точно и не отразились на его беспокойном люде. Как и всегда, чем-то беззаботно веселым веяло от этой толпы, толкавшейся, шумевшей и кричавшей на пристани. Толпа рваных и загорелых грузчиков бросилась навстречу триере – подставлять свои спины под тюки товаров, между тем как другие продолжали толкаться на пристани или сидеть и валяться прямо на земле в грязи, весело болтая друг с другом, запахнувшись рваными хитонами от холодного ветерка, в котором чувствовалось, однако, первое дыхание приближающейся весны. Из ближайшего кабачка неслось пьяное пение и хохот матросов. Где-то в толпе гнусавым голосом кричал бородатый, грязный прорицатель. Прохаживались с озабоченным видом купцы, следящие за разгрузкой товаров. Военное время как будто только прибавило еще лишнего шуму и сутолоки. Там – куча буйных солдат, здесь – ссорятся из-за того, кого выбирать в триерархи; там – раздают жалованье, золотят статую Паллады, чтобы поставить ее на носу военного корабля. Толпа шумит под портиками рынка, заваленного пшеницей, бурдюками, ремнями, бочками, кучами чеснока, оливок. На корабельной верфи с шумом вколачивают гвозди, делают весла, перевязывают их ремнями; только и слышатся свистки, звуки флейт и дудок, подбодряющих рабочих. Как ни весело шумит толпа, но отдельные фразы, долетающие из этого сплошного стона до ушей Никомаха, сразу дают понять, что война у всех на уме.
«Клянусь Поллуксом, – говорит, подняв руки, высокий медник, толкуя с сидящим на бочке оборванцем, – клянусь Поллуксом, я не верю, чтобы Клеон одержал победу под Пилосом, если бы славный муж Демосфен не потрудился раньше его. Легко побеждать, когда все уже сделано прежде тебя…» А оборванец, пожевывая чеснок, насмешливо говорит: “Я знаю только то, что если бы не Клеон, то ни ты, ни твой Демосфен не видали бы славнейших спартанских мужей нашими пленниками”».
«Велик Клеон! – слышит Никомах с другой стороны, где кучка мастеровых собралась перед дверью цирюльника, слушая, что рассказывает хозяин, бреющий старого гоплита и болтающий о делах последних дней. – Велик Клеон! Муж, подобный Фемистоклу!»
Но наряду с толками о войне слышны и иные разговоры.
«Завтра Аристофан ставит новую комедию», говорит в толпе веселый матрос.
«Пусть боги погубят тебя вместе с твоим Аристофаном! – гневно наступает на него какой-то мелкий торговец. – Он изменник отечеству! Я дивлюсь, как только терпит Клеон, чтобы этот дерзкий эгинец перед всеми гражданами требовал мира с лакедемонянами. Он хочет, чтобы мы забыли сожженные деревни! Чтобы мы забыли, как много наших граждан пожрала чума из-за лаконцев!»
«А вот завтра порву себе все кишки от смеха, глядя, как Аристофан посмеется над твоим Клеоном. Что мне Клеон! Когда он кричит на Пниксе и изрыгает проклятия на благородных и богатых, я от всей души готов ему хлопать. А когда я в театре – я хлопаю тому, кто меня больше смешит. В веселые дни ленейских праздников я не хочу думать ни об ораторах, ни о голосованиях, ни о законах».
Прошли двое благородных. Один – молодой человек в расшитом роскошном хитоне и гиматии[38] из дорогой материи, красиво переброшенном через левую руку, с завитыми волосами и слегка картавым произношением. Другой – в грубой одежде и с суковатой палкой; сразу видно, что он и в манерах и одежде подражает спартанцам. Они с удовольствием толковали о том, что завтра Аристофан еще раз покажет себя и отомстит Клеону за все, что вытерпели от него благородные, порядочные люди.
