Помоги проекту - поделись книгой:
Прошло несколько десятков лет. Афины стали самым сильным и могущественным государством Греции. Расширилась власть народного собрания. Теперь оно собиралось гораздо чаще. Прежде оно собиралось один раз в месяц, а теперь – четыре раза. И прежде оно могло не только подвергать остракизму, но и обсуждать целый ряд дел, касающихся Афин и его отношений к другим государствам; теперь оно также требует отчета, куда израсходованы государственные деньги, выбирает должностных лиц, решает вопросы, касающиеся войны и мира, и даже судит, если совершенное преступление особенно серьезно и важно. Значение народного собрания усилилось. Все вопросы, имеющие отношение к жизни страны, должны непременно обсуждаться в народном собрании. Афинский народ сам управляет своей страной; Совет пятисот и должностные лица повинуются ему и покорно исполняют все его требования. Но остракизм производится реже и скоро совсем прекратится.
Изменилась и агора, застроилась, украсилась мраморными зданиями. Только место, отгороженное для остракизма, все то же. Вся площадь густо засажена разросшимися теперь ивами, тополями, платанами.
Вечер… Стелются густые сумерки, на агоре замирает жизнь. Мягко белеет мрамор храмов, колонн и статуй, и понемногу сливается с ночной темнотой. Сегодня происходит заседание Совета пятисот, и оно несколько затянулось. Послы от города Эгесты, находящегося в Сицилии, приехали в Афины, чтобы обратиться с просьбой к афинскому государству. По обычаю, они предстали сначала перед Советом пятисот, вручили ему грамоты от своего родного города, в которых удостоверялось, кто они, и подтверждалось, что они уполномочены вести переговоры с Афинами. Вкратце они изложили перед советом дело, по которому приехали, так как совету полагалось заранее составить себе определенное мнение по делу и сообщить его народу, который мог с ним согласиться или решить по-другому.
Эгестяне, предки которых, по их словам, были переселенцами из Трои, уже незадолго перед тем приезжали в Афины по тому же делу, но афинскому собранию их слова показались не внушающими доверия, и решено было отправить в Эгесту доверенных людей, чтоб проверить на месте сообщение послов. И вот послы снова в Афинах, и вместе с ними вернулись и те афиняне, которые были отправлены народным собранием в Эгесту.
Целый день сегодня на агоре было большое оживление, шли бесконечные толки по поводу приезда послов. Особенно был в ударе, много острил молодой афинский полководец Алкивиад, воспитанник и родственник великого Перикла, ученик мудреца Сократа, легкомысленный, обаятельный, выдающийся своими талантами. Его умная, красноречивая речь звучала уверенно и смело. Полный дерзкой юношеской отваги, мечтающий о славе Афин, он приобретал, несмотря на свою молодость, все большее влияние на афинских граждан. Теперь он искусно давал понять, что очень сочувственно относится к предложению послов.
Народное собрание было назначено на другой день. Уже с раннего утра устремились афинские граждане к Пниксу. Скоро скамьи Пникса были заняты. Здесь были и земледельцы, радующиеся миру, бойкие предприниматели, ищущие наживы, загорелые моряки, купцы и ремесленники. Здесь была и афинская богатая молодежь, изысканно и вычурно одетая. Тут были и высшие должностные лица, и среди них полководец Никий, настоявший на мире со Спартой. Алкивиад явился несколько позднее – нарядный, приветливый, в кругу друзей.
После жертвоприношений и молитв притан-руководитель предоставил слово послам от Эгесты. Послам, несмотря на то что они чужеземцы, разрешалось присутствовать в народном собрании.
Один из них взялся изложить просьбу Эгесты. Он начал не сразу. Медленным, пытливым взором обвел он весь Пникс. Вот пританы с миртовыми венками на головах, вооруженная стража, надзирающая за порядком, и масса людей, плотно занявших все скамьи; эта масса людей, богатых и бедных, знатных и незнатных, правит Афинами; решение зависит всецело от нее одной: афинский народ – государь своей страны.
Не торопясь, начинает посол свою речь. Он подбирает слова, чтобы неловким выражением не раздражать слушателей и не сказать лишнего.
Они – послы от Эгесты, города, находящегося на острове Сицилии. Другой сицилийский город, Сиракузы, населенный греками, родственными спартанцам, так усилился, что начинает угнетать весь остров. Сиракузы теснят греков, находящихся под покровительством Афин, вмешались даже в их внутренние дела; теперь они оказывают поддержку врагам Эгесты, с которыми она ведет войну. Если и дальше в Сицилии все пойдет так, как теперь, то и Эгеста и другие города Сицилии должны будут подчиниться Сиракузам. Но выгодно ли будет Афинам такое усиление Сиракуз? Необходимо теперь же, немедля, положить конец усилению Сиракуз. Поэтому Эгеста послала послов просить помощи у Афинского народа и надеется, что афиняне не откажут ей в присылке 60 кораблей.
Посол окончил и снова пытливо всматривается в безмолвствующее собрание людей: поселяне угрюмо задумались, промышленники и купцы о чем-то оживленно шепчутся; сторонник мира Никий нахмурился и недовольно пожимает плечами. На губах Алкивиада замерла легкая, самоуверенная улыбка: он не скрывает, что относится с сочувствием к просьбе Эгесты.
Начались прения. Теперь уже не соблюдается прежний обычай, согласно которому выступать с речами должны первыми старики. Молодой гражданин просит слова и начинает задавать послу ряд вопросов: действительно ли богат остров Сицилия, какова его природа, не будет ли затруднительна война, благодаря местным условиям, и много ли денег потребуется для ведения войны? Посол старается успокоить его опасения. Война не затянется и обойдется не так уж много, тем более что Эгеста богата и часть издержек берет на себя. Послы привезли с собой нечеканенное золото стоимостью в 60 талантов; если афиняне согласятся снарядить в Эгесту флот, то это золото будет употреблено на уплату жалованья матросам и командирам афинских кораблей. Что же касается самого острова, то он просил бы своего товарища, тоже посла, приехавшего с ним, рассказать о нем поподробнее. Речь была предоставлена другому эгестянину. Этот член посольства был несколько моложе, в его речи не было величавой сдержанности и осторожности, он заговорил горячо, с видимым увлечением. Несомненная победа ждет афинян, сам остров не представит никаких преград. А какой это остров! Прямо драгоценная жемчужина Средиземного моря. Прекрасная плодородная земля, невиданные урожаи хлеба; густые оливковые рощи, огромные виноградники. А вино… Какое вино!..
Но народное собрание все еще не удовлетворено. Теперь должны дать разъяснение афиняне, которым было поручено съездить в Эгесту. Их несколько человек, они говорят по очереди, и в общем их донесения вполне подтверждают слова послов. Они обращают внимание народа на то, как богат город Эгеста. Они видели в храмах необыкновенные сокровища; золотая утварь поражает своим великолепием, и даже в домах обеды подаются на золотой посуде.
Послы из Эгесты окончили свои доклады и удаляются. Собрание начинает обсуждать, какой ответ дать Эгесте. Поселянам кажется заманчивой эта земля, так как для всех уже в Греции земли не хватает; купцы мечтают о новых рынках для сбыта товаров. Всех манит этот остров. Взять его – это значит еще больше увеличить мощь афинского государства, стать хозяевами Средиземного моря. Приступают к голосованию посредством поднятия рук, и огромное большинство высказывается за то, чтобы оказать помощь Эгесте. Затем собрание назначает начальниками вспомогательного флота Ламаха, Никия и Алкивиада.
Народ начинает расходиться. Особенно удачным представляется ему выбор начальников: храбрый Ламах, осторожный, рассудительный Никий и выдающийся своими талантами Алкивиад.
Афиняне, однако, ошиблись в своих расчетах. В Сицилии их ожидали крупные неудачи. Снова вспыхнула война между Афинами и Спартой. Афинские союзники отпали от них; персы, ненавидевшие афинян, стали помогать их врагам.
Но вот афиняне одержали блестящую морскую победу над спартанцами у берегов Малой Азии, возле Аргинузских островов. Однако радость омрачена неслыханной вестью. Афинские военачальники бросили на произвол судьбы своих утопающих солдат и не погребли трупов павших, и тем свершили огромный религиозный грех.
Ночь, но многим сегодня не спится. Одни оплакивают своих погибших родных. Другие ночью, спешно, собираются на совещание. Это люди, входящие в особые тайные кружки. Давно уже они мечтают о том, чтобы как-нибудь уничтожить народное правление и поставить во главе Афин нескольких человек из своих. Они пользуются каждым случаем, чтобы унизить в глазах народа его вождей, стараются выдвинуть на почетные должности своих сторонников, действуют клеветой и подкупом. Теперь они условливаются, как действовать, что говорить в народном собрании.
Не спит и гражданин Эвриптолем. Завтра суд в народном собрании над военачальниками, победителями при Аргинузах; в числе подсудимых два близких ему человека: один – его друг Диомедонт, другой – его родственник Перикл, сын знаменитого афинского деятеля Перикла. Не все военачальники, командовавшие при Аргинузах, сочли нужным явиться в Афины, куда их вызвали, чтобы судить. Двое из них малодушно бежали; остальные шесть, послушные зову, явились. Здесь их арестовали. Они давали объяснение сначала в Совете 500, а затем в народном собрании. А против них обвинителем выступал их же подчиненный, капитан одного из кораблей Ферамен. Он требовал у них ответа, почему они не подобрали утонувших солдат, а военачальники говорили, что именно ему, Ферамену, и еще некоторым другим командирам кораблей было поручено это дело. Впрочем, они были благороднее его. Они указывали, что и он не виноват, всему виной была страшная буря, которая разыгралась тогда на море и не дала возможности подобрать утонувших и спасать утопавших.
Народ был тронут их объяснением, но за поздним временем решение было отложено до другого дня…
Эвриптолем не спит и обдумывает то, что скажет завтра в народном собрании в защиту друга и родственника…
Рано утром на Пниксе взвился флаг в знак того, что сегодня будет собрание народа. Площадь Пникса полна народом, и Эвриптолем с трудом находит себе место.
Произнесена молитва о благополучии государства, призываются проклятия на всех врагов народа и на тех лиц, которые пожелали бы ввести в заблуждение народ и заставить его вынести несправедливое решение.
Народ настроен явно враждебно против военачальников. Ферамен и его товарищи заставили сегодня явиться в собрание всех родственников воинов, павших при Аргинузах. Они явились в траурных одеждах, с коротко остриженными волосами в знак печали, и возбуждают своим горем жалость и сочувствие народа.
Но вот пританы вносят такое предложение. На прошлом собрании все, по их мнению, было достаточно обсуждено, выслушаны были и обвинители и защита, поэтому не лучше ли сразу, без новых прений, постановить приговор?
С горестным изумлением выслушивает это предложение Эвриптолем. Пританы предлагают решить сразу участь шести военачальников, а не каждого из них в отдельности. Предлагается поставить две урны и голосовать посредством камешков. Кто за оправдание, будет класть свой камешек в переднюю урну, кто за обвинение – в ту, которая стоит за ней. Если они будут обвинены, их постигнет смертная казнь: они будут низвергнуты в пропасть.
Эвриптолем порывисто подымается. Он возмущен. Но Эвриптолему приходится подождать, уже до него кто-то заявил желание что-то сказать. Это простой человек, грубый и наглый, но речь его, развязная и уверенная, сразу захватила всех. Он рассказывает об Аргинузском сражении и уверяет, что он – матрос одного из погибших кораблей. Когда корабль шел ко дну, его несчастные товарищи, возмущенные тем, что их так безжалостно покинули, поручили ему, если он останется жив, явиться в народное собрание и обо всем рассказать. Спасшись чудом на бочке от муки, он явился теперь сюда, чтобы обвинять по воле погибших.
Его рассказ производит большое впечатление на многих, но не на Эвриптолема. Он догадывается, что этот человек подучен сторонниками Ферамена, что весь рассказ – сплошная выдумка, чтобы растрогать народ.
Заметно волнуясь, нетвердой поступью, всходит Эвриптолем по ступенькам бемы на верхнюю площадку и громким, негодующим голосом обращается к народу. Нельзя судить всех обвиняемых сразу – каждый человек должен отвечать только за свою вину. И нет такого афинского закона, по которому можно было бы так судить. Тот, кто предлагает это, сам подлежит за это суду.
После его речи начался шум и смятенье. Одни поддерживали его, другие были против. Пританы не знали, что делать. А толпа настойчиво требовала, чтобы они допустили голосованье, грозила и им. Тогда притан-руководитель объявил спокойным и твердым голосом, что он этого голосования допустить не может. Всю жизнь он поступал так, как велят законы, а предложенное здесь незаконно. Поднялся страшный шум, в ответ на его слова зазвучали угрозы и грубые восклицания. Но он был непреклонен, совершенно спокойный, скромный, полный чувства собственного достоинства. Этот притан был Сократ, знаменитый афинский мудрец. Ввиду этого пришлось отложить собрание и созвать его на следующий день. Руководителем этого второго собрания был уже не Сократ, а другой притан.
Эвриптолем и в этот раз попросил слова. «Афиняне! – горячо говорит Эвриптолем. – Судите их по какому хотите закону, но судите поочередно. Если это будет сделано, виновные получат надлежащее наказание, а невинные будут освобождены и не поплатятся жизнью безвинно. Вы же будете судить по совести и по клятве и не станете без суда, вопреки закону, губить тех, которые отняли у лакедемонян 70 кораблей и одержали победу. Чем слушаться людей порочных и наказывать победителей смертью, было бы гораздо справедливее почтить их венками».
Он кончил. Сочувствие народа на его стороне. Вносится предложение Эвриптолема о том, чтобы каждого из полководцев судить отдельно, а не всех вместе, как это предложил совет. Подымаются руки за предложение Эвриптолема. Но снова возгорается борьба, опять настроение народа резко меняется, и он постановливает приговор: все военачальники, одержавшие победу при Аргинузах, приговариваются к смертной казни.
На праздник в Олимпии
До начала Олимпийских празднеств, которые справлялись через каждые четыре года, оставался почти целый год, а в Олимпии уже начинались приготовления: сюда приходили уже один за другим участники будущих состязаний, отсюда во все стороны отправлялись группами особые вестники, чтобы возвестить о предстоящем празднестве и провозгласить священный мир, после чего все военные действия должны были приостанавливаться; наконец, будущие судьи на состязаниях уже начинали в главном городе той области (Элиды), в которой была расположена Олимпия, под руководством хранителей законов готовиться к исполнению своих обязанностей.
Тихо и спокойно обыкновенно жилось в Олимпии. Расположенная в Южной Греции, в долине реки Алфей, Олимпия была священным местом для всех греков; вся местность, занятая ею, была посвящена богу Зевсу и пользовалась особой охраной, и воины должны были положить оружие, подходя к ее границам. Долина, в которой находилась Олимпия, с севера и востока была замкнута невысокими горами, покрытыми хвойным вечнозеленым лесом. Вся область была богата хлебом, виноградом и особой лозой, из которой добывалось нечто вроде нынешнего хлопка. Сюда-то и собиралось каждые четыре года до 40 тысяч греков со всех концов Греции и изо всех ее многочисленных колоний.
Наконец наступило лето, в которое должны были произойти Олимпийские празднества. Желающие попасть в Олимпию заранее снаряжаются в путь; по горным тропинкам и по дорогам долин все они направляются в Южную Грецию. Все шесть сухопутных дорог, ведущих в Олимпию с севера, востока и юга, с конца июня месяца полны народа; немало его двигается в Олимпию и по реке Алфей – это греки с островов и из колоний западной половины Средиземного моря; все они, высадившись с кораблей у устья Алфея, предпочитают остальное расстояние (18 верст или 19 км) до Олимпии проехать по реке, чем идти пешком. Хотя вдоль дорог, ведущих в Олимпию, часто попадались храмы и пристанища для путешественников, паломничество было нелегко: жаркое летнее солнце, отсутствие благоустроенных дорог, для многих – дальность расстояния, – все это затрудняло путешествие. Но всегда находились усердные почитатели Зевса, которые, несмотря ни на какие лишения и неудобства, несмотря на необходимость оставить иногда надолго обычную работу, отправлялись в Олимпию. Пешком, с небольшим запасом провизии, группами тянулись они к священной роще могучего Зевса, отца богов, время от времени обгоняемые верховыми и экипажами, везущими знатных гостей: богачей, едущих в Олимпию с большим штатом прислуги, членов посольств от различных греческих государств, именитых иностранцев. В одном зато отношении путешествие в Олимпию было привлекательным – в смысле безопасности от нападений, так как всякий, идущий в Олимпию, считался гостем Зевса, и убийство и оскорбление его было важным преступлением: проклятие и штраф постигали всякого, кто оскорбит путешественника, направляющегося в Олимпию.
В числе путешественников, направлявшихся в это лето в Олимпию, на поклонение великому Зевсу и для присутствования на состязаниях, были послы от одной из маленьких греческих колоний на морском берегу Фессалии. Путь их был долог и тяжел, так как их небогатый родной город не мог снарядить их так, как снаряжались послы Фив, Афин или Спарты. Немало лишений и неудобств претерпели они на своем пути, прежде чем прибыли в долину Алфея и увидали вдали, сквозь густую листву деревьев, ограду и здания священной рощи бога Зевса, которую греки называли Альтисом; по преданию, герой Геракл, основатель олимпийских празднеств, сам наметил границы Альтиса – его длина равнялась длине 600 ступней Геракла. Чувство торжественности и восторга от сознания близости великого божества охватило путешественников при виде зданий священной Олимпии.
Прежде всего нашим путешественникам нужно было позаботиться о жилище. Олимпия не была городом, и в промежутках между празднествами здесь никто не жил, кроме жрецов и немногих чиновников, избранных обязательно из жителей Элиды, которым принадлежали надзор за содержанием храмов, устройство празднеств, руководство играми и проч. Поэтому гостиниц здесь не было, и только знатные посетители и послы могли рассчитывать поселиться в помещениях самого святилища. Так как наши путешественники не принадлежали к их числу, то они, по примеру многих других, пришедших в Олимпию, выбрали место недалеко от стены Альтиса и здесь расположили свою палатку; пространства между палатками были тоже заняты – теми, которые, за неимением палаток, располагались прямо под открытым небом в надежде на сухую июльскую погоду и жаркое солнце. Кругом стояли шум и гам собравшегося в большом количестве народа, скоплением которого не преминули воспользоваться торговцы, еще до прихода гостей Зевса раскинувшие свои палатки вокруг Альтиса. Чего только не продавалось на этой ярмарке! Тут были товары из малоазийских колоний и из суровой Фракии, из Египта и из Карфагена, с берегов Черного моря и от самых столбов Геракла.
Чем ближе подходил день праздника, тем теснее становилось вокруг Альтиса. Вот уже в пределы Олимпии вступили будущие судьи на состязаниях; не доходя до Альтиса, они остановились перед древней границей Элиды, сделали омовение и принесли в жертву поросенка.
Устроившись кое-как с жилищем и несколько осмотревшись на новом месте, наши путешественники отправились в Альтис, чтобы принести жертвы богам и осмотреть его достопримечательности. Одевшись в праздничные белые одежды, вышитые узорами и пурпуровыми лентами, развевавшимися по ветру, неся принадлежности богослужения и свои приношения, двинулись они в Альтис; два невольника гнали за ними небольшую телку, купленную здесь же.
Наши путешественники подвигались вперед с большим трудом вследствие большой тесноты: описываемое празднество было особенно многолюдным, так как было известно, что знаменитый художник Фидий только что закончил статую Зевса, воздвигнутую в храме его имени, и всякому хотелось посмотреть на новое произведение великого художника.
Путешественники вступили в Альтис через северо-западные ворота и, минуя храм богини Геры, жены Зевса, подошли к загороженной платановой роще, посвященной герою Пелопсу, в которой там и сям виднелись храмы и алтари богов; тут же проходила целая сеть водопроводов, благодаря которым в Альтисе всегда поддерживалась свежая растительность: платаны, тополя и кипарисы, несмотря на летний зной, блистали своей яркой зеленью. Роща Пелопса играла важную роль во время Олимпийского празднества, так как тут происходило угощение победителей в состязаниях. Святилище, мимо которого теперь проходили путешественники, по преданию, было сооружено Гераклом, потомком Пелопса, и в нем хранились его кости; у алтаря же Пелопса, надо рвом, ежегодно, как сделал некогда Геракл, торжественно убивали черного барана.
Обогнув рощу Пелопса с северной стороны, наши путешественники направились прямо к алтарю Зевса, мало обращая внимания на то, что попадалось им по пути, рассчитывая осмотреть это потом. А тут было перед чем остановиться! Постоянно встречались бронзовые и мраморные статуи, изображавшие тех победителей на играх, которые взяли первый приз не менее трех раз. Тут были представители всех греческих государств, но бросалось в глаза, что статуй, изображавших спартанцев, было мало; дело в том, что спартанцы занимались преимущественно военной гимнастикой, а для состязаний в Олимпии этого было мало: тут не нужно было маршировать, а нужно было показать большую ловкость, изворотливость, чего как раз недоставало солдатам-спартанцам. Среди статуй особенно выделялись своею древностью две, сделанные из дерева; одна была из кипарисового дерева и изображала Праксидама с острова Эгины, а другая, из фигового дерева, изображала Рексибия из Опонта. Но встречались памятники и другого рода: вот, напр., группа из 37 фигур; надпись поясняла, что этот памятник был сооружен в память гибели целого хора детей из 35 человек с их учителем и флейтистом, отправленных из Мессины (в Сицилии) в Регий (по-греч. Рήγιον) (в Италии) на праздник и утонувших в море во время бури. Были тут и статуи, изображавшие животных: вот фигуры лошадей, одержавших победы в конских состязаниях в Олимпии, а вот две бронзовые статуи спящих быков, пожертвованные городами Эретрией и Коркирой. Среди статуй часто попадались мраморные и бронзовые столбы, называвшиеся стелами и покрытые письменами, содержащими рассказы о различных событиях греческой истории; если бы кто задался целью прочесть письмена на всех стелах, поставленных в Альтисе, то узнал бы чуть не всю историю Греции, так как существовал обычай воздвигать такие стелы по поводу всех важнейших событий. Но наши путешественники мало обращали внимания на все это и остановились на короткое время лишь у стелы, возвещавшей, что в 446 году Афины и Спарта заключили торжественный договор жить в мире и согласии 30 лет. Наконец они достигли алтаря Зевса, у которого ежедневно от имени жителей Элиды закалывалась и сожигалась жертва. Алтарь Зевса достигал в вышину 3 сажен (3,4 м). На верхнюю площадку алтаря, имевшую около 4 ½ сажени (9,6 м) в окружности, вела особая лестница; отсюда открывался вид почти на всю площадь Альтиса с его храмами и статуями всех божеств Греции; невдалеке стояла статуя Геракла, изображавшая его в борьбе с Немейским львом.
Ни один посетитель Олимпии не мог миновать алтаря Зевса, этого главного святилища всего Альтиса, а потому перед ним всегда толпилось большое количество народа, и наши послы должны были некоторое время дожидаться своей очереди. Когда она дошла до них, то они обратились к посредничеству одного из местных должностных лиц, чтобы принести жертву, так как лишь жители Элиды могли непосредственно обращаться к Зевсу. Тот подвел старшего из членов посольства к алтарю, и посол после этого в благоговении преклонился перед алтарем, пропел гимн Зевсу и приказал приступить к жертвоприношению от имени их города. Телка была зарезана, на алтарь были положены ее задние ноги, а прорицатели произнесли предсказание. После этого наши послы двинулись дальше, к храму Зевса.
Построенный из глыб пористого камня с берегов реки Алфея, храм Зевса поразил наших путешественников своею величиной – он был выше всех зданий Альтиса. Крыша храма, сделанная из мраморных плиток, со всех сторон поддерживалась колоннами, имевшими в высоту около 15 аршин. На наружных стенах храма были скульптурные изображения 12 подвигов Геракла, которому приписывали самое основание Олимпийских празднеств; рассказывали, что он затеял однажды в Олимпии борьбу со своими братьями и, выйдя из борьбы победителем, получил в награду венок из ветвей маслины. С передней и задней сторон храма, т.е. с восточной и западной, в треугольнике, образуемом потолком храма и его двускатной крышей (на так называемом фронтоне), тоже были чрезвычайно художественные изображения: с одной стороны было изображено приготовление к состязанию на колесницах Пелопса и Эномая, а с другой – битва кентавров (людей с туловищем лошади) с великанами Фессалии – лапифами.
Осмотрев наружность храма, наши путешественники с невольным трепетом вступили внутрь его. Вход в предхрамие был закрыт бронзовой решеткой, укрепленной между двумя колоннами. Весь пол здесь был сделан из разноцветных камней, подобранных по рисунку. Когда решетка была открыта, путешественники, пройдя предхрамие, вступили в главную часть храма, которая подразделялась на три части двумя рядами колонн, по семи в каждом; перед первым рядом колонн была решетка для сдерживания напора публики. В крыше храма было отверстие, благодаря чему освещалась вся его внутренность. Вступив в храм, путешественники в восторге и изумлении остановились перед статуей Зевса работы Фидия. Бог, сделанный из золота и слоновой кости, величественно сидел на троне, спокойно и милостиво смотря на приходящих богомольцев; на голове его был венок из ветвей маслины; в правой руке он держал статуэтку, изображавшую богиню победы, с повязкой и венком на голове – все это было сделано тоже из золота и слоновой кости; в левой руке у Зевса был скипетр, украшенный золотом, серебром и другими металлами; на скипетре сидел орел. Обувь Зевса и верхняя одежда были из золота, а на одежде находились изображения разных животных и полевых лилий. Трон сверкал золотом, драгоценными каменьями, черным деревом и слоновой костью. Статуя была так велика, что, если бы бог встал, то продавил бы головой крышу – не будь в ней отверстия. Для предохранения слоновой кости от воды, падавшей в отверстие в крыше, статуя была полита маслом. Перед статуей находился жертвенник для бескровных жертв, а по стенам и колоннам висели драгоценные приношения Зевсу Вседержителю: щиты, большие металлические кувшины и проч.; тут же в храме хранились важные документы различных государств, чем они как бы отдавались под охрану Зевса. Наши путешественники тоже принесли в дар Зевсу красивую бронзовую чашу и возложили ее на особом столике. Стоя перед статуей Зевса, они слышали, как проводник (их было два в Альтисе) рассказывал каким-то знатным послам, что, когда Фидий кончил статую бога, то упал перед ней на колени и просил послать ему какое-либо знамение того, что Зевс доволен своим изображением; едва он произнес слова молитвы, как со светлого неба упала через отверстие в крыше молния и, оставив на полу черный след, указала этим художнику, что бог одобрил его произведение. С благоговением и мольбой взирали присутствующие на создание великого художника, и чудилось им, что сам бог невидимо присутствует здесь.
От храма Зевса наши путешественники направились к восточной стороне Альтиса. Шумно и людно было в Альтисе; повсюду бродили группы путешественников-богомольцев, ко всему жадно прислушивавшихся и приглядывавшихся. А послушать и посмотреть тут было что: в одном месте возвещали постановление какого-нибудь города, в другом – освящали статую и возлагали на нее венки; тут же можно было услышать объявление договора между государствами. Под навесами и на ступенях храмов ораторы произносили речи, поэты читали стихи Гомера и Гесиода, подобно тому как когда-то отец истории Геродот читал здесь свою историю Греко-персидских войн, получив тут известность. Всякий пользовался большим скоплением народа из самых отдаленных уголков Греции, чтобы показать свои таланты; но немало было здесь и таких людей, которые просто морочили легковерных слушателей пустыми россказнями и фокусами. Однако вся эта оживленность и многолюдность Альтиса создавалась исключительно мужчинами, женщин же здесь почти не было совсем; еще девушки допускались в Альтис, но замужним вход был запрещен совершенно, и замужняя женщина, встреченная в Альтисе, сбрасывалась с горной скалы Типеи.
Медленно подвигаясь вдоль восточной ограды Альтиса, к северу, наши путешественники добрались наконец до подножия горы Кронос (северная граница Альтиса), вдоль которого проходила так называемая дорога процессий; по этой дороге в дни Олимпийских празднеств шли к месту состязаний их участники; тут же были расположены, защищенные от наводнений с горы стеной, террасы сокровищ с небольшими храмами; перед ними стояли статуи Зевса, воздвигнутые на счет борцов, оштрафованных за несоблюдение правил игр. Было время, когда у подножия горы Кронос был виден лишь небольшой оливковый и платановый лес, на деревьях которого висели привязанные там и сям веревочками дары – статуэтки из обожженной глины, сосуды и проч. Теперь тут царила роскошь, и многие государства для хранения своих даров построили целый ряд сокровищниц, отчего и самое место называлось террасами сокровищ.
Не желая подниматься на гору Кронос, где находился алтарь всех богов, наши путешественники повернули от сокровищниц к выходу и недалеко от него осмотрели храм богини Геры (оставленный ими в стороне при входе в Альтис), древнейший из храмов Олимпии. Здесь они увидели покрывало богини, которое пряли ее жрицы, возобновляя его обязательно через каждые пять лет. Затем, минуя остальные здания, путешественники вышли из Альтиса. Они спешили обогнуть его, чтобы поскорее достигнуть здания олимпийского совета, Булевтериона, расположенного на юг от Альтиса, за его стеной.
Подойдя к Булевтериону, одни из них остановились у входа, чтобы осмотреть статую Зевса, поставленную здесь после победы при Платее в 479 году, и прочесть перечень племен, участников этого сражения, сделанный на ней; другие же вошли внутрь. Им, во-первых, нужно было получить разрешение на постановку статуи их согражданину, победившему в третий раз на предыдущих играх, а без позволения Булевтериона этого нельзя было сделать. Во-вторых, им было поручено сделать заем в казне Зевса. Казна эта была очень велика; она составлялась из штрафов за нарушение олимпийских законов, – например, за подкуп или попытку к подкупу противника в состязании или судьи, причем неуплативший штраф отлучался от игр и храмов, а так как между святилищами и оракулами Греции было особое соглашение, то отлученный нигде не мог получить предсказания оракула; с другой стороны штраф, раз наложенный, никогда и ни по какой причине не мог быть сложен, и Булевтерион в исключительных случаях даже сам его уплачивал, если не хотел ссориться с государством, на которое он почему-либо был наложен. Другим источником доходов для казны Зевса был прием в заклад всевозможных драгоценностей, которые, не будучи выкуплены, поступали в ее пользу. Вот из этих-то богатств Зевса наши путешественники и рассчитывали сделать заем. Условившись с чиновниками Булевтериона относительно величины процентов по займу, они присоединились к своим товарищам, оставшимся около статуи Платейского Зевса, и вместе с ними отправились к своей палатке. Дела были кончены, можно было подумать об отдыхе....
Наконец наступил первый день Олимпийских празднеств. Вся священная долина Алфея полна народа, с нетерпением ожидающего начала состязаний. Еще до восхода солнца, когда только чуть порозовели верхушки сосен на горе Кронос и еще держалась утренняя прохлада, все участники состязаний, среди которых не могло быть рабов, варваров и лиц, понесших наказание по суду, собрались в гимнасии, где они провели около месяца перед состязаниями, подготовляясь к ним; все это главным образом были состоятельные люди, так как бедным людям были не под силу расходы на продолжительную подготовку к состязаниям, на самое путешествие в Олимпию и жизнь здесь до состязаний. К этому же времени в гимнасии собрались и судьи, одетые в красивые одежды и увенчанные венками. Отсюда все собравшиеся двинулись в Булевтерион, где участники состязаний произнесли перед судьями слова клятвы в соблюдении правил состязания, положив руку на алтарь Зевса, хранителя клятв, на котором дымились внутренности вепря, принесенного в жертву богу. После этого все двинулись в Альтис, чтобы перед великим алтарем Зевса вознести ему последнюю молитву. Наши путешественники были уже здесь. Жертвоприношение совершал главный жрец – теокол, который, как и все другие должностные лица Олимпии, выбирался после празднеств на четыре года и сдавал экзамен в Булевтерионе. Когда был зажжен костер факелом из белого тополя, то, прежде чем совершить установленное жертвоприношение перед состязаниями, принесли жертву Зевсу. Затем теокол сжег на алтаре смесь ячменной муки с медом, а потом увлажнил вином алтарь, украшенный оливковыми ветвями, шепча при этом молитвы.
Между тем взошло солнце и залило своими лучами весь Альтис; раздался звук труб, и судьи двинулись к месту состязаний, называвшемуся стадием и расположенному с восточной стороны от Альтиса; здесь посредством белой вывески был объявлен порядок состязаний. За судьями, длинной лентой потянулись участники состязаний, а потом уже двигались целые толпы народа. Наши путешественники не отставали от других.
Достигнув стадия, судьи заняли специально для них устроенные места; вокруг них поместились должностные лица Олимпии, жрецы, гости, почетные иностранцы и проч.; невдалеке на особом алтаре из белого мрамора поместилась жрица – единственная женщина, которая могла присутствовать на стадии. Народ разместился по всем склонам стадия, представлявшего собой длинный четырехугольник; один из этих склонов был естественный откос горы Кронос, а остальные – насыпные; нигде никаких лестниц устроено не было.
Когда зрители заняли места, раздался новый трубный сигнал, и глашатай, выйдя на арену, торжественно провозгласил: «Пусть выходят состязающиеся в беге» (бег считался самым древним и почетным из упражнений). После этого вышел один из полицейских чиновников и стал выкликать соперников, а глашатай начал сообщать толпе сведения о них, называя их имена, их родину, и спрашивал, не оспаривает ли кто-нибудь их достоинство как граждан и честных людей. Потом один из судей обратился к соперникам с речью и приказал удалиться тем, которые не имеют права участвовать в состязании.
Так как таких не нашлось, то все вызванные соперники ушли в особое здание, где они разделись и натерлись маслом. Когда они голыми вышли на арену, то принесли Зевсову урну, в которой было 20 деревянных кружков с вырезанными на них буквами; каждый из соперников взял один кружок, и этим определилось, какое место он должен занять среди всех участников бега. Начальник полиции отобрал кружки, осмотрел их и расставил соперников по местам. По новому звуку трубы побежали четыре человека, потом еще четыре и т.д.; наконец побежали все вместе. Зрители замерли в ожидании и мысленно молили богов о даровании победы представителю их города. Так как у наших путешественников не было земляков среди бежавших, то они оставались спокойными. Впрочем, и у других скоро прошел азарт, так как выяснилось, что один из бегущих несомненно придет к цели первым – настолько он сразу обогнал остальных и быстро продолжал увеличивать расстояние между ними и собой. Оказалось, что это был известный скороход, который в один день пробегал расстояние между Дельфами и Платеей. Победителя приветствовали громкие одобрения собравшейся публики. На арену между тем вышел глашатай, который громко прокричал имя победителя и место его рождения. Победитель подошел к судье, который вручил ему пальмовую ветвь и пригласил явиться в день раздачи наград в храм Зевса. Родственники, друзья, сограждане и даже незнакомые бросились к победителю, именем которого будет теперь называться все четырехлетие (олимпиада) до следующего олимпийского праздника (по этим четырехлетиям начиная с 776 года, греки вели свое летосчисление). Победителя осыпали цветами и, подхватив на руки, вынесли со стадия.
Состязания между тем продолжались. Вышли новые соперники, которые должны были пробежать через стадий два раза (первые пробежали его один раз); за ними последовали другие, которые пробежали его шесть раз. Наконец, был бег со щитом в руках, в поножах и шлеме. Так прошло время до полудня, когда был сделан перерыв; наступило самое жаркое время дня и солнце жгло немилосердно, а к тому же зрителям необходимо было подкрепить себя пищей и утолить жажду.
Когда состязания возобновились, то на арену выступили борцы. Натертое маслом тело они вымазали песком, чтобы руки не скользили по телу противника, и вступили в борьбу, соединившись попарно по жребию; схватившись за руки, они старались пригнуть друг друга к земле. Когда выяснились победители в этой борьбе, то они вступили в борьбу уже между собой, опять соединившись в пары по жребию. Победители опять боролись, и наконец осталось только два борца. Противники оказались достойными друг друга, и долгое время ни один не хотел сдаваться; наконец один, видимо утомленный, стал слабеть. Противник, заметив это, пустил в ход все свои силы и три раза подряд заставил его коснуться плечом земли. Борьба была окончена, и объявлено имя победителя. Затем начался кулачный бой. На арену выступили бойцы с бронзовыми колпаками на голове для защиты от ударов; руки их были обвязаны кожаными ремнями с металлическими бляхами, и удар, нанесенный такой рукой, часто мог быть смертельным. Один из бойцов обнаруживал большую ловкость, хорошо увертываясь от противника и умело нанося ему удары; другой был неуклюж, неопытен в борьбе, но, видимо, очень силен. Утомленный продолжительной борьбой, он стал слабеть. В это время со стороны зрителей раздался голос: «Сын мой, вспомни-ка сошник!» Услышав эти слова, боец, видимо, ободрился и сильным ударом сбил противника. Победа была за ним. Оказалось, что это простой крестьянин с острова Эвбеи; отец его, как-то заметив, что он ударом кулака вдавил в землю сошник у сохи, решил повезти его в Олимпию. Увидав, что тот ослабевает, он напомнил ему о сошнике, и победа осталась за его сыном.
На этот раз кулачный бой кончился благополучно, но среди зрителей сейчас же нашлись бывалые люди, которые сообщили нашим путешественникам целый ряд рассказов о том, какими страшными увечьями сопровождался этот бой на предыдущих состязаниях; рассказывали также и о смертных случаях, бывших при этом, хотя законом под страхом штрафа и потери приза запрещалось убивать противника.
Между тем состязания возобновились. На этот раз одновременно происходили кулачный бой и борьба. Этим закончился первый день Олимпийского празднества. В следующие дни наши путешественники видели борьбу детей, прыганье, метанье бронзового диска в форме чечевицы, метанье из пращи, причем иногда три последние состязания соединялись с беганьем и борьбой. Некоторые из прыгающих удивили зрителей тем, что, взявши в руки железные гири и размахнувши ими, сделали прыжок в 15 метров с небольшой земляной насыпи.
Наконец, нашим путешественникам пришлось увидеть конные состязания. Для этого они должны были отправиться на гипподром, вокруг которого были расположены многочисленные святилища. Участники этих состязаний были состоятельные люди, часто знатных фамилий (в состязаниях на стадии принимали участие преимущественно люди среднего достатка и незнатные), которые за месяц прибывали в Олимпию. Состязания начались с бега на колесницах, запряженных четырьмя лошадьми; это было самое древнее и любимое греками состязание. Все колесницы, вытянувшись в одну линию, выехали на арену и понеслись по ней, поднимая пыль. Среди зрителей поднялось сильное волнение, многие стали держать пари за ту или другую колесницу. Когда они в двенадцатый раз достигли столба в конце гипподрома, где нужно было заворачивать, то вдруг одна из них завернула так круто, что ездок упал на арену, но его лошади продолжали бег. Все ускоряя его, они быстро прошли оставшееся им расстояние и первыми прибежали к местам, занятым судьями. Эти лошади были объявлены победительницами, и их увенчали венками, а позднейшие посетители Олимпии рассказывали, что видели их статуи в Альтисе. После состязаний на колесницах были состязания наездников.
Но вот все состязания кончились, и наступил последний день Олимпийских празднеств – день раздачи наград. В храме Зевса собрались высшие должностные лица Олимпии – жрецы, представители различных народов наконец победители. Здесь же на золотом столе с резьбой из слоновой кости лежали венки, сделанные из оливковых ветвей, срезанных мальчиками посредством золотых ножей с дерева, растущего около главного храма Зевса и, по преданию, посаженного Гераклом. Эти венки были высшей наградой, но раньше победителям раздавали треножники, богатые материи, кубки и проч. Когда венки были возложены на победителей, то все собравшиеся двинулись целой процессией из храма под звуки флейт и пения. Победители шли, одетые в яркие цвета, с венками на головах и с пальмовыми ветвями в руках. За ними вели коней-победителей, убранных цветами, а далее следовали песенники, распевавшие хвалебные гимны; после каждого куплета все присутствовавшие подхватывали хором священный припев: «Слава тебе, могучий Геракл, победитель на играх! Слава тебе, Иолай![32] Слава благородной чете! Тенелла, тенелла! Слава победителю!» Шествие подошло к святилищу 12 богов, которое обозначало соединение греческих племен, где победители принесли жертвы богам. Отсюда они направились в рощу Пелопса, в которой для них и для знатных гостей было приготовлено пиршество.
Этим закончились Олимпийские празднества, и наши путешественники покинули священную долину Алфея, полные разнообразных впечатлений, пережитых ими за семь дней пребывания в Олимпии, когда они в поклонении одним богам и в созерцании состязаний представителей едва ли не всех греческих государств яснее сознали свое родство с другими эллинами, сознали свое отличие, как людей одной веры и одной культуры, от варваров, в близком соседстве с которыми им приходилось жить в Фессалии. Олимпия опять на четыре года погрузилась в тишину и покой, когда здесь бывали лишь случайные богомольцы, да слышались лишь молитвы жрецов. Но для победителей на Олимпийских состязаниях празднества еще не кончились: их ожидала торжественная встреча в родном городе. В сопровождении приятелей и просто любопытных им предстояло въехать в город на колеснице, запряженной четырьмя конями. Для въезда победителя, одетого в пурпуровые одежды, часто даже проламывали городскую стену, говоря: «С такими гражданами не нужно никаких стен».
Процессия шла к храму Зевса, где победитель возлагал на алтарь венок, полученный им в Олимпии. Весь день совершалось празднество, и граждане часто делали постановление о сооружении победителю двух статуй: в Олимпии и в его родном городе. В честь победителей сочинялись торжественные песни – оды. Так награждали греки своих сограждан – победителей на Олимпийских состязаниях.
В школе
Довольно тесное помещение начальной школы открыто с раннего утра. Около двери стоит оживление. Сюда приходят не только дети, но, интересуясь их занятиями, собираются и взрослые, причем проводят тут иногда целые дни в разговорах между собой; хотя закон Солона строго запрещал посещение школ посторонним лицам, но он давно пришел в забвение.
Что же представляет собой эта школа?
Наглядное изображение афинской школы V в. дают нам картины, сохранившиеся на древних вазах.
Рассмотрим рисунок на одном кубке афинского производства, который переносит нас в середину V в. (см. рисунки 1 и 2 на отдельном листе). Спросим сначала: что это за предметы как бы висят в воздухе? Это условный способ изображать вещи, висящие на стене. На рисунке 2 мы видим две лиры, корзину для хранения рукописных свитков, футляр с заключенной в нем флейтой, по сторонам два круглых предмета – особого рода сосуды с водой для питья. Рисунок 1, представляющий другую половину того же кубка, дает продолжение картины. Тут мы видим на стене отдельный свиток рукописи, перевязанный веревочкой, складные дощечки, употреблявшиеся для письма, еще лиру и, наконец, крестообразный предмет – особого рода линейку, с помощью которой разграфляли вощеные таблички.
В развалинах греческих школ более поздней поры, сохранившихся в некоторых древних городах Малой Азии и на островах, можно и до сего времени читать надписи, которыми испещрены их стены.
Десятки школьников увековечили тут свои имена – то одиночками, то целыми группами. «Здесь место Артема, сына Дионисия», «здесь место Харета и Аполлония, сыновей Аполлония» или «Гераклид, сын Гераклида, записал друзей и товарищей таких-то». Нередко эти надписи встречаются на такой высоте, куда, очевидно, школьники могли добраться только, влезая на плечи к товарищам. Необходимой принадлежностью школьной обстановки были также статуи богов, под покровительством которых находилась школа – Аполлона, Гермеса и Муз и которым обыкновенно молились перед началом занятий.
Но вернемся к нашей картине. Посредине ее мы видим почтенного человека с окладистой бородой, сидящего на стуле со спинкой. Это учитель. В руках он держит полуразвернутый свиток. Древняя книга не похожа на нашу. Обыкновенно это была более или менее длинная полоса папируса или даже тонко выделанной кожи (впоследствии из кожи стали вырабатывать особенно ценный материал для письма – пергамент); полоса эта разделялась поперек на столбцы. Для удобства хранения и для большей сохранности рукописи она накатывалась на особую палочку; вот это и называется свитком (по-латыни volumen). Мальчик, закутанный в гиматий (верхняя одежда вроде плаща), стоит перед учителем, полный внимания. Он отвечает урок. В левой стороне картины видна еще пара. Тоже пожилой человек с окладистой бородой и перед ним мальчик. Оба сидят на табуретках и пальцами перебирают струны на лирах. Здесь происходит урок музыки, за которой признавалось громадное воспитательное значение, так как думали, что она своим благородством возвышает сердца и удаляет низменные помышления; а пение имело и прямо религиозное значение и всегда украшало праздники богов.
Поделиться книгой: