Помоги проекту - поделись книгой:
Купивши того и сего, граждане отпускали своих рабов домой к хозяйке, а сами шли по своим городским делам. То и дело афинский гражданин, проходя по площади, останавливается: то побеседовать с сотоварищами, то послушать разных разносчиков новостей; вот какой-то из таких болтунов собрал вокруг себя порядочную толпу слушателей; он рисует тут же на земле перед ними какой-то план; в числе слушателей есть несколько поселян: они не смущаются своего запыленного вида и растрепанных волос и жадно стараются уловить, в чем дело; в их взорах светится недоверие, и насмешка скользит по губам: они всегда несколько враждебно относятся к горожанам, которые за своими толстыми стенами нередко забывают о сельских интересах.
Вот вдали по площади промчалась конница[26], и взоры всех обратились на небольших красивых коней крепкого сложения.
Потом по толпе раздался какой-то шепот, где-то послышалось одобрительное восклицание, настороженный слух зрителя улавливает, как толпа сливается в одном чувстве преклонения: медлительно, спокойно двигается фигура благородного правителя Афин – Перикла; высокая фигура его движется уверенно, а красивое, несколько холодное лицо его дышит умом и гордостью. Модники и щеголи стараются изучить каждую складку его изящно наброшенного плаща и запечатлеть в памяти его жесты; он идет один, лишь издали здороваясь кое с кем из граждан; народ почтительно расступается перед правителем, и никто не решается прервать его величественное шествие. Он проходит в здание совета. «Клянусь Зевсом! Я не видел более благородной осанки! – восклицает Каллистрат и спрашивает у собеседника: – Да кто же это?» – «Это сам олимпиец Перикл! Посмотри, как он спокоен. Ведь другой на его месте непременно стал бы суетиться: ему, как стратегу, надо успеть побывать в суде, повидаться с послами чужих стран, посетить Пирей, позаботиться насчет съестных припасов; много дел ему приходится переделать за день!» В разговоре с новым знакомым Каллистрат спустился с возвышения портика и пошел по площади; тут он обратил внимание на то, как рабы принесли какую-то колонну и поставили ее у подножия статуи одного из героев: Каллистрат подошел ближе и здесь, на белой доске прочел о том, что через несколько дней назначается народное собрание, чтобы обсудить закон по поводу набора войска; гражданин Никий, сын Тимократа, предложил изменить закон о наборе так, чтобы горожане не имели бы возможности пользоваться своею близостью к предводителям, набиравшим для каждого похода из всех граждан нужное число воинов, и освобождаться от военного дела. «Да, это мы, поселяне, поддержим, – говорил старик поселянин, стоявший перед доской с корзиной фиг, – мы знаем, как афиняне любят выставлять в воины только нас, деревенских жителей; они пользуются тем, что мы народ неученый, и без нашего ведома свои имена зачеркивают, а наши имена вставляют в списки». – «Ну и что же? – спросил заинтересованный Каллистрат. – Вас послушают в народном собрании?» – «Да как же, – удивленно посмотрел на него старик, – если большинство в собрании будет на нашей стороне, то пересмотренный закон еще рассмотрят выборные судьи с советом, и, раз в нем нет вреда для государства, а только общая польза, то закон изменят; ведь потому-то и называют наше государство правлением народа».
В это время из прилегающего к рынку переулка послышался шум; рассерженный агораном, полицейский надсмотрщик за рынком, с кожаным бичом в руках кричал на поселянина, что тот не имеет права опрыскивать несвежую рыбу водою, чтобы потом выдавать ее за только что пойманную. Теперь Каллистрат заметил, что продажа товаров совершалась не только на площади, но и по прилегающим переулкам; в одном из них торговали рыбою, в другом – сырными товарами, в третьем – вином, в четвертом – цветами и т.д.; к рынку же прилегало большое здание, в котором торговали мукою. Около этого здания стояла толпа народа, о чем-то оживленно беседующего. Каллистрат пробрался между палатками из материи, плетенками из камыша, конторками денежных менял и дошел до этой толпы. Оказалось, что разговор шел о Перикле, который только что прошел через площадь. Каллистрат, сначала только слушавший, что говорили другие, мало-помалу вступил в разговор и выразил свое восхищение по поводу мудрости правления Перикла. Тогда один из собеседников рассказал по поводу этого следующее: «А знаете ли вы, что произошло в нашем последнем народном собрании? Один из политических противников Перикла крикнул, что правитель растрачивает государственные деньги и доходы на тщеславное украшение города. Надо было видеть, с каким достоинством протянул Перикл руку в знак желания говорить; смолкло народное море: “Действительно ли я много трачу?” – спросил он. “Много, слишком много”[27], – послышалось несколько возбужденных голосов. “В таком случае, – гордо ответил Перикл, – я все беру на свой счет, но зато только мое имя будет начертано на этих зданиях”. Народная гордость была задета; настроение повернулось в пользу Перикла, и раздались всеобщие крики, чтобы он брал из общественной казны, сколько угодно. Вот какова гордость Перикла!» – заключил рассказчик свою речь. «Да, – сказал задумчиво другой, – пойдите на Акрополь, и вы скажете, что он прав в своей гордости». «Но не забудьте, что расточительность Перикла ложится тяжестью на плечи ваших союзников», – заметил Каллистрат. Собеседники повернули голову к Каллистрату и недовольно промолчали: им, афинским гражданам, чужды были интересы союзников. Беседа прекратилась, собеседники стали расходиться, а Каллистрат пошел в ближайшую к агоре баню взять освежающую ванну. По дороге туда он купил себе немного хлеба, сыру и оливок; как все греки, Каллистрат был неприхотлив, и этих продуктов было ему достаточно, чтобы утолить голод.