Слыша эти речи, Никомах почувствовал в глубине души предвкушение чего-то приятного. Значит, он не ошибся, спеша на праздник Леней в Афины. Его любимый поэт примет участие в театральном состязании. Никомах был клерухом (колонистом) в отдаленной Фракийской колонии. Более пятнадцати лет тому назад Перикл предложил в народном собрании устроить во Фракии колонию-клерухию, чтобы охранять эту далекую страну, которая была так нужна Афинянам ради ее золотых рудников. Никомах, тогда еще совсем молодой человек, решился покинуть Афины, так как отец его перед своей смертью совсем проигрался в кости, и искать счастья в далекой колонии. Но время от времени он наведывался в родной город, особенно на праздники Дионисий и Леней, в эти веселые дни, посвященные благодетельному богу Дионису, давшему людям виноград, когда весь город радовался и веселился, все надевали венки, когда со всех деревень сходились в город крестьяне, чтобы присутствовать на празднике в честь доброго бога. Но Никомаху больше всего нравилось то, что в эти дни давались театральные представления. Он любил величавые трагедии Софокла, которые так возвышают душу, но еще больше любил веселую комедию.
Два года назад он попал в Афины на праздник Больших Дионисий и от души хохотал над комедией «Вавилоняне», но вместе с тем и дивился смелости поэта, который нападал на государственные порядки Афин и заступался за союзников, которых, по его мнению, несправедливо притесняют афиняне. Говорили, что комедию написал некто Каллистрат, бывший тогда протагонистом, т.е. главным актером в пьесе. Но скоро всем стало известно, что настоящий автор только скрылся за именем Каллистрата, и это – молодой поэт Аристофан. Никомах после слышал от друзей, что молодой поэт потерпел немало за свою смелость. Могучий Клеон, речам которого так жадно внимала афинская толпа на площади, привлек его к суду перед Советом пятисот за то, что он позорит родной город перед союзниками, послы которых были в Афинах на празднике. Клеон хотел даже доказать, что Аристофан не афинянин, а эгинец и самовольно присвоил себе звание афинского гражданина, и едва не погубил его.
Но Аристофан не унялся. Когда Никомах приехал в прошлом году в Афины на праздник Леней, он попал на новую комедию Аристофана, еще более язвительную. Комедия называлась «Ахарняне», хор в ней изображал крестьян из селения Ахарны. Поэт смеялся в ней над самим народным собранием: «Не желаю, чтобы собрание продолжалось! – кричал на сцене крестьянин Дикеополь. – Вот дурная примета: на меня упала капля дождя!» И собрание распускалось. Никомах и сейчас засмеялся, вспомнив эту сцену. А дальше в комедии автор требовал мира со спартанцами и имел мужество перед всем народом говорить со сцены, что спартанцы не виноваты в том, что начали войну, а все виноват Перикл, из-за пустяков мечущий громы и молнии по всей Элладе. Выразительна была последняя сцена комедии: с одной стороны стонет и охает раненый полководец Лимах, а с другой – пирует крестьянин Дикеополь, сытый, пьяный и веселый, потому что он один сумел помириться со спартанцами. Поэт как бы говорил публике: смотрите сами, что приятнее – воевать или жить в мире и достатке? Поэт тогда свел счеты и с теми гражданами, на которых был сердит. Никомах, как сейчас, помнит: ниже его тремя рядами сидел писатель Антимах, тот самый, который когда-то, лет 16 тому назад, предложил в угоду Периклу закон, воспрещающий выводить в комедиях лиц, сколько-нибудь известных в городе. Хоть тогда многие и сердились, говоря, что это нарушает свободу Ленейских праздников, но все же закон приняли. Однако ненадолго. Скоро закон был забыт. Этого Антимаха не раз выбирали в начальники хора, потому что он был человек богатый и, как все думали, мог бы потратить немало средств на блестящую постановку комедий, ради чести быть хорегом. Так вот этот-то Антимах и сидел на представлении «Ахарнян» недалеко от Никомаха. И вдруг во время действия хор запел: «Пусть погубит Зевс Антимаха, сына Пеакида, который, будучи хороначальником на Ленейских праздниках, отпустил меня без обеда; пусть ему захочется жареной каракатицы, пусть он видит, как ее жарят в масле и подают на стол с солью; но лишь только он протянет руку к ней – пусть подбежит собака и унесет ее». Весь театр загрохотал, и все показывали пальцем на Антимаха, который густо покраснел. Но в веселые дни Леней не принято обижаться на шутки; поэтому в комедии всякая шутка простительна. И хорегу, который поскупился прошлый раз накормить поэта, пришлось молча проглотить эту шутку. Ведь закон, который он провел когда-то, давно уже забыт, настолько он не согласовался со старым обычаем – в дни Леней веселиться и смеяться до упаду. Да, язвительный поэт Аристофан!
«Клянусь богами, завтра будет весело!» – сказал Никомах своим товарищам.
На другой день с раннего утра толпы народа двигались к театру Диониса. Город точно вымер. Даже в Пирее на верфи стало как будто тише и спокойнее. За то издали слышался гул от театра, точно жужжание громадного улья. Никомах пришел очень рано. Но не сразу удалось ему войти в театр. Громадная толпа бедного люда толпилась у входа. Грузчики, матросы, сапожники, факельщики и даже нищие поочередно вынимали изо рта медные монеты[39], полученные накануне из городской казны[40], бросали их на прилавок и затем получали доступ в театр. Никомах заплатил два медных обола и получил маленький оловянный кружок, на котором с одной стороны стояли цифры, а с другой – надпись: «Всадники». Так называлась комедия, которую сейчас должны были играть. Когда Никомах вступил в театр и взгляд его упал на бесконечные ряды сидений, высеченных в скале полукругом по склонам холма и высоко тянущихся вверх к голубому небу, на жертвенник Диониса, на орхестру, т.е. место для хора, сердце его приятно ёкнуло. Сколько хороших воспоминаний связано со всем этим! Сколько раз он здесь плакал над потрясающими трагедиями или валялся от смеха на комедиях.
Он поднялся по узкой каменной лестнице и занял место в одном из верхних рядов, указанное на оловянном кружке.
Пожевывая сушеные фиги, которыми он запасся на долгий день театральных состязаний, Никомах смотрит на море людских голов, волнующееся по рядам театра. Много ниже его, поближе к сцене тянутся ряды богатых людей из сословия всадников. Большинство их изящно одеты и с завитыми в кудри волосами. Но некоторые одеты умышленно просто, даже грубовато, в одежде спартанского покроя. Их ненависть к демократическому правлению так велика, что даже в дни войны со Спартой они не смущаются подражать во всем спартанцам, потому что у них нет демократии. Они все как-то особенно волнуются: недаром комедия зовется «Всадники». В первом ряду сидят пять судей, которым предстоит увенчать одного из трех поэтов, состязающихся сегодня. Тут же рядом на почетном месте жрец бога Диониса. Потом девять архонтов; а дальше – пританы, члены Совета пятисот. Это в большинстве случаев люди из низших классов. Есть среди них несколько богатых купцов, два-три аристократа, а то все лавочники, ремесленники, есть и крестьяне. Их деловитые, но грубые лица и простые хитоны так резко отличают их от всадников, сидящих сзади них. А вокруг Никомаха все больше граждане среднего состояния. Позади – повыше, поближе к колоннаде, полукругом обвивающей театр, тянутся ряды простого народа, демоса. Это те, кого аристократы презрительно зовут «корабельная чернь», жители Пирея. Они большею частью в рваных хитонах и гиматиях, некоторые даже босиком, без сандалий. Но как гордо и уверенно они смотрят вокруг! Сразу видно, что это сыны свободной страны, где последний нищий равен перед законом богачу-аристократу. Но кого сегодня особенно много – так это крестьян; на праздник Леней они всегда сходятся в город. Среди всей этой многотысячной толпы немало лиц, знакомых Никомаху. Вон в передних рядах изящный и изысканный, но с неприятными глазами аристократ Критий, тот самый, который, не смущаясь, говорит, что предпочел бы сдаться врагам, чем, живя в Афинах, подчиняться законам, которые издает на площади толпа сапожников, портных и рабочих. Он никогда не выступает на площади с речами, хотя говорить умеет прекрасно – все потому, что презирает толпу. Он и сейчас, сидя в театре, с каким-то презрением смотрит по сторонам. Раб, стройный и гибкий, с огненно-черными глазами и коричневыми лицом и руками принес за ним следом расшитую узорами подушку, чтобы изнеженному аристократу не жестко было сидеть на каменных плитах театра. А вон сидит известный трус Клеоним, над которым часто потешаются комические поэты. Идет по рядам и ищет себе места молодой торговец лампадами Гипербол, высокий и плечистый, с наглым лицом. В последние дни он стал известным оратором. Толпа часто награждает его криками восторга, когда он со страстью и с бешенством начинает громить и ругать богачей-аристократов. Грубостью речей, как говорят, он далеко превзошел Клеона. Но вот по толпе пробежал шум… и затем раздались сочувственные крики. В одном из первых рядов показался гражданин с грубым, но энергичным лицом и угловатыми манерами.
«Клеон, Клеон!» – слышится по рядам зрителей. Никомах с любопытством поглядел на этого, ныне всесильного кожевника, который недавно одержал такую славную победу над спартанцами при Пилосе.
«Клеон пришел посмотреть на самого себя, – говорит своему соседу какой-то гражданин позади Никомаха, – я слышал, что сегодня поэт выведет перед нами самого кожевника».
«Да, об этом говорит весь город, – отвечает сосед, – но я слышал также, что протагонист отказался играть его, боясь гнева Клеона, и что Аристофан сам выступит перед нами вместо протагониста».
Но вот, наконец, и начало. Жрецы совершили жертвоприношения. Занавес упал. На сцене две фигуры в смешных масках и со смешными ужимками. По маскам и одежде видно, что это рабы.
«Ой, ой! О несчастие! – восклицает один из них, комически жестикулируя. – Пусть погубят боги скверного, недавно купленного Пафлагонца со всеми его советами! С того дня, как он влез в дом, он знай себе лупит рабов».
– Пусть погибнет этот Пафлагонец со своими клеветами, – вторит ему другой.
– Несчастный, как ты себя чувствуешь?
– Так же гнусно, как и ты!
И оба заплакали и захныкали самым жалобным образом. В толпе пробежал первый легкий порыв смеха.
– Что попусту стонешь? – продолжает первый раб – Не следует ли нам поискать спасения, чтобы больше не жаловаться?
Оба начинают думать, потирая лбы. Один предлагает бежать, но другой выражает опасение за свою шкуру. Молиться богам?
– Но разве ты думаешь, что боги в самом деле существуют? – спрашивает первый.
– Да, я думаю.
– Но какое же ты можешь привести доказательство?
– А то, что меня боги ненавидят. Разве не убедительно?
В толпе снова смешок. Между тем первый раб выступает вперед, чтобы объяснить зрителям, в чем дело.
– У нас есть господин: грубый, вспыльчивый любитель бобов[41], сын Пникса Демос[42]: брюзгливый, глуховатый старикашка…»
В рядах всадников послышался одобрительный шепот. Наоборот, где-то наверху, среди моряков, послышалось недовольное ворчание… Раб между тем продолжает:
– Прошлый месяц он купил раба-кожевника Пафлагонца, ужасного плута и клеветника. А этот пафлагонский кожевник, раскусив нрав старика, совсем подкопался под господина, обманул его лестью и опутал кожаными сетями, приговаривая ему: «О народ! Когда ты разрешишь только одно судебное дело, прими баню, получи три обола[43]. Хочешь, я приготовлю тебе ужин?» Потом он отнимает то, что приготовил кто-нибудь из нас, и подает господину; а тот и радуется! Недавно я замесил в корыте лаконское тесто[44], а он, пробегая мимо, хитростью и нахальством вырвал его у меня и предложил господину…»
Снова хохот в толпе.
Поделиться книгой: