Страшные сказки Женщины в белом

Но Генри не видел, что копье приземлилось, ведь как только он послал его в полет, позади раздался шум. Генри испуганно обернулся. Что-то огромное с шумом промелькнуло мимо. Уж не обрушилась ли другая часть кургана?

— Генри! — сердито закричал Мартин. — Что это за глупость? Ты же мог сломать…

Генри снова посмотрел в сторону брата, но на пшеничном поле его больше не было.

Он недоуменно огляделся. Мартин словно исчез на полуслове. Но тут Генри заметил невдалеке — примерно там, где стоял его брат, — какое-то движение. Пшеница приминалась, образуя узкую дорожку, которая по широкой дуге приближалась к островку.

Генри, ухмыляясь, слез с кургана.

— Очень смешно, Мартин, — сказал он. — Но я тебя вижу! Подкрасться незаметно у тебя не очень получилось.

Но колосья пшеницы продолжали падать, а Мартин не отвечал. Генри снисходительно покачал головой и стал ждать: скоро брату надоест этот розыгрыш, и он себя выдаст.

Дорожка из примятых колосьев достигла острова и пошла в обход, и Генри потерял ее из виду. Через секунду он заметил позади тисов шевеление и снова улыбнулся неуклюжести Мартина. Но тут он увидел, как среди деревьев движется некое существо — и от его вида у Генри содрогнулись даже внутренности.

— Мартин! — закричал он. — Мартин!

Существо выбралось из тени на прогалину на вершине кургана. Огромное, четвероногое. Оно тащило что-то мокрое и изодранное… Оно тащило Мартина — вернее, то, что когда-то было Мартином, — в курган.

Генри, всхлипывая, бросился наутек. Тропинка не так далеко, а бегает он быстро. Быстрее всех в классе.

Но тут он вспомнил о копье. Должно быть, оно не давало существу вырваться на свободу. Возможно, если получится добраться до оружия…

Генри вернулся и подобрал копье с земли. Он отвел руку назад, готовясь его метнуть, но дорожка из падающих колосьев уже со свистом приближалась к нему. Существо набросилось на Генри прежде, чем тот успел закричать.

Чтобы разыскать братьев, собрали поисковый отряд. Их тела обнаружили фермер и двое констеблей, а обстоятельства дела были столь необычны, что о нем написали в «Таймс».

Мальчиков нашли в наполовину обрушенном кургане посреди поля. Сам фермер и не подозревал, что на его угодьях есть могильный холм.

Судя по всему, на братьев напал дикий зверь, и заметки об этом выходили еще несколько недель. Публикации изобиловали свидетельствами о том, что в округе кого только не видели, начиная от бешеных собак и заканчивая беглыми тиграми. Один старый бродяга с Авбери-роуд даже клялся, что видел крокодила!

У кургана детективы нашли необычное медное копье с железным наконечником, и ученые из Британского музея до сих пор спорят о значении этой находки.

* * *

— Ну и ну, — сказала Женщина в белом, кончив рассказ. — Что с вашим лицом? Кажется, я изрядно вас напугала.

— Нет, не напугали. — Я попытался улыбнуться. Однако избавиться от довольно яркого образа перепачканного в крови существа, которое тащит несчастных братьев в свое логово, было нелегко.

— Меня лишь немного озадачил сюжет вашего рассказа. Но уверяю вас: этого недостаточно, чтобы меня напугать.

На ее лице появилась странная полуусмешка, которую я расценил как знак того, что она сомневается в моей честности.

— В конце концов, это всего лишь история, — сказал я, намеренный ее переубедить. — В историях случаются разного рода ужасные вещи. Может, в ходе рассказа они и пугают, но это проходит. Повествование захватывает, но ведь эти опасности вымышлены, не так ли? Все происходит по воле рассказчика. Это просто выдумка.

— Возможно, — сказала она, с интересом глядя в окно.

— Вы говорите «возможно», — с тревогой решился ответить я. — Вы, конечно, не хотите сказать, что подобное могло произойти на самом деле?

Женщина в белом снова обернулась ко мне и улыбнулась, изучая мое лицо, и волей-неволей я отвел глаза, не в силах выдержать столь пристального внимания. Но она промолчала.

Освещение слегка переменилось, и теперь откосы казались еще круче, чем раньше. Все замерло, будто на картине: не шевельнется ни один листок, не пролетит ни одна птица. Даже пчела или бабочка не нарушат пейзажа.

Я снова прижался лицом к стеклу и попытался рассмотреть, что делается на путях, но тщетно. Воздух казался затхлым, и я встал открыть окно, чтобы немного проветрить купе. Может быть, так я увижу, что делается снаружи. Однако шпингалет заело, и единственное, в чем я преуспел за эти несколько мгновений, так это в том, что ушиб большой палец. Тем временем Женщина в белом благодушно мне улыбалась, словно наблюдая за рыбкой в аквариуме.

Я сел и оглядел наших попутчиков — не собирается ли кто из них пробудиться? — но они спали все так же крепко. Голова Фермера довольно забавным образом клонилась на плечо Майора. Сидящий рядом со мной Епископ издал горестный стон. Я вытащил часы и встряхнул их, надеясь вернуть к жизни, но безуспешно.

— Как долго мы уже стоим, мисс?

— Недолго, — весело сказала Женщина в белом. — Я ведь вам говорила.

— А кажется, что вечность, — сердито сказал я, чуть раздраженный тем, что на мой вопрос она так и не ответила.

«Сколько нас еще здесь продержат? — думал я. — Мы что, так и будем сидеть тут, как дураки?» Уверен, что отец такого точно не потерпел бы, хотя в том, что полагается делать в подобных случаях, я был уверен меньше.

Женщина в белом почти по-матерински сложила руки и посмотрела на меня обеспокоенно, но терпеливо.

— Не стоит волноваться, — сказала она. — Гораздо лучше просто расслабиться, вот как эти джентльмены. Разве вы не утомились?

Любопытно, что пока она не произнесла эти слова, я чувствовал себя совершенно бодрым, но теперь, должен признаться, ощутил ужасную усталость. Голова отяжелела, а шея вдруг заныла от усилий, которых ей стоило эту самую голову удерживать.

— Спите, если вам хочется, — сказала Женщина в белом. — Я не обижусь. Спите.

И в то мгновение сон действительно представился мне чертовски желанным. Веки превратились в тяжелые свинцовые заслонки, которым только и оставалось, что упасть на глаза и тем самым погрузить меня в темное сладостное забытье. Возможно, треволнения путешествия и мысли о новой школе подействовали на меня сильнее, чем я думал. Веки у меня дрожали, и Женщина в белом появлялась и исчезала, словно картинка из волшебного фонаря[4].

Вдруг вместо моей спутницы передо мной предстала мачеха, с лицом таким же бледным и взволнованным, как когда она очнулась от своего сна. Я почти слышал, как она говорит: «Опасность! Смертельная опасность!» Сон разом слетел с меня.

— Мой дорогой мальчик, — сказала Женщина в белом. — Хорошо ли вы себя чувствуете?

— Все хорошо, благодарю, — ответил я. — Я просто подумал о своей мачехе. Перед тем как мы расстались, ей приснился дурной сон, который очень ее обеспокоил. Она до крайности суеверна.

— А вы нет? Вы не суеверны и ее сон вас не обеспокоил?

— Нет. Пожалуй, я не слишком доверяю суевериям. Моя мачеха верит в знаки, предзнаменования и все такое прочее, но я нахожу, что это несколько глупо.

— Но разве у нее не было видения, что во время путешествия что-то случится?

— Да, было, но… Разве я вам об этом рассказывал? — спросил я, гадая, когда мог успеть это сделать.

— А вы что же, не верите в способность предугадывать будущее?

— Не знаю, — усмехнулся я. — Но, если такое и возможно, вряд ли подобный дар мог достаться кому-то вроде моей мачехи.

На этот раз Женщина в белом не улыбнулась.

— Возможно, это не дар в привычном смысле, — сказала она. — Возможно, это скорее завеса, которая до какого-то мгновения скрывает другие времена и места — другие миры, если хотите, — и вдруг приоткрывается. Возможно, это откровение, только и всего.

— Откровение? — Я не вполне понимал, что она имеет в виду.

— Да, — продолжала она. — Миг, когда по какой-то причине человек получает возможность видеть иным зрением — зрением, которое позволяет заглянуть в другое время или место. Вы не верите, что такое бывает?

— Возможно, — сказал я. — О подобных людях я, конечно, слыхал. Но, признаюсь, всегда считал их мошенниками. Или сумасшедшими. А вы в это верите?

Она улыбнулась.

— О, безусловно.

Я был поражен тем, как буднично прозвучал ее ответ.

— Значит, вы сами испытывали нечто подобное? — спросил я и тут же пожалел, что дал ей повод: не ровен час придется выслушивать такую же нелепую чушь, какую вечно несет мачеха.

— В этом нет нужды. — Она слегка вздохнула и улыбнулась.

— Но… — начал я, но осекся.

Фигуры того мальчика — Оскара — и его родителей, пронзенных шипами растения, вдруг ни с того ни с сего явились мне устрашающе ярко и четко. Я подпрыгнул, словно меня ударило током.

Странное озарение: я понял, что эти истории не похожи ни на какие другие, известные мне. Такое впечатление, что я присутствовал на месте описываемых событий, был их свидетелем. Я не просто внимал рассказам Женщины в белом, а действительно видел образы и слышал голоса — похоже на сон, но в то же время реальнее любого сна.

— Вы уверены, что хорошо себя чувствуете? — спросила Женщина в белом. — Вы довольно бледны.

— Вполне хорошо, мисс, благодарю вас.

Однако я чувствовал себя куда более скверно, чем хотел бы обнаружить. В купе было ужасно душно. Я встал и снова попытался открыть окно, но оно, несмотря на все мои попытки, по-прежнему не поддавалось.

Я улыбнулся Женщине в белом, мысленно браня себя за неспособность справиться с такой простой задачей. Несомненно, в ее холодной улыбке сквозило удовольствие от того, как мне неуютно.

Тут у меня внезапно закружилась голова, и я вынужден был схватиться за багажную полку, чтобы не упасть, а вагон и все его пассажиры, казалось, вращались вокруг меня словно в водовороте.

— Позвольте вам помочь. — Женщина в белом поднялась и протянула ко мне руку.

— Нет! — сказал я резче, чем намеревался. Однако мне действительно не хотелось, чтобы со мной нянчилась эта странная женщина.

К тому же меня встревожило то, как она потянулась ко мне. Я подумал, что все дело в головокружении, но она двигалась до жути плавно и быстро, так что я отскочил.

Я откинулся на своем сидении, и постепенно вращение замедлилось, а потом прекратилось, хотя все вокруг оставалось расплывчатым. Я остановил взгляд на Женщине в белом, которая теперь являла собой пример английской сдержанности, держась благопристойно и чопорно и посматривая в окно.

— Очевидно, о нас забыли, — сказал я, силясь прийти в себя, и проследил за ее взглядом, обращенным на тоннель. — Сколько мы уже сидим здесь, и никто не прошел мимо, ни в поезде, ни снаружи. Просто возмутительно!

Я не знал, возмутительно это на самом деле или нет, но мне понравилось, как прозвучали мои слова. Без сомнения, отец выразился бы точно так же. Почему бы этой женщине просто не сказать мне, который час? Я уныло взглянул на спящих пассажиров. Может, этим джентльменам и нет нужды торопиться, думал я, но мне-то нужно попасть в Лондон. Чем бы ни была вызвана задержка, должны же нам по крайней мере сообщить о том, как продвигается ее устранение.

Я думал об этом довольно истово, и моя голова не преминула закружиться снова. Виски пронзила острая боль, и я на мгновение закрыл глаза. Когда же я открыл их снова, лицо Женщины в белом оказалось угрожающе близко к моему.

— Я уверена, что все будет в полном порядке. — Ее улыбка словно сообщала, что находиться здесь моей спутнице не менее приятно, чем в любом другом месте, и что спешить ей совершенно некуда.

— Но я не могу просто сидеть тут весь день, — нерешительно сказал я. — У меня дела.

Я поглядел на наших спящих попутчиков и намеренно заговорил громче в надежде их разбудить. Неужели в этом поезде никто, кроме меня, не боится опоздать?

— Терпение — это добродетель, — сказала Женщина в белом.

— У меня была гувернантка, которая часто так говорила, — сказал я. — «Терпение — это добродетель. Терпение — это добродетель». Прямо как попугай, правда, попугаи гораздо красивее. Бог мой, как же я ее ненавидел.

Тут я понял, что мои слова можно расценить как скрытый упрек в адрес Женщины в белом, и покраснел. Ей мое смущение, кажется, доставило удовольствие.

— Вы очень плохо относились к своей гувернантке? — спросила она.

— Ну, я… Хм, я не… — пробормотал я.

По правде говоря, я действительно относился к своей гувернантке очень плохо. Я превратил жизнь этой бедной женщины в кошмар только по той причине, что мог это сделать.

Мои родители вели себя по отношению к ней так же, как и к прочим слугам, а иногда и хуже, ведь прочих слуг — по крайней мере, большинство из них — мать с отцом поневоле уважали. Но работа гувернантки не приносила плодов в виде идеально отглаженных рубашек или изысканных десертов. Когда гувернантка исполняла свою работу хорошо, ее не замечали, но если она не справлялась со своей самой важной задачей — избавить родителей от того, чтобы я их каким-либо образом беспокоил, — на нее сердились.

— Гувернантки часто несчастливы, — с грустью сказала Женщина в белом.

— Вам это известно из опыта? — спросил я, ведь хотя она и не была учительницей, но в своей чопорности чем-то напоминала гувернантку.

— Бог с вами, нет, — ответила она. — Я никогда не служила гувернанткой, хотя нескольких мне довелось знать. Рассказать вам об одной из них?

— Я не…

— Что ж, прекрасно.

Гувернантка

Амелия Спенсер сидела в элегантной гостиной и разглядывала ее, когда каретные часы[5] на каминной полке пробили четверть часа. Комната была обставлена дорого и со вкусом, и хотя зачастую гостиные бывают олицетворением женственности, однако здесь — как и во всем доме — женственность сочеталась с особой уверенностью, что Амелия полностью одобряла.

На миссис Роланд, ее новой нанимательнице, было строгое платье темных тонов. Она одевалась так с тех пор, как ее супруга командировали защищать Британскую Империю в пустынях Афганистана. Они любили друг друга столь крепко, что переживали разлуку словно траур, несмотря на длинные нежные письма, которые миссис Роланд получала от мужа.

В последнее время это ощущение усилилось. От мужа не было вестей с тех пор, как он написал ей из Кабула, сообщая, что его кавалерийский полк направится в Кандагар. Однако прошло уже почти два месяца. И все же, сев напротив новой гувернантки, миссис Роланд улыбнулась ей с искренней теплотой. Все, что могло отвлечь ее от мыслей о бедственном положении любимого мужа, было для нее теперь желанным подарком.

— У вас великолепные характеристики, мисс Спенсер, — сказала миссис Роланд, имея в виду, что у Амелии великолепные рекомендации; составить окончательное суждение о собственно характере девушки миссис Роланд только предстояло, однако такова ее природа — думать обо всех, кто ей встречался, положительно, и муж находил эту ее черту столь же очаровательной, сколь и раздражающей. — Полагаю, Фанторпам было очень жаль расстаться с вами, дорогая.

— Честно говоря, мэм, — сказала Амелия, — теперь они не слишком во мне нуждаются; всех детей отослали в школу. Майор Фанторп вскоре присоединится к своему полку в Индии, а миссис Фанторп будет его сопровождать. Даже не знаю, каково ей придется в таком климате. Она такая… хрупкая.

Миссис Роланд кивнула, удивившись, впрочем, что Амелия позволила себе высказать мнение о своей прежней нанимательнице, однако она решила на первый раз закрыть на это глаза.

— Вы так молоды, мисс Спенсер, — продолжила хозяйка дома. — Вы ведь больше нигде не служили гувернанткой, кроме Грейт-Нитердена, не так ли?

— Да, мэм. — сказала Амелия. — Майор и миссис Фанторп дружили с моим отцом и были так любезны, что предоставили мне мое первое место. Я очень им обязана.

Так оно и было. Если бы во время осады Дели в 1857 году отец Амелии не спас майора Фанторпа от изрядно вооруженного сипая, покусившегося на его жизнь, рекомендации мисс Спенсер были бы совсем другими: в них говорилось бы о резких перепадах настроения, безразличии к детям и неподобающей и неразделенной привязанности к самому майору.

— Думаю, вы станете детям замечательным другом, — сказала миссис Роланд. — Надеюсь, вы будете с нами очень счастливы.