Каллистрат отыскал в суде своего знакомого, присяжного Клеомена, сына Ксантиппа, и расспросил его, как поступить с делами; тот провел его к председателю суда, к архонту афинскому. Каллистрат объяснил, что союзный город Абдера прислал с ним несколько судебных дел для утверждения их афинской гелиеей, и, кроме того, он привез с собою жалобу жителей на слишком высокую для них раскладку союзных денег. Архонт велел секретарю достать последнее постановление по этому поводу; тот вынул мраморную дощечку, украшенную в заголовке выпуклым изображением Афины-Паллады (афиняне любили изящество даже в мелочах); на ней была сделана роспись союзных доходов; сделав справку, архонт велел секретарю все представленные дела записать очередными. Каллистрат просил поторопиться с судебным разбирательством, так как ему придется проживаться зря в чужом городе. На это архонт с тонкою улыбкою заметил, что благо отечества требует жертв, и утешил его тем, что зато на днях ему придется быть свидетелем великого Элевсинского праздника.
Клеомен предложил Каллистрату гостеприимство в своем доме, и они вместе вышли из здания суда.
Отдохнувши у радушного Клеомена, Каллистрат вместе с ним вышел побродить по Афинам. Они прошли в загородную академию, а оттуда направились к кладбищу, лежавшему в квартале Керамик. На этом кладбище афиняне хоронили преимущественно бедняков, но здесь же были похоронены воины, павшие в бою, и люди, оказавшие государству какую-либо услугу. Под стройными кипарисами здесь возвышалось множество простых надгробных камней; среди них выделялись красивые статуи; воинственные позы фигур в бронзовых шлемах и со щитами в руках напоминали о поле брани, о мужестве павших; казалось, под этими портиками, среди белых колонн, увенчанных изящными вазами, еще витал вечно юный дух благородного Мильтиада, достойного гражданина Кимона и других доблестных мужей. Клеомен обратил внимание Каллистрата на красоту надгробных памятников; на другом кладбище, где хоронились обычно богатые граждане и гражданки, по его словам, находилось еще большее число очень красивых памятников с лепными фигурами, которые изображали сцены из обыденной семейной жизни; над многими из них трудились лучшие ваятели, и они отличались тонкостью художественной работы.
Вдруг до слуха гуляющих долетели звуки флейты; они обогнули колоннаду маленького храма и увидели расположившуюся вокруг памятника группу родственников умершего; один из них, держа в руках лиру, извлекал из нее жалобные звуки; молодая афинянка, вероятно, жена умершего, в темном покрывале, держа в руках широкую ленту и зеленые венки, стала прикреплять их к памятнику; седой старик, отвернув край темного плаща, сделал возлияние на могилу из высокого кувшина, протянул руку по направлению могилы и начал разговаривать с умершим; он рассказывал ему о домашних делах и просил его умилостивить богов, чтобы они даровали им во всем удачу. В этих разговорах с умершим и в заботах о его могиле греки выражали свое горе; сильные же проявления скорби, как плач и слезы, они сдерживали. Смерть, как и везде у всех народов, страшила их; но страшнее самой смерти они считали непогребение тела; душа непогребенного блуждала, не имея спокойствия, и не могла, как душа схороненного, иметь общение с богами и умилостивлять их за людей; не схоронить умершего было величайшим несчастием для греков.
Не очень плодородна почва Аттики и не балует тружеников-земледельцев: она требует от них много работы, но в некоторых местах она все же благодатна. Летом золотистым морем раскидываются пышные нивы по сторонам «священной дороги» в Элевсин[28]; горячее южное солнце из бездонной синевы небес заливает потоком своих лучей эту житницу Аттики в голубой рамке моря. Под живительным светом солнца к осени зазолотятся в Аттике сочные гроздья винограда, покраснеют гранаты, разбухнут в своей спелости мягкие плоды смоковницы, и благодарностью к богам наполнятся сердца поселян. Солнечный великий Зевс и мать-природа Деметра с прекрасным юношей Дионисом – вот те высшие силы, которые отразились так красиво в видимом человеку мире. Но в невидимом мире, у богов, совершается своя жизнь, и происходят события не только радостные, но и печальные, эта печаль тоже найдет свой образ, свое отражение на земле: наступит осень, поля обнажатся, и зерно, брошенное в землю, всю зиму пролежит в темном заключении, ничем не подавая признаков жизни; будто дуновение смерти пронеслось в природе, пока весенний солнечный луч опять призовет на землю возрождение жизни и разольет ликование в природе. Но отчего же была смерть зерна? Отчего вообще существует смерть? И откуда этот поток жизни весною? Все это только видимые отражения событий в мире богов: благодетельные боги земного плодородия к осени скрываются в подземном мире. Когда светлый бог Дионис скрывается в преисподней, на земле наступает зимняя пора, вся растительность погибает. Но всемогущий Зевс воскресит растерзанного бога Диониса (или Вакха), и снова на земле все возродится, и природа вместе с богиней Деметрой будет ликовать.
Так верили почти на всем Востоке. Греки к этому мифу о Деметре присоединили еще рассказ о похищении Прозерпины: у Деметры отнимают ее дочь Прозерпину (или Персефону), цвет весенний; ее похищает бог смерти Аид и увлекает в свой подземный мир; мать-земля в неутешном горе перестает производить, и природа замирает. Но Зевс сумеет снова вызвать жизнь, он позволит Прозерпине вернуться на землю и проводить часть года на ней. В своих исканиях дочери богиня Деметра заходит в Элевсин и обучает здесь людей земледелию. Так верили в Аттике; с течением времени к этим верованиям присоединились еще местные религиозные воззрения.
В то время в Афинах очень было распространено учение так называемых орфиков (это название произошло от имени певца Орфея, который, по преданию, написал священные книги орфиков); они верили в переселение душ и считали, что душа человека, в наказание за совершенные проступки в прошедшей жизни, подвергается заточению в теле, а истинная жизнь начинается только за гробом. Кто страшился участи души за гробом, искал помощи богов, умилостивлял их жертвами и участвовал в религиозных таинствах. Элевсинские празднества, с одной стороны, представляли поклонение богине Деметре и богу Дионису, с другой стороны, эти торжества отчасти являлись очистительными церемониями орфиков.
Каллистрату пришлось быть в Афинах около нашего сентября, и он решил посетить эти торжества. Часть афинян, которые должны были принимать особенно близкое участие в торжествах, еще весною, во время весеннего Элевсинского праздника, принимали особое посвящение. Теперь они облекались в траурные одежды и держали строгий пост; шумные процессии ходили шесть дней по городу с пением под жалобные звуки флейты и повсюду совершали очистительные жертвы. На 6‑й день Каллистрат пораньше забрался на агору. Тут уже толпились тысячи людей. Вот открылись двери Элевсина, раздались звуки флейт, широкими волнами разнеслось в воздухе стройное пение – то священный гимн вознесся к небесам. В миртовых венках, в пурпуровых плащах шли впереди жрецы, перед которыми гнали стадо жертвенных свиней, украшенных зеленым плюшем. С жрецами в праздничных белых плащах, окаймленных синими и красными полосами, шли все важные сановники города: здесь были заслуженные архонты, седоволосые ареопагиты с суровыми лицами; здесь шли и ехали на колесницах представители разных посольств; здесь шли и доблестные воины с загорелыми лицами. За почетными лицами следовали колесницы, запряженные прекрасными лошадьми.
Толпа нарядных гражданок в легких белых тканях, украшенных зеленью плюща и мирта, с пучками колосьев в руках, шла, блистая своею молодостью и красотою. Дальше шли граждане, тоже все в венках, с золотистыми пучками колосьев и зажженными факелами в руках. Среди них в колеснице, наполненной целыми снопами золотистой пшеницы, все в зелени мирта и виноградных листьев со спелыми гроздьями винограда, выглядывало изображение Диониса.
Процессия длинной лентой потянулась через Керамик. Печальные напевы хора иногда замолкали, тысячи голосов начинали повторять имя бога, и при этом бурное веселье охватывало толпу, многие начинали танцевать, взывая к богу вина и веселья; это был какой-то двигающийся вихрь звуков, красок и человеческих тел, охваченных одними помыслами и чувствами. Выйдя за город, процессия повернула немного на восток и дошла до соленых речек; здесь произошло омовение в священных водах; затем процессия свернула к серебряной ленте Кефиса, к тому месту, где через него был переброшен так называемый мост клеветы. Здесь толпа поселян нетерпеливо поджидала процессию; они были особенно веселы, чувствуя себя, как люди земли, наиболее важными участниками торжества: все они были принаряжены, с граблями, цепами и сеялками в руках, иные же с корзинами спелых виноградных гроздьев, гранатов и других фруктов; некоторые из них были наряжены разными лесными божествами, в звериных шкурах, с масками силенов, сатиров и панов, и увиты зеленью и цветами; женщины с распущенными волосами изображали веселых вакханок. Вся эта пестрая толпа головокружительно танцевала, смеялась и пела. Едва процессия поравнялась с ними, какой-то ураган веселья охватил всех – смешные, нередко едкие словечки перекрещивались в воздухе и вызывали бурные восторги; казалось, веселый бог Вакх уже опоил всех вином, и они были всецело во власти этого бога.
Поселяне сначала шумно отрезали процессии путь, потом с хохотом врезались в самую толпу и продолжали с ней путь по «священной дороге», одной из лучших аттических дорог. В Элевсин процессия прибыла, когда уже совсем стемнело. На темной бархатной синеве южного неба зажглись большие яркие звезды, а горящие факелы в ночной тьме бросали на все красноватый отблеск. Тьма еще сильнее возбудила толпу. Хор пел, народ в исступлении кричал; хохот переходил в стенание, а пляска походила на неистовство сумасшедших.
Вокруг храма богини Деметры были устроены палатки; посвященные вошли в храм, который и строился, очевидно, с расчётом вместить много народу. Остальные разместились на ночь в палатках. В храме шли таинства, доступные только посвященным; они прикасались там к священным предметам и вкушали божественную пищу. Жрецы шептали им священные слова и называли таинственные имена богов. Затем шло целое представление в полном молчании и почти во тьме; на мгновение молчание прерывалось криками Деметры, зовущей дочь, а в ответ раздавались из глубины храма трубные звуки. Самым поразительным моментом в этой таинственной мистерии был резкий переход от мрака к свету – тот момент, когда мать находит потерянную дочь. Посвященные были уверены, что эти таинства приобщают их к загробной жизни; они чувствовали себя людьми очищенными и счастливыми. В конце представления посвященные получили в особых сосудах освященную воду.
При элевсинском храме посвященные проводили несколько дней, переходя от поста к вкушению божественной пищи и проводя время в обрядах, жертвах и созерцании таинств. Но Каллистрат не оставался там больше одного дня, так как в городе у него были дела.
Наконец присяжный Клеомен сообщил Каллистрату, что его дела назначены к разбору на следующий день. Рано поутру подходил Каллистрат к зданию суда; вместе с ним в двери спешно вошли несколько присяжных. Каллистрат заметил, что каждый из них получил по жестяному талону. На вопросительный взгляд Каллистрата Клеомен объяснил, что после суда они меняют эти талоны на 2 обола (8 коп.). «Мудрое дело совершил достойный Перикл; эта плата невелика за наш труд, ведь мы целые дни отдаем на исполнение наших обязанностей, и не из жадности берем эти деньги, а по необходимости». Перед Каллистратом предстала такая картина: на возвышенном месте сидели председатель и секретарь. В стороне от них на деревянных скамейках сидели присяжные, почтенные люди не моложе 30 лет. Из общего числа шести тысяч их в суде сейчас было человек пятьсот; они заседали по очереди (очередь состояла из шестисот человек), и их бывало на заседании то больше, то меньше в зависимости от важности дела. За деревянною решеткою находилась публика. На мраморном столике перед председателем стояли урна для подсчета голосов и замысловатый запертый сосуд с документами по делу. На стене висели водяные часы. К своему удивлению Каллистрат увидел среди присяжных и самого Перикла. Клеомен шепнул Каллистрату, что мудрого стратега часто интересовали дела, которые касались союзников. Каллистрат прошел вперед. Между тем секретарь попросил присутствующих смолкнуть; в наступившей тишине он объяснил, что дело приезжего из колонии Абдеры Каллистрата касается раскладки союзных денег, а другое дело заключается в жалобе жителей Абдеры на злоупотребления, которые позволял себе присланный к ним начальник афинского гарнизона. Этот последний тоже был вызван в суд и сейчас присутствовал здесь, нетерпеливо и презрительно дожидаясь окончания речи секретаря. Когда тот кончил, поднялся Перикл и сделал знак рукой – наступила полная тишина. Перикл напомнил афинским гражданам времена Греко-персидских войн, вызвал в их умах образы великих полководцев Мильтиада и Фемистокла; потом, обратясь к Каллистрату, он гордо просил его вспомнить, как много были обязаны союзники Афинам за спасение отечества; он указал на те громадные траты, которые делает их город на содержание флота, на содержание афинского суда, который рассматривал часть и союзнических дел, указал на то, что, случись неожиданная война, воевать главным образом придется Афинам, и потому им нужно иметь в кассе много денег. Перикл говорил спокойно и уверенно, и его красноречивые слова легко убеждали слушателей.
Каллистрат чувствовал, что его первое дело не будет иметь успеха. В конце речи Перикл сказал, что особая финансовая комиссия рассмотрела вновь раскладку союзных денег и пришла к заключению, что уменьшить ее нельзя. Жителям Абдеры оставалось только подчиниться этому решению. «Не так ли, граждане?» Со всех сторон послышались одобрительные восклицания: вопрос был решен не в пользу Каллистрата.
Началось следующее дело. Медленно, капля за каплей, вытекала вода из водяных часов; пока капнет последняя капля, Каллистрат должен кончить свою речь. Волнуясь и горячась, он говорит о том, что они, равноправные союзники, чувствуют себя в положении подчиненных, пленных; тяжелая плата за военную афинскую помощь все-таки не избавляет их от унизительного положения: к ним прислан афинский гарнизон, и его начальник сделался их тираном и позволяет себе всякие насилия над жителями. С горечью Каллистрат сравнивал положение своих соотечественников с свободным положением пелопоннесских союзников Спарты.
Во время его речи печать нерешительности легла на твердое лицо правителя; в душе его происходила борьба: он хотел властно поступить с союзниками, а с другой стороны, он боялся, что резкое решение вызовет с их стороны военные действия и повлечет отложение и других союзников. После окончания речи Каллистрата заговорил обвиняемый начальник гарнизона; рослый, в шлеме, с жестоким лицом, он был олицетворением грубой силы. Он не оправдывался, а скорее обвинял: указывал, что речь Каллистрата правдива только относительно знати, а относительно большинства народа он может привести обратные показания: народ дорожит союзом с Афинами и находится с ним, начальником гарнизона, в очень мирных отношениях; он говорил, что знать подготовляет втихомолку восстание против Афин, а потому охотно выпроводила бы весь гарнизон из пределов колонии. «Решайте, граждане, виновен ли я в превышении власти?» Он сел на место. В зале суда поднялась суматоха: судьи говорили между собою, советовались, горячились; каждый из них шумно направлялся к урне; здесь они брали по черному шарику, если обвиняли, и по белому, если оправдывали, и опускали их в урну. Когда это движение наконец окончилось, секретарь сосчитал число тех и других шариков и шепнул что-то Периклу.
Опять воцарилось молчание: Перикл объявил собранию, что начальник гарнизона оправдан большинством голосов; но при этом он просил Каллистрата передать своим соотечественникам, что он постарается убедить народное собрание послать к ним в колонию комиссара, который еще раз проверит, насколько справедливы обе стороны. «Нам не хотелось бы верить, что вы действительно таите недобрые замыслы; с своей стороны мы желаем нашим союзникам только блага». Величественным знаком председатель показал, что собрание закончено. Опечаленный Каллистрат задумчиво побрел к выходу: недобрые вести повезет он в родной город.
Каллистрат уже несколько раз был на Акрополе, но перед отъездом решил осмотреть его подробнее. Накануне отъезда в полуденное время он отправился на Акрополь. Несмотря на осеннее время, солнце еще сильно согревало, и безоблачное небо поражало яркостью своей синевы. Не доходя до Акрополя, Каллистрат остановился полюбоваться на бронзовую фигуру коровы художника Мирона; она была так хороша, что к ней иногда подбегали телята, принимая за живую. Каждый раз, когда Каллистрат смотрел на Акрополь, его поражала массивность этой громады, которая послужила таким великолепным подножием для воздвигнутых памятников искусства (Акрополь имел в высоту 100 метров, верхняя площадка имела 300 метров в длину и 130 в ширину). Обрывистый со всех сторон, с западной он был пологим и доступным. Широкие, просторные ступени пропилеев манили к себе путников.
Посредине лестницы шел путь для всадников и процессий, а по обеим его сторонам красовались ясные и благородные в своей простоте дорические портики. Между ними были расставлены бронзовые фигуры на конях; средний же путь был окаймлен ионническими колоннами, которые были тоньше и оканчивались наверху замысловатыми завитками. Потолок среднего прохода представлял голубое небо с золотыми звездами. В верхнем портике Каллистрат полюбовался картинами Полигнота и других художников; но в полный восторг его привели работы Фидия: художественно исполненная голова Перикла и статуя Афины Лемнийской; без шлема, с выражением юной грации, она была неотразимо прекрасна. Косые лучи полуденного солнца пронизывали своим ярким светом все здания Акрополя; на возвышенном просторе перед глазами путника открылась волшебная картина красок, линий, форм и теней.
Несколько вправо перед Каллистратом, там, где поверхность Акрополя образует покатость к югу, на исполинском фундаменте, составляющем будто продолжение самого холма, высилось здание чудной красоты: это был Парфенон. Это здание было массивно – и легко; стройные дорические колонны (их было 46) обегали кругом все здание двойным рядом и напоминали собою двигающуюся процессию; поддерживая верхнюю часть здания, колонны невольно направляли глаза зрителей кверху; здесь на красном фоне отчетливо выступал целый ряд рельефных фигур: с одной стороны они изображали рождение Афины, а именно тот момент, когда она «в быстром движении спрянула вниз на вершину Олимпа»; с другой изображалась борьба Афины с Посейдоном; со всех сторон на разных выступах боги и люди боролись со сказочными чудовищами. Вокруг внутренней колоннады широким бордюром тянулось панафинейское шествие, освещенное снизу; оно казалось совсем живым.
Тут были и всадники на своих небольших прекрасных конях, и государственные колесницы; почетные граждане двигались с оливковыми ветвями за музыкантами и за жертвенными животными; вот и девы, так скромно несущие жертвенные принадлежности; здесь и бородатые поселяне, опершись на длинные посохи, смотрят на процессию. Дальше идут сцены жертвоприношения богине, а дальше мир богов радушно и величаво смотрит вниз на людей.
Внутреннее помещение храма было обыкновенно закрыто; но Каллистрату посчастливилось попасть в такой день, когда здесь ждали прибытия посольства из Коринфа: по обычаю афинян знатным лицам отводили иногда помещение при храме, и здесь сейчас шли приготовления к принятию посольства. Жрецы богини отворили двери ее кельи («cella»), и масса света проникла вовнутрь через отверстие на крыше здания; отдернули занавес, висевший перед статуей, и перед Каллистратом предстала величественно-простая, с кроткой улыбкой на устах, Афина-Паллада[31]. Сердце приезжего наполнилось благоговением, и он, пав ниц, прошептал молитву прекрасной покровительнице города.
Под солнечными лучами, падающими сверху, богиня казалась совсем живой; ее глаза из драгоценных камней блестели, золотая одежда сверкала, слоновая кость казалась живым телом. В одной руке богиня держала маленькую статую Ники-Победы, а в другой – копье. Святилище богини в то же время являлось хранительницей многих драгоценных вещей: здесь были золотые и серебряные чаши, венки, мечи, всякая церковная утварь: лампады, курительницы, подсвечники и проч. Все это сверкало под солнечными лучами, так что богиня казалась окруженной сиянием. Над сооружением статуи трудились художники – Фидий вместе с Полигнотом.
В восточной, меньшей части храма находилось еще помещение, куда, по распоряжению Перикла, была перевезена «делосская казна» (она раньше хранилась на о. Делосе) – деньги союзников и всякие общественные деньги в металлических монетах. В здании Парфенона Каллистрата поразила та ясная и спокойная гармония, которую достигли художники (Парфенон строили архитекторы Иктинос и Калликрат в середине V века) удивительною соразмерностью и правильностью частей.
Выйдя из Парфенона, Калистрат направился к северо-западному углу Акрополя; здесь возвышалась та фигура Афины Промахос, которую не раз уже Каллистрат созерцал. На правой стороне от пропилеев стоял небольшой храм, которого Каллистрат сначала не заметил; то был замечательно красивый храм бескрылой Победы, сооруженный в память победы над персами. Не останавливаясь на подробном осмотре храма Победы, Каллистрат перешел на северную сторону Акрополя. Его занимал древний храм Эрехфея (Эрехтейон). Здесь еще шли работы по переделке этого уже не нового храма; масса рабочих расположилась по его боковым, еще не отделанным сторонам: здесь были плотники, формовщики, резчики, каменщики, мастера, умеющие обращаться с золотом, а среди них находился и сам художник-ваятель, великий Фидий; его легко можно было узнать, так как за его указаниями просто и почтительно обращалась вся эта масса рабочего люда. Тут же были навалены грудами мрамор, бронза, золото, слоновая кость, черное и кипарисовое дерево. План храма Эрехфея отчасти походил на Парфенон; только кругом были ионнические колонны с вычурной отделкой наверху. Храм был своеобразен тем, что его восточные и западные части лежали не на одном уровне, а кроме того, он был посвящен нескольким божествам. Восточный портик был посвящен Афине Палладе, и в нем хранилось деревянное изображение Афины, будто бы упавшее когда-то с неба. Один из рабочих, провожавший Каллистрата при его осмотре, обратил его внимание на оливковое священное дерево, которое росло на внутреннем дворе; по преданию, его растила сама Афина. Здесь же под плитой рабочий показал Каллистрату соленый источник, который образовался от удара Поссейдоном своим трезубцем. Под оливковым деревом стоял жертвенник богу Зевсу. В стенах этого храма все дышало старинными легендарными верованиями. В западном портике было сложено много старинных трофеев и реликвий. Очень интересной показалась Каллистрату по своей работе входная дверь; это было прямо чудо красоты! Очень оригинальным был также портик дев, прилегающий к западному портику: черные фигуры этих дев составляли разительный контраст с белым мрамором колонн.
Когда Каллистрат осмотрел Эрехтейон, день склонился к концу; солнце уже закатилось, а на западе зажглась вечерняя звезда. Каллистрат уже больше не жалел о том, что ему пришлось долго прожить в Афинах: светлое искусство этого города пленило его.
На следующий день, простясь с гостеприимным Клеоменом, Каллистрат покинул берега Аттики.
В афинском народном собрании
Самым людным местом в Афинах является агора: так называется городская площадь вместе с рынком, находящаяся к западу от афинского кремля – Акрополя. Собственно рынок находится за площадью на прилегающих к ней узких и кривых улицах. Сама же площадь, пока еще мало застроенная, кое-где засаженная молодыми деревцами, занята целым рядом общественных зданий. Тут и здание, где решает дела главный афинский судья. Перед этим зданием вбиты в землю каменные столбы, на которых начертаны афинские законы, вырезанные на камне. Далее другое здание, в нем собирается Совет пятисот, и небольшое круглое строение – место собрания пританов.
Несмотря на ранний час, на агоре людно.
Передают новости, сообщают городские сплетни, оживленно обсуждают последние известия, полученные с войны.
Но вот все разговоры внезапно прерываются. Возле круглого здания, где заседают пританы, происходит движение, и все устремляются туда.
Пританы только что вывесили объявление, что через четыре дня будет обычное собрание народа. Это объявление встречено необычайным волнением. Словно на этом собрании должно произойти что-то исключительно важное.
И снова на площади завязываются оживленные разговоры, все чаще звучат отдельные имена, начинаются даже споры. Потом все разом умолкают.
Через площадь в сопровождении нескольких друзей идет какой-то человек с суровым лицом и величественной осанкой. Он направляется твердой походкой к круглому зданию, чтобы прочесть объявление, и на ходу приветствует знакомых. Это великий Фемистокл, знаменитый победитель персов.
Он прочитал объявление, оглянулся, подозвал еще кое-кого к себе, что-то отрывисто спросил и пошел дальше. Какая-то мимолетная тень тревоги омрачила на мгновение его лицо.
К югу от агоры подымается возвышенность, называемая Пниксом. Это скала, оканчивающаяся наверху террасой шириной около 57 сажен. Высеченные в скале сиденья-скамьи расположены на террасе полукругом и подымаются ряд за рядом все выше. По своему внешнему виду терраса Пникса напоминает греческий театр. Здесь-тο обыкновенно происходят народные собрания. Против скамей находится большой широкий камень, по обеим сторонам которого грубо высечены ступени. Этот камень называется бема, отсюда отдельные лица обращаются с речами к народу.
В день, назначенный пританами для собрания, вся площадь Пникса уже с раннего утра занята народом. Все совершеннолетние, кроме женщин, чужеземцев и рабов, имеют право присутствовать на этих собраниях. Площадь Пникса, конечно, не могла бы вместить всех афинских граждан, но и не все, имеющие право посещать собрания, могут явиться. Иные на войне, другие заняты своими делами. Некоторые живут далеко за городом.
Но вот, после установленного жертвоприношения и молитвы богам, пританы воссели на свои места, и притан, избранный ими на этот день руководителем, открыл собрание вопросом, будет ли в этом году произведен остракизм, т.е. нужно ли изгнать одного из афинских граждан, потому что присутствие его в Афинах становится опасным для государства.
Вопрос этот прозвучал сурово и внушительно. Только один раз в году могли пританы обращаться с этим вопросом к народу. Если народ отвечал, что остракизма производить не нужно, то какая бы потом опасность ни грозила государству, нужно было ждать целый год, чтоб прибегнуть к остракизму.
Глухой шум прошел по всем скамьям. Но уже пританы с миртовыми венками на головах, в знак того, что они находятся при исполнении своих обязанностей, приняли суровый вид, и руководитель-притан подал знак глашатаю выступить вперед. Глашатай, на обязанности которого было звать желающих говорить с народом, по обычаю, оказывал почет старости. Сначала он приглашал высказаться стариков, после них звал людей среднего возраста, а потом только молодых.
И вот на призыв глашатая выступил какой-то старик, возложил по обычаю миртовый венок на голову и неверной походкой взошел по каменным ступеням на площадку бемы. Глухо зазвучал его разбитый старческий голос. Он начал издалека. Напомнил о первом афинском тиране Писистрате, т.е. о том человеке, который, не имея на это никакого права, захватил власть над афинянами и стал ими править, словно царь. Этот первый тиран достиг власти только потому, что сумел внушить народу любовь и уважение. Но если его можно сравнить с большим ветвистым деревом, давшим Афинам отрадный отдых, не нужно при этом забывать, какие горькие плоды принесло это доброе дерево. Уже сыновья его, Гиппий и Гиппарх, наследовавшие власть отца, были невыносимы: жестокие, подозрительные, сумасбродные, они вызвали смуту в стране своим несправедливым правлением; один из них был убит, и памятник его убийцам поставлен на агоре, другой изгнан. С этой поры придумали остракизм. И теперь есть человек, присутствие которого в Афинах опасно. Это Фемистокл.
А Фемистокл сидит на одной из скамеек и сосредоточенно слушает, что про него говорят. Но его присутствие никого не стесняет. И вот уже с бемы звучит другой обличающий голос, глубокий и звучный – говорит новый оратор. Он говорит о самом Фемистокле. Бесцеремонно вспоминает он всю его жизнь, молодость, проведенную бурно, затем вдруг его огромное тщеславие, заставившее его порвать с прошлым и заняться военным делом. Уже тогда ему хотелось быть всюду первым. Чем дальше, тем большее властолюбие проявлял он. Такие люди, как он, опасны, они не знают, когда им нужно остановиться в своем движении вперед. И если разобрать и вдуматься в то, что сделал Фемистокл для государства, то еще большой вопрос, пойдут ли на благо его новые затеи. Пока про него можно сказать одно: он сдвинул жизнь афинского государства на другой путь. Он одержал первую большую победу на море, он истратил много государственных денег на постройку новых кораблей и стал соединять Афины с их гаванью Пиреем Длинными стенами. Но морская война слишком затянулась, потому что теперь воюют уже не затем, чтоб избавить Грецию от ненавистных врагов, – персы ушли давно из пределов Греции, – теперь перенесли войну к берегам Азии, в страны, подвластные Персии, мечтают о покорении новых земель, жаждут утвердить могущество Афин на море. И все оттого, что Фемистокл вскружил головы горожанам, убедив их, что море, флот и новые земли возвеличат Афины и принесут им необыкновенные выгоды и богатства. И вот ради этого горожане отвернулись от сельского населения, оторванного войной от своих работ, равнодушно смотрят, как разоряется деревня, забыли родную землю. Да, Фемистокл – человек, опасный для государства!
Народ волнуется. Кое-кто срывается с своего места. Несколько голосов что-то нестройно кричат, видимо, одобряя и сочувствуя тому, что было сказано. С явной враждебностью смотрят на Фемистокла крестьяне и радостно поощряют каждое слово, направленное против него.
Пританы призывают к порядку и водворяют тишину. Вооруженная стража, находящаяся на Пниксе, готова, при малейшем знаке со стороны пританов, удалить тех, кто не умеет себя достаточно спокойно вести. Фемистокл делает движение, подымается, словно желая говорить, но затем, раздумав, садится.
Теперь с бемы держит народу речь горожанин, видимо расположенный к Фемистоклу. По его мнению, в Афинах есть люди более опасные, чем Фемистокл, – хотя бы военачальник Кимон. Он, пожалуй, еще более тщеславен, чем Фемистокл, и не выказал пока той горячей самоотверженной любви к Афинам, какую уже проявлял не раз Фемистокл. Когда вся Греция гибла в борьбе с персами, Фемистокл одержал морскую победу над персами. Потом он же настоял на том, чтобы у острова Саламин дан был решительный бой. Сколько волнений и унижений пришлось ему ради этого вытерпеть, к каким хитростям прибегать, чтобы побороть упорство других военачальников, не решавшихся на бой. И персы были отброшены, разбиты, Аттика, Афины и вся Греция спасены… А теперь говорят, что не нужно флота! Но ведь только флот, построенный по настоянию Фемистокла, спас разоренную персами Грецию от гибели. А теперь, какое великое будущее открывает Афинам море: владычество над островами, над плодородными землями! Заблуждаются те, которые утверждают, что надо заботиться о процветании земледелия. Аттика неплодородна, и только торговля может дать населению верные доходы. Аттике суждено обратиться в морское государство, Афины, станут торговым городом, из разных земель стекутся купцы и привезут товары, зазвучит на их рынке иноземная речь, закипит новая бодрая жизнь… И все это – благодаря ему, Фемистоклу!
Фемистокл уж почти не слушает. Настроение народа для него очевидно: он ясно видит искреннюю ненависть к нему сельских жителей, равнодушие молодежи, восторгающейся подвигами полководца Кимона, его соперника… Даже горячая речь, которая звучит с бемы в защиту Фемистокла, никого не трогает. Одни боятся того, чтобы он не захватил власть над Афинами, другие завидуют его славе, его таланту. Нет сомнения также, что против Фемистокла действует, возбуждая против него народ, его соперник полководец Кимон. Раньше, когда Фемистокл был в силе, ему удалось удалить в изгнание Кимона, теперь Кимон старается удалить его самого.
Долго тянутся речи. Многие уже утомились слушать. Иные успели проголодаться и с аппетитом закусывают хлебом и луком. Нет уже больше желающих говорить. Теперь надо голосовать. Голосуют открыто. Кто за то, чтобы произвести остракизм, поднимает руку, – и почти все делают это. Решено произвести остракизм.
Проходит около двух месяцев, и пританы созывают народное собрание для остракизма. Остракизм обставляется особенно строго и торжественно. Все высшие власти страны обязаны присутствовать на этом собрании и иметь надзор за правильностью голосования.
Народное собрание для остракизма собирается всегда на городской площади – агоре. С раннего утра здесь уже толпится народ. Каждый запасся черепком, и на этом черепке написал имя того человека, которого он находит нужным удалить из Афин. Шумно. Оживленно обсуждают достоинства и недостатки Фемистокла. Есть те, которые хотели бы изгнать не его, а Кимона.
На агоре есть особое отгороженное досками место, отведенное для остракизма. Войти туда можно через узкие проходы, сооруженные из бревен, постепенно сближающиеся к середине. В конце каждого прохода (их десять, соответственно 10 афинским филам) стоит большая каменная урна… Вот уже торжественно проследовали все девять высших правителей Афин (архонтов) и воссели на своих местах, в самой середине отгороженного для остракизма места. Вот уже совет 500 разместился вокруг каменных урн, по 50 человек возле каждой, соответственно той филе, от которой они избраны. Предполагается, что они знают граждан своей филы и поэтому смогут лучше следить, чтобы не подали голоса не имеющие на это права.
Медленно тянется церемония остракизма. Граждане входят в определенные проходы, соответствующие тем филам, в которые они записаны, и идут поодиночке, с черепком в руке, прижимая его написанной стороной к груди. Написанное составляет тайну, и не должно быть известным, кто и что написал. Иногда между голосующими и членами совета, наблюдающими за голосованием, происходят какие-то пререкания. Вот кто-то по ошибке забрел в проход не своей филы, а тут показалось, что какой-то гражданин голосует недобросовестно, подал один черепок, а теперь подает и второй…
Только после того как все подадут свои черепки, власти сосчитают, сколько их подано, и, если окажется, что черепков подано менее 6 тысяч, т.е. в голосовании принимали участие менее 6 тысяч человек, остракизм будет считаться несостоявшимся. Если черепков окажется 6 тысяч или больше, тогда власти начнут считать, сколько черепков было подано с именем Фемистокла и сколько – с именем других лиц. И тот, кто получил больше голосов, чем другие, должен будет в течение десяти дней покинуть Афины на 10 лет.
Фемистокл получил больше голосов, чем другие, и через 10 дней покинул Афины. Как и все изгнанные посредством остракизма, он сохранил за собой право владеть своим имуществом и не считался обесчещенным и по возвращении мог занять высшую должность в государстве.
Но Фемистоклу уже не суждено было вернуться в Афины. Он умер на чужбине.
Поделиться книгой: