Помоги проекту - поделись книгой:
На рисунке 1 мы видим также две сцены. На табуретках сидят два молодых человека – один играет на двойной флейте, состоящей из двух дудок с одним общим мундштуком; второй держит перед собой в левой руке раскрытый складень, состоящий из трех дощечек. Это как бы альбом с деревянными, покрытыми воском страницами. За неимением бумаги уже и в V в. употреблялся папирус, но он доставлялся из Египта и был довольно дорог. Поэтому не только в школьной жизни, но даже и в общественной в это время пользовались более дешевыми материалами. Вощеная дощечка представляла то удобство, что на ней во всякое время можно было написанное стереть, подобно тому, как у нас на аспидной (грифельной) доске. Вот из таких дощечек и состоит складень, который мы видим у молодого человека на нашем рисунке. В правой руке у него стиль – заостренная с одного конца металлическая палочка, которой пишут по воску. Другой конец стиля тупой; он приспособлен для того, чтобы им стирать написанное на воске. Это помощники учителя занимаются со стоящими перед ними мальчиками. Но что за странные фигуры пожилых людей изображены на правой стороне обеих картин? У обоих в руках видны высокие посохи с загнутыми крючком ручками; оба внимательно следят за ученьем мальчиков. Один сидит, сложивши ноги накрест; это совершенно неприличная поза, и так сидеть строго запрещается детям. Видно, что он далеко не обладает светским лоском. И что же удивительного? Это простые рабы – дядьки, может быть, из какой-нибудь отдаленной варварской страны, которым поручено блюсти за детьми. Им и приходится иной раз подолгу дожидаться в школе, пока их питомцы кончат урок. От нечего делать следят они тут за преподаваемым предметом и вместе с детьми проходят науку. Впрочем, часто на это время им дают и другие поручения, так что, отведя мальчиков в школу, они уходят еще куда-нибудь; случается, что и самовольно уйдут, чтобы отвести душу в компании своих сотоварищей. Их главная обязанность водить детей; от этого и называются они педагогами, т.е. водящими детей. На их попечение отдаются мальчики, когда им исполнится шесть лет; а до того времени всем воспитанием заведуют женщины. Им поручают также приучать мальчиков ко всем правилам благовоспитанности и вежливости. Вот эти самые педагоги и изображены на нашей картине. Перейдем теперь к классной работе. В школе стоит оживление, все заняты своим делом. Собралось мальчиков 30—40 разного возраста, от 7 до 14 лет. Одни уж умеют хорошо читать и бегло пишут под диктовку, другие еще только начинают учить азбуку. В греческой школе не установлено определенного срока для приема новых учеников. Ученье идет круглый год с перерывами только в праздники, которых, правда, довольно много, и круглый год принимаются новички. Да это в общем и не нарушает правильности занятий. Они ведутся не сразу со всем классом, как в наше время, а с каждым учеником отдельно. В классе довольно шумно, потому что урок происходит сразу в нескольких местах.
В одном месте тоненькими голосками мальчики твердят названия букв. Когда они заучены, переходят к письму и чтению. Чтобы тверже усваивалось письмо, заставляют писать азбуку и в обычном порядке, и в обратном. А в другой стороне учатся складам, и раздается певучее «бе-а-ба, бе-а-ба».
Вместо букваря мальчики держат перед собой небольшие черепицы, на которых написаны сложения букв. Когда это пройдено, им задают писать уж самим эти склады, к каждой согласной присоединять по очереди все гласные, напр. ба, бе, би, бо, га, ге, ги, го и т.д. Иногда детям дают вместо этого набор отдельных букв азбуки из слоновой кости, чтобы из них составлять те или иные слоги. Дело сначала подвигается очень медленно. Дощечки и стиль не держатся в руках у юных грамотеев. На первых порах учитель сам пишет, водя их рукой, или же намечает им точками на вощеной доске очертания букв, а ученики только обводят их своей рукой. После же, когда они несколько освоятся с письмом, он только разлиновывает клетками их дощечки, заставляя уж самих выводить тут буквы. С разных концов доносится повторение назидательного стихотворения, которое разучивается наизусть. А вот два мальчика развалились на земляном полу и, рисуя какие-то фигуры на песке, спорят о разрешении заданной им задачи. Вдруг между ними прошмыгнула собачонка и мирно улеглась под стулом учителя. Не ладится что-то урок пения. Молодой учитель старается, выводя разные трели на флейте, а ученик его, вместо того чтобы следить за его игрой и петь ему в такт, развлекся, глядя на одного из товарищей, который забыл об уроке и все внимание сосредоточил на подсевшей к нему на табуретку кошке. А рядом еще мальчик, раскладывая на доске кучку камешков, напрягается всеми силами, чтобы не ошибиться в счете и певучим голосом вычисляет: «Один да один, два, два да два четыре…» У нескольких мальчиков видны в руках черепки от старой глиняной посуды: и разбитая, она еще продолжает нести службу. Всем известно употребление ее при особого рода суде, когда голоса подавались на черепках (остракизм) – суд, который стал применяться после реформы Клисфена для устранения из Афин опасных политических деятелей. А сколько торговых счетов, квитанций и т.д. дошло до нас, нацарапанных на таких черепках! Так употреблялись они и в школьной жизни. А иной школьник, соскучившись царапать стилем по черепку, станет скоблить вместо этого свою табуретку. В стороне сидит учитель музыки, который заставляет ученика играть на лире какую-то торжественную мелодию. Все это вместе сливается в общий смутный гул.
Вот учитель подзывает к себе нескольких из старших учеников. Им задано было писать какую-то фразу наперегонки пять раз: кто сумеет написать скорее и лучше? Как вообще во всем в жизни Греции, бросается в глаза склонность всякое дело обращать в состязание; так это было и с уроком чистописания. Быстро пробегает глазами учитель поданные работы и пишет на каждой свою отметку. Одному написал: «хорошо», другому – «стереть и написать снова». У третьего, оказывается, вместо Калхаса, написано: «Халкас». «Ты разве никогда не слыхал этого имени? Это славный греческий прорицатель, который вместе с Агамемноном участвовал в Троянской войне. А это что за Ефегения? Кого Агамемнон принес в жертву Артемиде? Это, голубчик, Ифигения. На то ты учишь Гомера. Это всякий крестьянин в деревне знает».
Один юркий мальчик уж давно ждал своей очереди, чтобы показать работу учителю, и пока от скуки то закутывался с головой в свой гиматий, то болтал ногами под табуреткой. Наконец учитель обратился к нему, но едва только взглянул в его таблички, как вскрикнул: «Да что тут за мазня!» – и в наказание велел пять раз переписать фразу, которую тут же начертил: «Будь, мальчик, трудолюбив, чтобы не было тебе порки!» Пристыженный мальчик с огорчением сел за позорную для него работу, с завистью поглядывая на некоторых из своих товарищей, которые уж получили разрешение уходить домой и собирали свои пожитки – кто лиру и письменные принадлежности, кто сумочку с бабками, кто тележку, принесенную на всякий случай и в школу. Только не так легко было им поднять своих неторопливых педагогов, которые увлеклись разговорами между собой.
Программа греческой школы в V в. была несложна. Грамматических упражнений, как напр. склонения или спряжения, на что уходит так много времени в наших школах, в V в. не могло быть уже потому, что только в конце этого века стала устанавливаться, благодаря работе софистов, сама наука грамматики. Впоследствии же эти упражнения вошли в школьную жизнь, так что немало образчиков их дошло и до нашего времени от более поздней эпохи. Года три полагалось на обучение чтению и письму, а остальное время посвящалось на изучение произведений поэтов, прежде всего, конечно, Гомера, из которого особенно излюбленными были места, отличающиеся воинственным характером, так как думали, что этим поднимается воинственный дух молодежи. Но немало места уделялось также и изучению поэтов, могущих служить нравственным поучением, – Гесиода, Солона, трех афинских трагических поэтов: Эсхила, Софокла и Еврипида. Держать в памяти большой запас мыслей поэтов считалось полезным для человека во всякое время жизни. И неоднократно бывали в древности примеры людей, которые помнили наизусть чуть ли не всю «Илиаду» и «Одиссею». Так развивалась память и с детского возраста изучалась отечественная литература.
С увлечением мальчики декламируют перед учителем разученные накануне отрывки. Это бурные подвиги Ахилла, негодующего на смерть его друга Патрокла, когда одного за другим повергает он троянских воителей. И как было не увлечься своим излюбленным героем, когда чуть ли не каждый из школьников, в своих играх или драках, воображал себя одним из чудных героев поэм – Ахиллом, Диомедом или Аяксом! Часто приходится им видеть гимнастические состязания старших, борьбу или даже кулачный бой; столько рассказов слышат они о подвигах своих сограждан в постоянных войнах то с персами, то в разных междоусобиях между самими греками. И им с детства грезится вся прелесть ратных подвигов, а поэзия, которую они изучают в школе, еще более возвеличивает интерес к этому.
Вот учитель, развернув один из своих свитков, стал медленно и плавно читать стих за стихом, а столпившаяся около него кучка учеников повторяет по нескольку раз за ним каждый стих:
Торжественные и высокопарные слова стихотворения запечатлеваются в юных головах, трогая своей необычайностью, далекой от повседневной жизни. И самая мысль нередко заволакивается для них каким-то туманом. Но вместе с тем накопляется богатый запас для того времени, когда они станут зрелыми мужами.
Заглянем теперь в школу другого рода, в так называемую палестру. Но прежде всего: что разумеется под этим словом? Палестра – это место, где происходят борьба и вообще всякие телесные упражнения, при том в отличие от гимназии она предназначена специально для детей; в гимназиях же происходили занятия эфебов, т.е. юношей от 18 до 20 лет, но допускались и вообще все желающие из граждан. Таким образом древняя гимназия резко отличается от того, что под этим словом разумеется у нас. В палестрах и гимназиях главным занятием было телесное развитие, но при этом не прекращалось и умственное образование, начатое в начальной школе. Толпы молодежи и пожилых людей собирались в них, и тут слышались разговоры, велись оживленные споры; мальчики и юноши в промежутках между своими занятиями нередко слушали целые лекции по самым разнообразным предметам. Часто посещал их, между прочим, и Сократ.
За городом против городской стены находится недавно отстроенная палестра Микка. Довольно высокая стена со всех сторон ограждает просторный двор, по краям которого расположены разнообразные помещения, только сверху прикрытые навесами от палящих лучей солнца. Несколько деревьев оживляют картину. По сторонам в тени расставлены скамьи. При входе на большой мраморной доске красуется особое постановление группы родителей, дети которых учились тут; оно заключает в себе перечень разных заслуг учредителя палестры.
Почва палестры нарочно разрыхляется самими мальчиками, чтобы при упражнениях в случае падения не разбиться; во многих местах, кроме того, она обильно полита водой, так что стоит грязь. Этим борьба очень затрудняется, так как ноги скользят, и нужна особая ловкость, чтобы быть в состоянии удержаться на ногах. Вот из раздевальни выходит пара борцов. Для свободы движений участвующие в состязаниях выступают без всякой одежды. Они обильно натерлись маслом, так что с них оно чуть не капает. Это делается для того, чтобы труднее было противнику ухватиться, потому что рука скользит от масла. Руководитель этими занятиями, так называемый педотриб, с посохом в одной руке и длинной, раздвоенной на конце палкой – в другой, прохаживается между борцами. Он еще раз повторяет правила борьбы, дает советы, как лучше держаться. Наконец, он делает знак начинать. Борцы сходятся и стараются удобнее ухватить друг друга; руки скользят, ноги разъезжаются. Вот одному удается ухватить противника за кисть руки, но другая рука у того свободна, и он успевает толкнуть его от себя так сильно, что первый невольно отпускает схваченную руку. Но через минуту он нападает с новой силой. На этот раз он схватывает уж обе руки выше кисти. Еще одно напряжение, и тот повержен на землю. Громкие аплодисменты присутствующих приветствуют победителя.
Другая пара тем временем, передвигаясь с места на место, вышла на сухую, даже пыльную площадку. Один спешит нарочно обдать другого ворохом пыли. Пыль смешивается с маслом на теле, образуется грязь, и рука, прикасаясь к телу, уж не скользит, как прежде; теперь без труда можно его обхватить. Но в эту минуту тот подставляет ногу противнику, и оба они падают на землю, скрываясь в облаке пыли. И тут еще они борются некоторое время, пока, наконец, один не лежит на спине. Педотриб своей длинной палкой полагает конец дальнейшей борьбе.
Одна за другою проходят пары борцов. Увлечение растет, страсти разгораются. Подчас заметно и озлобление у потерпевших неудачу. Чаще и чаще приходится педотрибу прибегать к своей палке, чтобы останавливать пыл расходившихся борцов.
В другой стороне занимаются метанием диска. Диск – это довольно увесистый бронзовый круг. Его метают или в длину, или в вышину. Вот один мальчик, взяв его в левую руку, измерил глазами расстояние, приспособился, как лучше стать, потом, перехватив правой рукой, высоко занес назад, изогнулся при этом и даже оперся левой рукой на колено и со всего размаху бросил диск вдаль от себя.
И сам для силы размаха подскочил со своего места, следя глазами за полетом диска. Со звоном ударился диск о землю и покатился еще далеко. А мальчик скорее побежал воткнуть особый колок в то место, где впервые ударился его диск о землю. Сейчас же за ним будут метать диск другие. Посмотрим: кто-то закинет дальше?!
Один за другим проходят различные виды состязаний: метанье дротика, прыжки, кулачный бой и т.д.; нет только бега. Для состязаний в беге нужно большое свободное пространство, которым не располагает палестра. Мальчиков водят для этого в гимнасии, где они и упражняются тогда вместе с эфебами.
Состязающиеся спорят между собой, никто не хочет уступить другому первенства. Среди окружающих бьются об заклад за наиболее сильных. Старшие и более сильные помогают и учат младших.
За всеми упражнениями внимательно следит педотриб, не давая мальчикам слишком увлекаться, чтобы занятия, предназначенные для укрепления здоровья, не послужили ему во вред. Таким образом, кроме специальных знаний по части телесных упражнений, он необходимо должен обладать и хорошими сведениями по медицине.
Потные и загрязненные, оставляют борцы свои занятия и идут чиститься. Чтобы легче снять с себя прилипшую грязь, они валяются в легкой пыли в особом отведенном для этого месте, после чего все это счищают с себя железной скребницей. Приняв теплый душ или ванну, они умащают тело маслом и разными благовониями.
Затем все расходятся группами по разным местам. Одни играют в бабки на дворе, другие в углу раздевальни играют в чет и нечет, подкидывая кости, третьи занялись музыкой и наигрывают какие-то мелодии на лирах. Вокруг них собираются любопытные. Там сошлись послушать чтеца, здесь ведут оживленный разговор. На свободных скамьях уже давно разместилось много посторонней публики, которая с интересом наблюдала за всеми упражнениями. Афины, хоть и были средоточием умственной жизни всей Греции, по образу жизни, однако, скорее походили на провинциальный город нашего времени; все друг друга знают; поэтому между посетителями легко завязывается разговор, в котором принимают участие и мальчики.
Вот один высокого роста сухощавый мужчина начинает задавать вопрос за вопросом то тому, то другому из мальчиков. Вопросы, может быть, и пустячные из обыденной жизни, но почему же ответы и выводы получаются такие удивительные и неожиданные? И мальчики наглядно убеждаются, что и в разговорах надо обладать такой же ловкостью и находчивостью, чтобы вывернуться, как и в борьбе. Нередко еще в школьные годы они настолько усваивают это, что ставят в тупик и взрослых. А модный учитель двумя-тремя такими вопросами вызывает восторг молодежи.
Нередко дети услышат здесь беседу и о самых животрепещущих вопросах науки. Иной купец, разъезжая по своим торговым делам, побывал в самых далеких краях – в Египте или в Сирии, а то, может быть, заехал в земли Понта Эвксинского (Черного моря), посетил скифские города на юге теперешней России. С захватывающим вниманием дети слушают рассказы об удивительной стране гипербореев, где вечно с неба летит пух, о скифах, которые, как в Америке индейцы, снимают скальпы с убитых врагов. Невольно мальчик интересуется узнать расположение всех этих стран. Ему показывают географическую карту, может быть, смешную для человека нашего времени. Но чего же большего можно требовать для того времени, когда не было никаких научных инструментов! Тут же услышит мальчик и о том, какие жители населяли в старину Грецию; ему расскажут о раскопках, которые производились на острове Делос, и о старинных гробницах, найденных там при этом, или о том, как на острове Скирос были найдены останки народного богатыря Тезея. С самого раннего детства мальчик слышит так много всевозможных преданий о чудесном прошлом своей родины; с каждым, даже самым незначительным местечком связано какое-нибудь воспоминание. Но тут же ему дадут и чисто научное объяснение солнечных затмений и других явлений природы. Так в этих беседах получает он образование. Более зажиточные люди часто не довольствуются этим и посылают своих детей к разным учителям, ловя случай воспользоваться услугами даже заезжих учителей – софистов, которых стало довольно много собираться в Афинах с конца V в.
Но вот с улицы доносится шум. Через открытую дверь видно там большое оживление. Все разговоры и все занятия приостанавливаются. И мальчики, и старшие высыпают за дверь.
Мерно и плавно, сверкая на солнце своим новым блестящим оружием, выступает отряд эфебов. Все молодцы, как на подбор. В разряд эфебов вносятся молодые люди, принятые в дем, т.е. граждане, достигшие 18 лет. В течение двух лет они готовятся к главной обязанности гражданина – быть защитниками отечества. Ввиду такого важного значения, придаваемого этому возрасту, государство принимает все меры, чтобы тут не было никаких упущений. После проверки списка новопринятых эфебов в совете 500, народ выбирает для каждой филы опытных руководителей из кандидатов, предварительно намеченных их отцами. Для обучения эфебов народ же назначает и педотрибов, и учителей фехтования, стрельбы из лука, метания дротика и стрельбы из больших метательных орудий. Начальное и среднее образование считалось личным делом каждого гражданина, и о приобретении его предоставлялось каждому заботиться самому; поэтому в V в. начальные школы и палестры существовали только частные, а казенных не было; лишь много позднее некоторые из особенно крупных заведений, оборудованных на частные средства, были поставлены под наблюдение государства. Но, несмотря на это, и в V в. значение образования так хорошо сознавалось всеми, что неграмотных в Афинах почти не было. Обучение же эфебов всегда находилось в особых условиях. И эфебам, и их воспитателям давалось казенное содержание; для занятий им были устроены казенные же гимназии; чтобы приучать их к военной жизни, их заставляли нести сторожевую службу на границе государства.
На этих днях происходило торжественное заседание народного собрания в театре, и там делался смотр тем эфебам, которые уже в течение года практиковались, неся службу в Пирее. По всему городу ходили рассказы об этом собрании, и все те, которым почему-либо не пришлось на нем присутствовать, десятки раз слушали рассказы о нем своих знакомых. Все невольно восхищались и благочестивым рвением молодежи, украшавшей благолепие праздников своим участием, – и в священной процессии во время великих Элевсинских мистерий, и в беге с факелом, и при жертвоприношениях, когда они на своих плечах подносили к алтарю жертвенных быков. Один из граждан предложил даже почтить какой-нибудь наградой их руководителей, когда кончится срок их занятий с этим выпуском эфебов, напр., «увенчать золотым венком за добродетель и справедливость, которую они хранили всегда по отношению к народу и эфебам, и объявить о награждении венком на городских Дионисиях во время представления новых трагедий». При восторженных криках собрания от имени государства эфебам вручены были щиты и копья.
…Вдруг по знаку своего начальника эфебы затягивают песню, и чудится, словно сейчас они идут в сражение.
Глядя вслед удаляющимся эфебам, пожилые зрители невольно вспоминают прошлые времена, когда они сами были такими же. У богатых аристократов встает в памяти, как они увлекались тогда конскими состязаниями, как блистали они на своих конях в процессии эфебов на Панафинейском празднике. Кое-кто из присутствующих мог припомнить и военные подвиги эфебов. Обычно они несли сторожевую службу в пределах Аттики, но бывали случаи, хоть и редкие, когда и им приходилось переведаться с врагами и даже участвовать в недалеких походах. А в театре, как бурно приветствовали они своих любимых поэтов! Подмостки в особых, отведенных специально для них местах, бывало, едва держатся под этой расходившейся восторженной публикой. И не раз поэты, а тем более актеры, успехом своим бывали обязаны этой горячей, пылкой молодежи. А не то, так в актеров летели целые кучи олив и смокв.
И мальчики, слушая эти рассказы, мечтают о привольной жизни эфебов и с нетерпением думают о том времени, когда и сами будут заниматься в роскошной гимназии эфебов, где столько простору, такие чудные аллеи, так много стоит прекрасных статуй, так много собирается посетителей.
К вечеру, когда в школе кончились уже все занятия, у двери учителя раздался стук, и потом вошла пожилая женщина, ведя за руку мальчика лет 10—12. Уже одно то, что оиа шла по улице, никем не сопровождаемая, ясно показывало, что она далеко не из зажиточной семьи.
«Да пошлют тебе любезные Музы, Ламприск, всего в отраду и жизнь в удовольствие!.. – начала она. – А этого мошенника посади на плечи рабу, да отдери так, чтобы дух у него негодный только не вылетел вон. У меня бедной весь дом разорил он своей игрой в орлянку; мало ему теперь бабок, Ламприск, так он затевает еще большую беду. Где Дверь учителя и куда тридцатого числа (ох, уж это тридцатое число!)[33], хоть плачь не плачь, а тащишь каждый раз денежки, это не скоро он скажет. А вот притон, где живут всякие носильщики да беглые рабы, он твердо знает, так что и другому покажет! Бедная доска, которую я каждый месяц хлопочу покрыть воском, лежит себе сироткой за постелью около стены. Если когда он и увидит ее, точно смерть свою, так и то путного ничего не напишет, а только со всей воск соскоблит. Бабки у него лежат в мешках и сумках и чище гораздо, чем у нас масленка, которой мы всегда пользуемся. А не смыслит ни аза, чтобы хоть по складам разобрать, если ему не кричать одно и то же пять раз! Третьего дня отец заставил читать его слово “Марон”, так этот мастер из Марона сделал Симона, так что я сама назвала себя дурой, что не ослов пасти учу его, а отдала в науку, рассчитывая иметь в нем подмогу на старости лет. А когда я или отец, старик, тугой на ухо да слабый глазами, велим ему сказать стихи из трагедии, как подобает мальчику, тут он цедит их, точно сквозь сито: “Аполлон.... светозарный…” Да это, говорю я, скажет тебе, несчастный, и бабушка, а она совсем неученая, и первый попавшийся фригиец.
А коли хотим посильнее прикрикнуть на него, он или дня три не видит домашнего порога, а только разоряет бабушку, старую и бедную женщину, или на крыше посиживает, растянув ноги и нагнувшись, словно обезьяна. Что у меня-то несчастной, ты думаешь, делается тогда внутри, когда вижу это? И не столько о нем идет тут дело, а главное черепица все хрустит, как сухари, и когда приближается зима – плачь, а плати по три полушки за каждую плитку, потому что все жильцы в один голос говорят, что это дела Метротимина сына Коттала. Да это и правда, так что и рта не раскроешь возразить на это. А смотри, как у него точно проказа по всему его отрепью: это он по лесу, как рыбак делосский с вершей на море, изо дня в день шныряет. А седьмое да двадцатое число[34] он знает лучше всяких звездочетов и не проспит тогда: понимает, когда вы устраиваете игры! Нет, пусть тебе, Ламприск, богини дадут удачу в жизни и ты достигнешь благополучия, только ты хорошенько его…» Учитель, молчавший все время, тут остановил ее: «Погоди, Метротима, со своими пожеланиями: ему уж достанется не меньше, чем нужно. Эй, Эвфий, Коккал, Филл! – крикнул он своих рабов. – Ну-ка, поднимите его скорее на плечи да продержите до луны. Так-то ты делаешь, Коттал; хорошо! Тебе уж мало кидаться бабками, как другие, и ты ходишь в притон к носильщикам играть в орлянку? Ну, я вот сделаю тебя скромнее девочки, так что и прутика не тронешь, как бы ни хотелось. Где у меня хлесткий ремень из коровьего хвоста, которым я стегаю колодников да упрямцев? Эй, подай скорее сюда, пока не разозлился». Эта фраза расшевелила наконец мальчика, которому уж и прежде, вероятно, приходилось не раз познакомиться с этой розгой. – «Нет, нет, Ламприск, заклинаю тебя Музами, не хлещи тем хлестким, отхлещи другим». – «Нет, ты, Коттал, такой негодяй, что, если бы тебя и продавать, как раба, так и то никто не мог бы похвалить, будь это хоть в той стране, где мыши грызут железо». После нескольких ударов мальчик начинает сквозь слезы нетерпеливо спрашивать: «Сколько же, сколько, скажи, пожалуйста, Ламприск, хочешь ты мне влепить?» – «Не меня спрашивай, а ее». – «Мамочка, сколько же мне дадите?» Но мать уж не помнит себя от злости: «Будь я хоть полужива, дадут тебе столько, сколько может вынести твоя подлая шкура». Мальчику начинает становиться невтерпеж: «Перестань, Ламприск, довольно уж». – «Так прекрати же и ты свои негодные дела». – «Я больше никогда, никогда не буду, клянусь тебе, Ламприск, любезными Музами». – «Ишь ты какой горластый! Я тебе заткну сейчас глотку, пискни еще». – «Ну, вот я молчу; только не убивай меня, ради бога!»
Наконец, после нескольких новых ударов, учитель обратился к рабу: «Ну, Коккал, будет с него». – «Нет, не переставай, Ламприск, – воскликнула тут мать, – дери его, пока не зайдет солнце». – «Да он уж и так стал гораздо пестрее змеи, – вступился за него сам учитель, – а ему придется еще и за книгой получить пустяк – еще штук двадцать»[35].
В театре Диониса
I. Трагедия
Была весна. Вся Аттика оделась нежной весенней зеленью. На полях и на склонах гор пестрели цветы, сады стояли в полном цвету. Ярко светило солнце на ясном голубом небе, вызывая всюду жизнь и радость: в цветущих садах, и на возделанной пашне, и в виноградниках, покрытых молодыми нежно-зелеными листьями. Лазурное море тихо плескалось у берегов Аттики и, казалось, жило деятельной жизнью весны. По морю во всех направлениях скользили лодки рыбаков, вдали виднелись белые, как снег, паруса, и гордо плыли по морю стройные греческие триеры. Они плыли в Пирей. Это афинские союзники везли свою дань в Афины к празднику великих Дионисий. Пирей был полон оживления и криков; пестрая, разноязычная толпа шумела на набережной, а в гавани теснились военные триеры и корабли купцов. Праздничное настроение чувствовалось всюду: и в Пирее, и в Афинах, и во всей Аттике. Афиняне действительно готовились к одному из своих главных праздников в году – к празднику в честь бога Диониса, к великим Дионисиям.
Всюду в Греции чтили великого бога вина Диониса. Из дикой Фракии занесено было почитание Диониса в Грецию, но греки придали ему много благородства и возвышенности. Особенно же чтили Диониса-Вакха в Беотии. Там, на склонах лесистого Парнаса, темной ночью, при свете факелов чтут бога Диониса, рожденного Семелой при блеске молний и ударах грома. Под восторженное пение несутся хороводы поклонников великого бога по лесу и славят сына Зевса и Семелы. И в Аттике, в лесах Киферона, справляются празднества в честь Диониса, даровавшего крестьянину Икару виноградную лозу за оказанное гостеприимство.
Вот этому-то богу, который с толпой веселых менад носится по земле, готовились теперь в Афинах празднества; во время празднеств должны были состояться и представления в театре. Говорили, что сам Софокл выступит с новой пьесой и будет состязаться с другими поэтами за почетный венок.
Еще в начале года явились три поэта-трагика к архонту-эпониму, ведавшему устройство празднеств в дни великих Дионисий, и просили его дать каждому из них хор, без чего немыслимо было ставить трагедию. После испытания достоинства их трагедий архонт распределил между трагиками по жребию хоры, с корифеями (запевалами) во главе; в каждом хоре было по 15 человек певцов. Эти хоры набраны были хорегами, которые выбирались из числа богатейших граждан Афин. Должность хорега была почетна; он тоже получал в награду венок, если его хор оказывался лучшим в состязании; гордые своей победой, хореги могли увековечить ее каким-нибудь алтарем или статуей, воздвигнутой в честь бога Диониса. Расходы по постановке трагедий были значительны: нужно набрать хор, содержать его; нужно хор обучить, для чего нанимали за большие деньги особых учителей хорового пения; нужно нанять музыкантов, которые будут сопровождать пение хора игрой на флейтах; нанять актеров-статистов, исполняющих немые роли; наконец, позаботиться о костюмах хора, ведь победа зависит от всякой мелочи. Афиняне требовательны, малейший недосмотр заметят они, и победа достанется тогда другому, более предусмотрительному и обладающему большим художественным чутьем хорегу. На этот раз каждый из хорегов желал бы ставить трагедии Софокла. Уже не первый раз выступал великий трагик с своими трагедиями, уж не одной победой мог он гордиться, и даже победой над старшим своим собратом, великим Эсхилом. Слава Софокла гремела по всей Греции; всюду знали его и восторгались его трагедиями. Но не от хорегов зависело, чью трагедию будут они ставить; это решалось жребием. Понятно было, почему так рад был хорег, которому выпало на долю ставить трагедии Софокла: он мог уже заранее торжествовать свою победу.
Деятельно готовились к театральным представлениям хореги и актеры, корифеи и хористы. Сами трагики руководили их каждым шагом. Хорег Софокла решительно ничего не предпринимал, не посоветовавшись с великим трагиком. Приготовлялись маски, костюмы, котурны (сапоги), которые должны были делать выше фигуру актера; обдумывалась каждая мелочь. Все эти приготовления, вся эта работа не могла быть тайной для граждан. Все с интересом следили за ними, говорили о них, каждая мелочь интересовала.
Но вот наступил восьмой день месяца элафеболиона (март-апрель). В этот день должны были быть представлены народу все участники состязания в дни Дионисий. Масса граждан собралась к круглому зданию Одеона, чтобы посмотреть на актеров, певцов, трагиков и поэтов. В праздничных одеждах и в венках вышли на возвышенную эстраду участники предстоящих состязаний. Восторженными кликами приветствовали афинские граждане появление Софокла. А он стоял перед толпой, спокойный и величественный, полный сознания своего таланта.
На следующий день собрались граждане к храму Диониса у театра, чтобы в торжественной процессии отнести статую бога Диониса за город в небольшой храм у Академии. С пением гимнов подняли афинские юноши статую бога и понесли ее вдоль подножия Акрополя и через тесные улицы Керамика к городским воротам за город. У алтарей богов процессия останавливалась, и радостно-величественно гремели хоры афинских юношей. Они славили Диониса, воспитанного нимфами далеко, на берегах вечного океана, что обтекает всю землю, – славили бога, дающего радость и силы людям, бога вина. Но вот вышли за город. Среди цветущих садов и зелени виноградников шла праздничная толпа.
Когда зашло солнце, статую Диониса отнесли назад, в город. Под звуки веселого пения и радостные клики шли афинские граждане. Всюду слышались задорный смех и веселые шутки. Веселящаяся толпа запрудила узкие улицы. Всюду сверкали факелы. Рекой лилось вино. Местами слышался мерный топот пляски. Вот юноши и девушки, взявшись за руки, кружатся в веселом хороводе, и громко звучат их молодые голоса и смех. Вон идет, покачиваясь, пожилой афинянин; он охмелел, ноги плохо его держат, но он весел, приплясывает и что-то поет. А здесь несколько афинянок перекидываются задорными шутками с веселой толпой мужчин. Всюду царит веселье. Наконец, статуя Диониса поставлена в орхестре театра. Прозвучали последние гимны. Но еще долго то здесь, то там слышатся взрывы смеха и веселых кликов.
На второй день празднеств шумная толпа афинских граждан наполнила широкий амфитеатр. Не было ни одного места свободного, все было занято. Толпа нетерпеливо шумела и волновалась. У всех на устах были имена поэтов-трагиков, и прежде всех имя Софокла. Но вот жертвы Дионису принесены, выполнены все обряды. Должностные лица Афин и жрецы заняли свои почетные места. Архонт-эпоним подошел к принесенным с Акрополя десяти запечатанным урнам, в которых лежали черепки с именами граждан. Имена эти были заранее намечены в собрании совета 500 и хорегов, как имена кандидатов в судьи при состязаниях. Печати с урн были сняты, и архонт-эпоним вынул из каждой урны по черепку. Так были избраны по одному гражданину от каждой афинской филы. Эти граждане и должны были быть судьями в предстоящих состязаниях. Громко назвали глашатаи имена выбранных судей. Они вышли из рядов граждан, принесли торжественную присягу судить беспристрастно, и заняли почетные места в первом ряду амфитеатра, у самой орхестры. Затем был жребием определен порядок, в котором будут даваться трагедии и комедии в эти три дня театральных состязаний. Гражданам предстояло смотреть по три трагедии и одной комедии ежедневно. На долю Софокла выпал жребий выступать со своими произведениями третьим.
Итак, судьи выбраны, порядок состязания установлен – можно приступать и к началу. Но пред началом представления еще один торжественный акт должен был совершиться в театре пред собравшимися гражданами. При громких приветственных кликах наполнявшей театр толпы раздавались гражданам за особые заслуги пред родиной почетные венки. Граждане при виде хорошо знакомых им лиц, заслуживших награду, вскакивали с мест и приветствовали их криком. Они называли имена увенчанных, называли их заслуги. После раздачи почетных венков на орхестре появился целый ряд афинских юношей; это были сыновья павших на поле битвы граждан, сражавшихся за родину. Тут уже не было конца восторгу граждан. Они помнили еще отцов этих юношей, помнили их подвиги. Вон пожилой афинянин вскочил на лавку и кричит одному из юношей: «Не посрами, Пифодор, памяти твоего отца, храброго Аристиона». Вон несколько афинян указывают на другого юношу; они говорят: «Смотрите, весь в отца, такой же высокий и стройный, и улыбка отца, и держится, как отец». Но юноши ушли, орхестра опустела, граждане в широком амфитеатре притихли. Сейчас начнется первая из трагедий, сейчас выйдут артисты и хор.
Был уже третий день трагических состязаний. Толпа граждан особо плотно наполняла амфитеатр. Заметно было какое-то особо приподнятое настроение. Многие граждане, собравшись небольшими группами, говорили о Софокле и его трагедиях. Из уст в уста переходило его имя, говорили, что он сегодня представит на суд граждан необычайную по своей красоте и глубине мысли трагедию – Антигону. Но вот весь амфитеатр замер, и все глаза устремились на сцену и на орхестру.
Торжественно шел по орхестре хор фиванских старейшин в роскошных одеждах и лавровых венках. Медленно обошел хор по орхестре вокруг статуи бога Диониса и расступился на две стороны, и пред зрителями предстали величественная, гордая сознанием своего долга Антигона и нежная, женственная Йемена, прямая противоположность своей сестре. И зазвучали среди полной тишины дивные стихи:
Антигона говорила о злой судьбе, постигшей всю семью ее, отца Эдипа и братьев ее, Этеокла и Полиника. Оба пали они, насмерть поразив друг друга в битве. Но Этеокл пал, защищая родные Фивы, а Полиник пришел врагом, хотел разорить родной город, и фиванский царь Креон запретил предавать его тело погребению. Труп Полиника «покинут хищным птицам на съеденье». Всякому, кто решится, не повинуясь приказу Креона, предать все-таки Полиника погребению, грозит быть побитым на площади камнями. Но разве может Антигона покинуть брата в его злой судьбе? Она полна решимости исполнить закон богов и предать Полиника погребению, несмотря на запрет царя: ее не страшит та участь, которая грозит ей. Она решилась идти —
А когда робкая Йемена в страхе восклицает:
Антигона гордо ей отвечает:
Поделиться книгой: