Помоги проекту - поделись книгой:
«Советы никогда не имели четкого устава; выборы в них всегда были хаотическими и неорганизованными. Менее всего они напоминали орган государственной власти, действующий на основании определенных правил. Однако, — по словам В. Чернова, — в переходный период все это нисколько не мешало Советам быть единственной активной законодательной властью…»[915]. «Совет превратился в гигантский рабоче-солдатский предпарламент… Каждое решение немедленно передавалось в казармы и рабочие кварталы по тысяче каналов. Такой силе, — отмечал Чернов, — не мог противостоять никто»[916].
«Только Совет мог остановить всеобщую забастовку и вновь открыть фабрики. Только он мог восстановить уличное движение. Поскольку Совет контролировал профсоюз печатников, только он мог разрешить издание газет… Сразу же после своего создания Временное правительство было вынуждено обратиться к лидерам Совета, чтобы напечатать свое первое воззвание к народу. Когда воинские части Петрограда стали частью организованной советской демократии, Совет превратился в единственный реальный источник власти. На своей первой сессии Совет решил принять немедленные меры по изъятию всех общественных фондов из-под контроля старого правительства. После этого решения вооруженные солдаты заняли и начали охранять Государственный банк, центральное и местные казначейства, Монетный двор и т. д.»[917] Об авторитете Совета, говорил, например, тот факт, что 3 марта совещание представителей петроградских банков именно у Совета попросило разрешения «немедленно открыть банки»[918].
«Незаконно образованное», по словам британского посла, собрание — Советы показали свою реальную силу уже в первые дни революции: только «благодаря усилиям Исполнительного Комитета (Совета) во вторник, 1 (13) марта, положение в городе обнаружило признаки улучшения…»[919]. И в тот же день 1 марта Совет обратился к Временному комитету с предложением обсудить условия поддержки правительства демократическими организациями, заявив права на некий вид верховной партийной власти[920].
Лидеры февральской революции с первых дней существования Временного правительства отчетливо ощущали эту политическую силу Советов, как и свое бессилие бороться с ней: «без соглашения с демократическими элементами, — указывал на этот факт М. Родзянко, — не было никакой возможности водворить даже подобия порядка и создать популярную власть»[921]. И кадеты были вынуждены включить руководителей Советов в состав Временного правительства, «как представителей левых фракций Думы и очень дорожили их участием», — вспоминал Милюков. Но Чхеидзе, председатель Совета рабочих депутатов, отказался от предложения из-за желания соблюсти «чистоту риз» социалистов в «буржуазной революции»[922].
4 апреля руководители Совета уточнили свою позицию: «Организуясь и сплачивая свои силы вокруг Советов рабочих и солдатских депутатов, быть готовым дать решительный отпор всякой попытке правительства уйти из-под контроля демократии или уклониться от выполнения принятых на себя обязательств»[923]. В ответ В. Шульгин заявил, что представители Совета «ведут подкоп против Комитета Государственной Думы, что этим путем они подрывают единственную власть, которая имеет авторитет в России и может сдержать анархию… Одно из двух: или арестуйте всех нас, посадите в Петропавловку и правьте сами, или уходите и дайте править нам»[924].
Однако лидеры совета категорически отказывались брать власть в свои руки. Формальная причина этого, по словам лидера эсеров В. Чернова, заключалась в том, что в Совете преобладала «классическая» социал-демократическая «точка зрения, согласно которой русская революция являлась буржуазной и должна была положить начало долгому историческому периоду капиталистической индустриализации России»[925]. «Не настал еще момент для осуществления конечных задач пролетариата, классовых задач…, — разъяснял политику своей партии член ИК Совета меньшевик И. Церетели, — Мы поняли, что совершается буржуазная революция… И не имея возможности полностью осуществить светлые идеалы…,
«Мы сейчас совершаем не социальную, а буржуазную революцию, — подтверждал другой член ЦИК Совета меньшевик Н. Суханов, — а потому во главе ее должны стоять и делать буржуазное дело ее люди из буржуазии»; иначе социалистам «пришлось бы делать своими социалистическими руками буржуазное дело, это было бы гибелью доверия демократии и социалистических партий к своим вождям»[927]. В состав Временного правительства вошел только А. Керенский, который, «можно сказать, вынудил согласие Совета».
Идеологическое нежелание эсеро-меньшевистских лидеров Совета брать власть в свои руки подкреплялось чисто практическими соображениями: «вся наличная государственная машина, армия чиновничества, цензовые земства и города, работавшие при содействии всех сил демократии, могли быть послушными Милюкову, но не Чхеидзе», пояснял Н. Суханов. Если же Советы попытаются взять власть в свои руки, то это неизбежно приведет к тому, что «вся буржуазия, как одно целое, бросит всю наличную силу на чашу весов царизма и составит с ним единый накрепко спаянный фронт — против революции»[928].
Организовать свою власть, в этих условиях, Советы были не готовы, поскольку они не имели ни надлежащей воли, ни практических идей, ни опыта управления государством. Причина этого заключалась в том, пояснял лидер эсеров В. Чернов, что «долгое «подпольное» существование и отлучение от легальной политической деятельности… (как во) все времена и у всех народов была школой беспредметного теоретизирования и гордой непримиримости»[929], а с другой — «отражало интеллектуальный уровень довоенного социализма, действовавшего во всей Европе как безответственная оппозиция»[930].
Но основная причина нежелания брать власть в свои руки заключалась в том, что реальная власть принадлежала не партиям, а стихии, и «в этом заключался весь трагизм положения правительства Керенского и Совета, — отмечал Деникин, — Толпа не шла за отвлеченными лозунгами. Она оказалась одинаково равнодушной и к родине, и к революции, и к Интернационалу и не собиралась ни за одну из этих ценностей проливать свою кровь и жертвовать своей жизнью…»[931].
Для того, что бы взять власть необходимо было, прежде всего, организовать и повести эту стихию за собой, т. е. взять на себя ответственность власти, но к этому оказалась не готова ни одна политическая сила страны. «Нет, нежелание советской демократии создавать правительство было вызвано не теориями и догмами, — признавал лидер эсеров, — а ощущением «бремени власти»»[932].
Именно страх перед этой народной стихией, по словам видного представителя эсеров С. Мстиславского, привел к тому, что «обманывали и те, и другие. Верховники обоих Советов — Совета Министров и Совета Рабочих — равно лгали, когда говорили «своим» о непримиримости… На деле они не только не старались потопить друг друга, но судорожно цеплялись за соглашение… Люди Временного Комитета и люди Исполкома в подавляющем его большинстве были уже — от первого часа революции —
Когда ощутима стала даже наиболее нечувствительным эта стихийная, воистину стихийная сила, способная вознести, но и способная раздавить одним порывом, одним взмахом, — невольно слова успокоения, вместо вчерашних боевых призывов, стали бормотать побледневшие губы «вождей». Им стало страшно…, в возможность удержать ее (эту массу) они не верили: для этого надо было прежде всего суметь «удержать» государство, а «государства» — думские социалисты наши (не знали и) боялись, пожалуй, не меньше, чем рабочих и солдат… В этих условиях они, естественно, не могли решиться «взять власть»… (и) должны были пойти на… уступки кадетам, октябристам и иным, в которых они видели мастеров государственного дела…
Настроение ее (стихии) Милюков и прочие знали не хуже, чем Исполнительный Комитет, и, в сложившейся обстановке, лидеры социалистов, естественно, казались им единственным под руками спасительным громоотводом. Так или иначе, но
Оба лидера: правительства — кн. Львов и Советов — Чернов определяли сложившуюся ситуацию практически одними словами: «Правительство было «властью без силы», тогда как Совет рабочих депутатов был «силой без власти»»[934]. «Отсюда, — отмечал Деникин, — и лживый пафос бесконечных митинговых речей, и популизм кн. Львова, и Керенского, и Чхеидзе»[935]. Менее чем через два месяца после революции «полное бессилие Временного правительства стало настолько очевидным, что князь Львов с согласия комитета Государственной Думы и кадетской партии обратился к Совету, приглашая его «к непосредственному участию в управлении государством…»»[936].
Двоевластие
Разрыв с Советами кончился бы анархией, хаосом и гражданской войной…
Сила Советов наглядно проявилась во время апрельского кризиса, — после того, как Корнилов, в ответ на стихийное антиправительственное вооруженное выступление в Петрограде, попытался вызвать войска. Исполнительный комитет Советов предотвратил столкновение, распоряжением «не выходить с оружием в руках без вызова Исполнительного комитета в эти тревожные дни». Правоту этого шага косвенно признал даже Милюков, но Совет, по его мнению, «несомненно, вторгался в права правительства» и 26 апреля Временное правительство «разъяснило», что «власть главнокомандующего остается в полной силе и право распоряжения войсками может быть осуществляемо только им»[938].
Однако тут же первое — кадетское правительство признавало свою полную неспособность справиться с наступающей анархией. Его заявление от 25 апреля звучало уже, по словам Гучкова, как «политическое завещание»[939]: «трудности только множатся и внушают серьезные опасения за будущее… строительство новых социальных устоев, укрепляющих основы нового общественного порядка в стране… далеко отстает от процесса распада, вызванного крушением старого государственного режима…, положение вещей делает управление государством крайне затруднительным и в своем последовательном развитии угрожает привести страну к распаду внутри и поражению на фронте. Перед Россией встает страшный призрак междоусобной войны и анархии…»[940].
«Вся страна когда-то признала: отечество в опасности. Мы сделали еще шаг вперед, — указывал 27 апреля (10 мая) военный министр А. Гучков, — отечество на краю гибели»[941]. В эти дни М. Палеолог сообщал в Париж: «Вы создаете себе иллюзию, что этот славянский народ оправится. Нет! Он с этого момента осужден на разложение… Никакое усилие не может его спасти: он идет к гибели; он следует своему историческому пути, его подстегивает анархия…»[942].
В начале мая кадеты сделали последнюю попытку удержаться у власти, потребовав передачи Временному правительству всей полноты власти, «полного и безусловного доверия к правительству всего революционного народа…, права применения силы и распоряжения армией»[943]. Но требовать доверия бессмысленно, его можно только заслужить. Кадеты же за два месяца нахождения у власти, успели растерять даже тот кредит доверия, который случайно достался им во время февральской революции. Доверие к Совету наоборот возрастало. Эту динамику отмечал в своем донесении, в начале мая, английский посол Бьюкенен: «Львов, Керенский и Терещенко пришли к убеждению, что так как Совет — слишком могущественный фактор, чтобы его уничтожить или с ним не считаться, то единственное средство положить конец двоевластию — это образовать коалицию»[944].
Против коалиции с социалистами выступили Гучков и Милюков. «Я, — писал Милюков, — решительно протестовал… против введения социалистов в состав министерства. Я доказывал, что, признавая свои провалы, правительство дискредитирует само себя, а введение социалистов ослабит авторитет власти…»[945]. «Создать ясную и четкую программу такого правительства невозможно, — пояснял Милюков, — коалиция была компромиссом, парализовавшим правительство изнутри, в то время как прежнее правительство было парализовано давлением снаружи»[946].
Однако П. Милюков остался в меньшинстве и в ответ на создание коалиции вышел из правительства[947]. «Мне хочется ему ответить, — писал в недоумении французский посол М. Палеолог, — когда страна находится на краю бездны, то долг правительства — не в отставку уходить, а с риском для собственной жизни удержать страну от падения в бездну»[948].
Исполнительный комитет Совета так же первоначально выступил против коалиции: 23 голосами против 22 он отклонил это предложение и лишь под давлением Керенского поставившего членов Совета между коалицией и анархией, Исполком 44 голосами против 19 проголосовал за вхождение в правительство[949]. «Большинство Совета защищало коалицию с буржуазией неохотно, — отмечал В. Чернов, — словно неся на себе тяжелый крест»[950].
Стихия встретила создание коалиции забастовкой в Кронштадте[951]. Волнения удалось погасить, но резолюция Кронштадтского совета однозначно указывала: «Мы признаем центральную власть Временного правительства и будем признавать ее до тех пор, пока вместо существующего правительства не возникнет новое, пока Всероссийский центральный совет не найдет возможным взять в свои руки центральную власть»[952].
29 мая собрание одного из гренадерских полков постановило: «Мы не хотим умирать, когда в душу закрадывается сомнение, что снова вовлечены в бойню капиталистами. Нет сил с легкой душой двинуться вперед… Мы умрем все за Совет… Нам не страшна смерть — страшно сгубить свою свободу. Нужна уверенность перед смертью, что умираем за дело народа, а для этого требуется, чтобы вся власть была у народа, вся власть у Совета… Итак, если нужно пожар тушить пожаром, если до скорого достижения мира нужна война, нужно наступление — то, чтобы пойти вперед, необходимо, чтобы Совет взял свою власть в свои руки…»[953]
В июне начался I-й Всероссийский съезд Советов, собравший 1090 делегатов от 305 Советов, которые представляли 20,3 млн. человек (5,1 млн. рабочих, 4,24 млн. крестьян и 8,15 млн. солдат.), т. е. рабочие и солдаты были представлены практически полностью.
Таб. 3. I-й Всероссийский съезд представителей Советов рабочих и солдатских депутатов, 3–24 июня 1917 г.[954]
* от всех депутатов, заявивших о своей партийности.
Произошедшие примерно в то же время отставки Корнилова и Гучкова привели к тому, что «уже 6 июня обе главные партии большинством 543 против 126… одобрили решение Исполнительного комитета принять участие во власти в коалиции с буржуазией. А 8 июня резолюция съезда признала ответственными перед Советами одних «министров-социалистов», при этом еще раз подчеркнув, что «переход всей власти к Советам в переживаемый период русской революции значительно ослабил бы ее силу, преждевременно оттолкнув от нее элементы, еще способные ей служить, и грозил бы крушением революции…»[955].
«Легко можно представить себе то впечатление, которое производили подобные резолюции на буржуазию и ее «заложников» в коалиционном министерстве. И хотя Совет выражал новому правительству свое полное доверие и призывал демократию «оказать ему деятельную поддержку, обеспечивающую ему всю полноту власти», эта «власть», — отмечал Деникин, — была уже окончательно и безнадежно дискредитирована и потеряна»[956]. Несмотря на согласие принять участие в коалиции, Совет опять ускользал от участия во власти, пытаясь оставить за собой лишь роль ее идеологического контролера. Своим отказом от власти «Совет в действительности не прямо разрушал русскую государственность. Он ее, — по словам Деникина, — расшатывал…»[957].
Однако Совет сам был заложником той стихии, которая уже перешагнула через его голову. Это стало очевидно в июне, когда запрещение Советами шествий и собраний, под страхом объявления «врагами революции», продержалось всего несколько дней. «Министры-социалисты стали такими же буржуями и идут против народа… Если даже большевики отменят демонстрацию, то все равно через несколько дней мы выйдем на улицу и разгромим буржуазию… Так, — по словам Милюкова, — формулировались лозунги подонков революции, пытавшихся организовать уличное выступление 10 июня»[958].
18 июня сотни тысяч солдат и рабочих вышли на улицы с красными знаменами и требованиями: «Долой царскую Думу!», «Долой Государственный совет!», «Долой десять министров-капиталистов!», «Вся власть Советам!», «Долой анархию в промышленности и локаутчиков-капиталистов!», «Да здравствует контроль и организация промышленности!», «Пора кончать войну!», «Хлеба, мира, свободы!». «Манифестация 18 июня превратилась в манифестацию недоверия Временному правительству»[959].
Среди организаторов демонстрации «большевики, конечно, были…, — отмечал Милюков, — но только с пропагандистскими целями. О выступлении для себя они еще не могли думать. И настроение (организаторов демонстраций) было не большевистское, а анархистское, направленное против съезда…»[960]. Коренной поворот произошел на Первом Всероссийском съезде Советов, когда Ленин в ответ на заявление меньшевика Церетели о том, что в России нет политической партии, которая была бы готова взять власть, заявил о готовности большевиков в любую минуту взять всю государственную власть в свои руки[961]. С этого момента, по словам «второго большевика после Ленина» Г. Зиновьева[962], влияние большевистской партии «росло не по дням, а по часам», даже опережая развитие событий. Поэтому «мы делали все возможное, чтобы сдержать преждевременное выступление петроградских рабочих»[963].
Однако и большевикам этого сделать не удалось, что наглядно продемонстрировали события 3–4 июля, когда озлобленные недавним разгромом анархисты, воспользовавшись правительственным кризисом и выходом из правительства 2 июля трех кадетских министров, подняли восстание в Петрограде. Большевики сначала отказались принимать в нем участие, мало того «городская конференция большевиков решила закончить работу и направить делегатов на все промышленные предприятия Петрограда, чтобы остановить рабочих»[964]. Члены большевистской военной организации в свою очередь пытались отговорить восставших солдат[965]. Но «все усилия военной организации (большевиков), — по словам ее руководителя Н. Подвойского, — оказались тщетными»[966].
«Июльские дни, — подтверждал В. Чернов, — застали большевиков врасплох… Растерянные и неспособные справиться со стихийным движением, большевики устремились вперед сломя голову»[967]. Для того, чтобы не потерять «лица» и сохранить свой авторитет в массах большевики были вынуждены принять самое активное участие в восстании.
Член исполкома Петроградского Совета меньшевик И. Церетели определял существующее положение следующим образом: «Это не только кризис власти — это кризис революции. В ее истории началась новая эра». На своем боевом языке Ленин обозначил ее следующим образом: «4 июля еще возможен был мирный переход власти к Советам… Теперь мирное развитие революции в России уже невозможно, и вопрос историей поставлен так: либо полная победа контрреволюции, либо новая революция»[969].
О вынужденно-стихийном характере большевистского участия в июльском восстании говорило и их вполне прагматичное отношение к власти: еще 22 апреля резолюция большевистского ЦК гласила: «Лозунг «Долой Временное правительство» потому и неверен сейчас, что без прочного… большинства народа на стороне революционного пролетариата такой лозунг есть фраза, либо объективно сводится к попыткам авантюристического характера. Только тогда мы будем за переход власти в руки пролетариев, когда Советы… станут на сторону нашей политики и захотят взять эту власть»[970].
В октябре Ленин опять повторит: «если у революционной партии нет большинства в передовых отрядах революционных классов и в стране, то не может быть и речи о восстании»[971]. Тем не менее, в июне на съезде Советов, повинуясь настроениям стихии, большевики призовут передать всю власть Советам, которые брать эту власть категорически не хотели, а большевики имели на этом съезде менее 10 % голосов.
Основной причиной стихийных выступлений стал прогрессирующий развал власти, который, с одной стороны, вел к нарастанию анархических настроений, а, с другой — к поиску точки опоры, для предотвращения дальнейшего распада. Наглядным примером пробуждения этого инстинкта коллективного самосохранения, стал приход 4 июля на заседание Совета 90 представителей 64 заводов и фабрик Петрограда, потребовавших передачи власти Советам, для установления контроля над промышленностью и борьбы с надвигающимся голодом[972].
«Военные отряды и народные толпы днем и ночью в течение этих трех дней (3–5 июля) шли к Таврическому дворцу, где заседал Совет, и держали его в непрерывной осаде… Церетели хотели арестовать, но не нашли. Чернова застигли на крыльце, и какой-то рослый рабочий исступленно кричал ему, поднося кулак к лицу: «Принимай, сукин сын, власть, коли дают!» Кронштадтские матросы потащили его в автомобиль — в заложники, что Советы возьмут «всю власть», и выручил его только Троцкий»[973]. 4 июля рабочая секция Петроградского Совета приняла резолюцию: «Ввиду кризиса власти рабочая секция считает необходимым настаивать на том, что бы Всероссийский Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов взял в свои руки всю власть…»[974].
Подавлению восстания способствовало обнародование в дни мятежа «сведений о связях большевиков с немцами». Первоначально сообщение появилось, — по словам С. Мельгунова, — «в газете, не имеющей никакого общественного авторитета и плохую репутацию — «Живом Слове»»[975]. Обвинения «в измене» активно поддержали кадеты, против выступило большинство социалистических лидеров и организаций. Лидер меньшевиков Мартов высказал «глубокое возмущение против клеветнической кампании», а Дан призвал привлечь «автора разоблачений к суду за клевету», эсер Суханов назвал публикацию «вздорным обвинением»[976]. Против выступил и Крыленко «признанный издавна, как бы общественной совестью»[977].
ВЦИК Советов в свою очередь, по просьбе большевистской фракции, «создал специальную комиссию для расследования»[978]. И прямых доказательств «связи», как отмечал А. Керенский, добыть не удалось. «Решающим для судьбы большевиков» должен был стать арест прибывающего в те дни из Швеции Ганецкого, который по точным данным властей вез неопровержимые улики. Но Ганецкий неожиданно повернул назад и с ним вместе «уехали назад… и уличающие большевиков документы…». И «Мы Временное Правительство, — констатировал Керенский, — потеряли навсегда возможность документально установить измену Ленина…»[979].
Эта ошибка, по словам министра юстиции П. Переверзева и представителей контрразведки была сделана «совершенно сознательно», «в критический для родины и свободы момент», в «интересах государства» «было допущено преждевременное опубликование данных предварительного следствия…, опубликование спасло растерявшееся перед событиями правительство, которое к тому же находилось в состоянии очередного «глубокого политического кризиса»»[980]. Публикация действительно сыграла ту роль, которая ей отводилась, и прежде всего, по словам Керенского, она «произвела сильное впечатление на армию. Колебавшиеся полки немедленно перешли на сторону правительства»[981].
«Весьма заметная перемена в общественном мнении, произошедшая после подавления большевистского мятежа, — отмечал Керенский, — укрепила авторитет правительства»[982]. Начались аресты большевиков, в том числе Троцкого, Каменева, Луначарского. Ленин и Зиновьев успели скрыться. Был запрещен ввоз в армию большевистских газет, разогнаны штабы большевиков… «Но это продолжалось недолго… Керенский, вернувшись в Петроград…, запретил штабу продолжать аресты большевиков, прекратил их обязательное разоружение, заменив его совершенно недействительным добровольным»[983]. Министр юстиции был отправлен в отставку. Мало того, «правительство запретило помещать в печати сведения, порочащие доброе имя товарища Ленина, и прибегло к репрессиям… против чинов судебного ведомства»[984].
Нет Керенский не отрекся от обвинений в адрес большевиков, наоборот в своих воспоминаниях он не оставлял сомнений в своей полной уверенности в связи и в прямом координировании действий большевиков с немцами. Мало того он утверждал, что «вся история России пошла бы иным путем, если бы Терещенко удалось довести до конца… работу изобличения Ленина»[985].
Что же тогда двигало Керенским и Советами в их стремлении всеми силами погасить преследование большевиков? Позиция Керенского и Советов, отвечал Деникин, получила «откровенное объяснение в резолюции ЦИК (8 июля), которая, осуждая попытку анархо-большевистских элементов свергнуть правительство, вместе с тем выражала опасение, что «
Действительно, подтверждал Чернов, «предпринять решительные шаги против левых, продолжая поддерживать коалицию с правыми, в тот момент, когда начал свои политические демонстрации генерал Корнилов означало бы навсегда порвать с демократией, и открыто присоединиться к контрреволюции»[987]. Последующие неизбежные «вооруженные столкновения…, — предупреждал член Исполкома Петроградского Совета меньшевик Ф. Дан, — означают не торжество революции, а торжество контрреволюции, которая сметет в недалеком будущем не только большевиков, но и все социалистические партии…»[988].
Именно угроза правого переворота заставила Советы 8 июля обратиться к Керенскому с призывом сгруппироваться вокруг Временного правительства, «спасти страну, и … помириться с буржуазией. Никогда! — восклицал Керенский, — Никогда я не видел, не слышал ничего подобного за все время своего пребывания во Временном правительстве. Россия должна была победить обезумивших генералов…»[989]. Декларация ЦИК Советов от 11 июля гласила: «Мы признаем Временное правительство, как правительство, спасающее революцию. Мы признаем, что это правительство наделено полной и неограниченной властью. Пусть его приказы станут для всех законом. Любой, кто не подчинится какому-либо боевому приказу Временного правительства — предатель. Для трусов и предателей пощады не будет»[990].
Для того чтобы расчистить Керенскому возможность создания нового Временного правительства, после выхода из него министров кадетов и его председателя кн. Львова, 13 июля все министры подали в отставку. Однако при переговорах об организации нового кабинета выяснилось, отмечал Керенский, что
Создание 2-й коалиции вело к усилению влияния левых партий, и у праволиберальных кругов в этой ситуации оставалось единственное средство захватить власть — военный переворот и военная диктатура. Если «первый правительственный кризис и замена цензового правительства коалиционным, заставила все контрреволюционные силы пробудиться», то после второго, отмечал лидер эсеров Чернов, «вокруг кандидата в диктаторы начали группироваться реальные силы, впервые давшие себя знать за все время революции и возникшие, как из-под земли…»[992]. «В либеральных кругах июльские события, — подтверждал ген. Н. Головин, — вызывают контрреволюционные настроения и стремление к военной диктатуре»[993].
Последней попыткой консолидации власти стал созыв Керенским 12–15 августа Московского государственного совещания, по итогам которого он приходил к выводу, что «партии и общественные организации, составляющие левое крыло московского Государственного совещания, представляли собой вместе взятые единственную неоспоримую опору власти»[994].
Право-либеральные круги были разочарованы результатами Московского совещания, они видели перед собой правительство «слабое, безвольное, рабски покорившее Советам»[995]. Но главное, восклицал Деникин, у правительства «программы все нет. Надеялись на Московское государственное совещание, но оно прошло и не внесло никаких перемен в государственную и военную политику»[996]. «Именно в это время, — по словам Керенского, — в кругу банкиров и финансистов возникла идея заговора с целью свергнуть Временное правительство. Эта дата свидетельствует, что они вступали в борьбу не против революционных «эксцессов», не против «слабого» правительства Керенского, а против самой революции и нового порядка вещей в России»[997].
О позиции право-либеральных сил наглядно говорила резолюция, предшествовавшего московскому, совещания представителей несоциалистических общественных групп: «В стране нет власти, ибо органы ее на местах исчезли в первые же дни революции… «В стране нет суда и закона…» Правильный кругооборот хозяйственной жизни нарушен… «В промышленности и земледелии эти стремления приводят к расхищению народного капитала… Этот разгул частных интересов… торжествует в такое время, когда условия войны требуют высшего самоотречения и самопожертвования… Значительная часть населения оторвана от производительного труда и поедает государственные средства. В итоге при обилии денежных знаков исчезают товары, голод и холод грозят городскому населению, замирает промышленность, останавливаются перевозки». «Народности… предъявляют требования, далеко превышающие их действительные нужды, избирая минуты смертельной опасности, грозящие общей родине, чтобы разорвать вековые связи с ней»…, «страна идущая этим путем, роковым образом приближается к собственной гибели…»[998].
«Где причина зла?» Резолюция отвечала: это «подмена великих общенациональных задач революции мечтательными стремлениями партий, принадлежащих к социалистическим…»[999]. Не случайно общий тон выступлений право-либеральных сил на Московском государственном совещании сводился к тому, что «страну от окончательной гибели может спасти только твердая власть», установленная на общенациональной основе, во внутренней «борьбе с изменой и предательством»[1000]. «Совещание, — по словам Милюкова, — наглядно обнаружило…, что
В. Чернов описывал механизм планировавшегося правого переворота следующим образом: «Бонапартизм всегда был демократичнее легитимизма. Он не отвергает революцию, но считает себя ее наследником… Одним из лучших способов совершения «бескровного путча» казалось навязывание Временному правительству беспощадной борьбы с большевиками, в которой не было и намека на уступки революционной демократии, и которая заставила бы восстать даже небольшевистские и антибольшевистские партии входившие в Совет. Логика событий делала борьбу с большевиками борьбой с Советами. Это превратило бы Временное правительство в заложника сил, которые обеспечили ему победу, и волей неволей заставило бы принять их требование об установлении диктатуры»[1002].
Эту «бонапартистскую тактику» и использовал Л. Корнилов, объявляя войну правительству: «Вынужденный выступить открыто, я генерал Корнилов, заявляю, что Временное правительство находится под давлением большевистского большинства Советов…»[1003]. В обоснование своего выступления Корнилов заявлял, «что в конце августа по достоверным сведениям в Петрограде произойдет восстание большевиков»[1004].
«Это явная ложь, — отвечал Керенский, — поскольку перед восстанием Корнилова политическое влияние Советов было меньше, чем в любое другое время революции… (выделено в оригинале). Возбуждение первых месяцев революции спало, а Советы теряли свое исключительное значение в жизни масс. Эта здоровая и нормальная эволюция приветствовалась в прессе наиболее активными членами ЦИК самих Советов»[1005].
Керенский в своих воспоминаниях настойчиво повторял, что «до мятежа Корнилова и во время него не существовало реальной опасности, ни даже симптомов восстания большевиков…, до восстания Корниловского мятежа большевистская угроза встречала отпор со стороны громадной демократической силы…., которая защищала страну и правительство от хаоса крайних левых…, повсюду в то время большевики были в меньшинстве»[1006].
Разговоры о возможности большевистского восстания, вновь и вновь повторял Керенский, были сознательно «спровоцированы организациями правых»[1007]. «Слух» о восстании большевиков, подтверждал лидер эсеров Чернов, противоречил истине и «распространялся сознательно, чтобы оправдать готовившийся переворот»[1008].
«Именно в этот момент, — по словам Керенского, — некоторые лидеры правого крыла вместе с действующими… фронтовыми командирами положили конец этой новой коалиции, союзу трудового народа и буржуазии. Они подписали ему смертный приговор, санкционировав бессмысленную попытку жалкой кучки офицеров и политических авантюристов свергнуть Временное правительство, иначе говоря, полностью снести единственную преграду, способную спасти Россию от анархии»[1009].
Корнилов потребовал официальной передачи ему власти Временным правительством, при этом он обещал Керенскому в своем кабинете должность министра юстиции, а Савинкову военного министра[1010]. Князь Трубецкой предупреждал проправительственные силы: если «они согласятся на сотрудничество и смирятся…, то все пройдет безболезненно; но в случае сопротивления им придется принять на себя ответственность за новые неисчислимые бедствия»[1011]. Посредник в переговорах сторон В. Львов указывал Керенскому на мощь силы, которая стоит за спиной Корнилова и на то, что «озлобление против Советов нарастает…, оно уже прорывается наружу и закончится бойней»[1012].
Однако переговоры оказались бесплодны и закончились тем, что премьер-министр назвал генерала «изменником». Развязка наступила 26 августа, когда В. Львов прибыл в Петроград и «представил ультиматум премьер-министру от имени Корнилова»[1013]. По словам Керенского, «Корнилов был твердо убежден в абсолютном бессилии правительства, он смотрел на правительство…, как на некий рудимент, на который не нужно обращать никакого внимания»[1014].
Силы, на которые ссылался Львов, говорят о масштабах и характере выступления Корнилова. По словам ген. М. Алексеева, «дело Корнилова не было делом группы авантюристов, оно поддерживалось сочувствием и помощью больших кругов среди наших интеллектуалов…, определенные круги нашего общества не только все знали об этом, не только симпатизировали идее, но помогали Корнилову насколько могли»[1015]. «За спиной Корнилова, — подтверждал Керенский, — стояла весьма определенная группа людей…, обладавших большими финансовыми средствами и положением, позволявшим им забирать суммы денег из банков»[1016].
За спиной заговорщиков стояли Всероссийский союз торговли и промышленности, крупнейшие промышленники России: Третьяков, Сироткин, Рябушинский, Вышнеградский, Путилов и т. д.[1017] Финансирование осуществлялось через различные фонды и частных лиц, поскольку, по словам Деникина, представителей банков, торговой и промышленной аристократии боялись «быть скомпрометированными в случае неудачи»[1018]. В заговоре приняли участие и правые организации, «тесно связанные с дворянством и крупными землевладельцами». Правая рука Корнилова Завойко сам был крупным землевладельцем и уездным предводителем дворянства[1019]. Эти силы, по словам Керенского, финансировали целую серию газет, которые начали нападать на Временное правительство: «Живое слово», «Народная газета», «Новая Русь», «Вечернее время» и др.[1020]
Либеральные политические силы выступили вместе с правыми в поддержку военного переворота. Их позицию наглядно передавал министр финансов Временного правительства М. Терещенко: «В течение шести трагических месяцев, прожитых Россией, они (Советы) ничему не научились и ничего не позабыли. Вместо того чтобы стараться спасти Россию, демагоги думали только о своих собственных партийных интересах и о том, чтобы контролировать и чинить препятствия работе правительства…, контрреволюция, хотя и не непременно монархическая, представляет единственную надежду на спасение родины»[1021].
Кульминацией движения стало решение Конференции общественных деятелей, представителей Прогрессивного блока. По ее итогам Родзянко телеграфировал Корнилову: «Конференция общественных деятелей, приветствуя вас, вождь русской армии, заявляет, что они (рабочие) считают все попытки подорвать ваш авторитет в армии и в России преступными и присоединяет свои голоса к голосу офицеров, рыцарей святого Георгия и казаков. В ужасный час тяжких испытаний вся мыслящая Россия взирает на вас с надеждой и верой»[1022].
«Родзянко и другие слишком много говорили о контрреволюции и указывали на то, что военный переворот есть единственное средство, которое может спасти Россию, — подтверждал английский посол Дж. Бьюкенен, — Хотя кадеты говорили более осторожным языком, однако и они решили попытаться свалить правительство, и своей тактикой внушали мысль, что они также работают в пользу контрреволюции»[1023].
Кадеты, по словам Керенского, стали основной объединяющей силой: в июле «вокруг кадетов группировались и объединялись политические силы страны, представлявшие интересы собственников, высшего командования, старой бюрократии, даже аристократии»[1024]. Для того, что бы «подорвать» правительство четыре кадетских министра, по плану заговорщиков, должны были подать в отставку накануне путча[1025]. Уход кадетов, по словам Керенского, «сделал бы дальнейшее поддержание равновесия в стране невозможным» кадетские министры именно так и поступили, но при этом перестраховались и подали в отставку только через день после выступления Корнилова–27 августа.
Один из лидеров кадетской партии Ф. Родичев приветствовал выступление Корнилова словами: «Вы теперь символ нашего единства. На вере в Вас мы сходимся все…»[1026]. Выступление Корнилова поддержал и британский военный кабинет, который информировал Керенского, что «британское правительство, крайне озабоченное возможностью гражданской войны, требует прийти к соглашению с генералом Корниловым — не только в интересах самой России, но и в интересах союзников»[1027].
Что касается армии то, утверждал кн. Трубецкой, «при трезвой оценке положения следует признать, что весь командующий персонал, подавляющее большинство офицеров, и лучшая часть армии на фронте пойдет за генералом Корниловым. В тылу на ее стороне будет стоять все казачество, большинство военных школ, равно как лучшие части войск. К их физической силе нужно добавить превосходство военной организации над слабостью правительственных органов, моральное сочувствие всех несоциалистических элементов населения, постоянно растущее недовольство существующим порядком среди низших классов и среди большинства народных и городских масс, которые одурманены во всех отношениях, и равнодушие, которое повинуется лишь удару хлыста. Бесчисленное множество тех, кто были социалистами в марте, без колебаний немедленно перейдут на их сторону. С другой стороны, последние события на фронте и в тылу, особенно в Казани, продемонстрировали с безошибочной ясностью картину полного банкротства нынешнего порядка вещей и неизбежность катастрофы, если немедленно не разразится кризис»[1028].
27 августа Керенский потребовал у членов своего кабинета заявлений об отставке, оправдывая эту «концентрацию власти» тем, что: ««В борьбе с заговором, во главе которого стоит человек с сильной волей, государство должно противопоставить ему власть, обладающую способностью к быстрым и решительным действиям. Такая власть не может быть коллегиальной, а еще менее коалиционной»… Но, он был сделан не из того теста, из которого лепят диктаторов»[1029], — отмечал Чернов, — «Вокруг Керенского образовался ужасающий вакуум… — он обладал «всей полнотой власти», не зная, что с ней делать»[1030].
Над Временным правительством нависла реальная угроза быть свергнутым в ближайшие дни. Этому способствовал тот факт, свидетельствовал дублер Савинкова Филоненко, что «поведение Петроградских частей было ниже всякой критики». В результате, как отмечал А. Верховский, «во время корниловского мятежа одна кавалерийская дивизия или полк тяжелой артиллерии могли разогнать весь Петроградский гарнизон»[1031]. Те же Петроградские части высланные Керенским навстречу Корнилову заняли нейтральную позицию. Корнилов дошел бы до Петрограда…, если бы не Совет.
Совет остался единственной силой и «действовал, как в лучшие дни революции»[1032]. Кронштадт прислал матросов, началось массовое создание отрядов Красной гвардии, на улицах и заводах строились баррикады, в первые же дни в рабочую милицию вступило 25 000 человек, десятки агитаторов были направлены навстречу частям Корнилова. Вся власть по сути перешла в руки Совета, он начал массовые аресты среди тайных обществ корниловцев. Общее число арестованных превысило 7000 человек. «Организованное Советом Железнодорожное бюро работало с остервенением, мешая продвижению эшелонов с частями Крымова… Батальон ремонта путей бесследно исчез. Крымов отдал приказ продвигаться дальше пешком, но из этого ничего не вышло, так как не удалось решить вопрос с питанием. Солдат буквально забрасывали прокламациями Временного правительства и Советов… Местные гарнизоны — например, в Луге — угрожали расстрелять эшелоны из пушек…»[1033].
«Дикую дивизию должна была встретить большая мусульманская делегация, организованная Советом. Огромное количество прокламаций от мусульманских организаций и Совета было напечатано на основных языках народов Кавказа…». Агитаторы выходили прямо к солдатам и офицеры ничего не могли сделать. Армейские комитеты по всему фронту начали аресты офицеров. На Юго-Восточном фронте был арестован Деникин вместе с начштаба. На Севере ген. Клембовский передал свой пост революционному генералу Бонч-Бруевичу… «Батальон георгиевских кавалеров заявил, что поддерживает Советы и устраивал постоянные стычки с туркестанцами. В собственном полку Корнилову пришлось арестовать восемь офицеров за неподчинение приказу. В ставку перестали подвозить оружие, продукты питания, фураж. Революционный контроль над почтой телеграфом практически изолировал ее от остальной России»[1034]. Командующие Кавказским и румынским фронтами, а так же многие генералы заявили о своей поддержке правительства[1035].
Назначенный новым военным министром, А. Верховский заявил, что пора «покончить с этой насмешкой над здравым смыслом. Корнилов… должен быть немедленно арестован». К Ставке началось массовое выдвижение фронтовых частей выступивших на стороне Советов и правительства. Этому движению Корнилов мог противопоставить только свой полк, 5 батальонов поляков и туркестанские части кавалерии, (русская часть кавалерии, заявила о своей лояльности к Временному правительству)[1036].
Судьба мятежа была решена в течение нескольких дней «уже 29 августа стало очевидно, что вся реальная сила страны — против Корнилова… Корнилов оказался в абсолютной изоляции…, мятеж был окончательно и бескровно подавлен. Корнилова не поддержала ни одна сколько-либо значительная политическая организация, он не мог опираться на силу какого-либо класса»[1037]. ««Реалистическая» политика непримиримого крыла буржуазных интеллектуалов, которые поставили своей целью освободить государство от гнета всей «революционной демократии», не имея при этом в распоряжении никакой реальной силы, может озадачить кого угодно, — замечал в этой связи Керенский, — Поистине, бог лишает разума тех, кого хочет наказать»[1038].
В то же время, отмечал Деникин, «тот факт, что защиту его (Временного правительства) в основном пришлось организовывать Петроградскому Совету, в глазах граждан означало полное банкротство правительства»[1039]. «В первой половине сентября правительства в стране не было, — подтверждал В. Войтинский, — Кабинет, самоупразднившийся 26 августа, в начале конфликта со Ставкой, с тех пор не был восстановлен… При отсутствии власти в центре, на местах шел процесс распада государственной ткани, развивалась анархия»[1040]. Московский городской голова, кадет Н. Астров уже 1 сентября восклицал с трибуны городской Думы, обращаясь к социал-демократам: «Возьмите власть — она валяется на улицах Петрограда»[1041].
Одновременно восстание Корнилова, привело и еще к одному совершено неожиданному эффекту, отмечал Керенский, «возбудив в массах психологию полнейшего недоверия к властям, (оно) воскресило в Советах большевизм и его тенденцию узурпировать функции правительства»[1042]. «Совершенно объективно можно отметить после Корниловского выступления повсеместное развитие большевицких ячеек и постепенный, все больший захват большевиками Советов…», — подтверждал П. Милюков[1043]. Причина этого «воскрешения», по словам С. Мельгунова, заключалась в том, что «большевики были призваны к борьбе с Корниловым во имя защиты революции… Можно даже сказать, что они сыграли в эти дни главенствующую роль…»[1044].
Перелом, который произошел в сознании масс, передавала американская журналистка Б. Битти: «До корниловского мятежа они (матросы) склонялись к тому, чтобы принять методы меньшевиков и проявить лояльность. Дело Корнилова, которое они расценили как атаку на революцию, смыло их лояльность и толкнуло в ряды радикалов»[1045], после корниловского мятежа матросы обезумели «от того, что они сочли атакой на революцию»[1046].
А. Керенский в своих воспоминаниях неоднократно, в разных вариациях повторял: «авантюра Корнилова была прологом к большевистскому перевороту. Если бы не было 9 сентября не было бы и 7 ноября», «я весьма серьезно могу заявить, что большевики должны воздвигнуть на одной из площадей прежней России обелиск Корнилову…»[1047].
Тем не менее, Керенский попытался перехватить инициативу: С целью противодействия Петросовету он образовал 1 сентября новый орган власти — Директорию («Совет пяти»), которая провозгласила Россию республикой и распустила IV Государственную думу. 3 сентября Временное правительство единогласно одобрило меры по: переезду к концу ноября правительства в Москву; введению в Петрограде военного положения; срочного отзыва с фронта в распоряжение правительства надежных войсковых частей, способных «отразить нападение справа, единственное, которое нам угрожало в начале сентября»[1048].
Одновременно правительство было вынуждено пойти, по сути, на официальное признание большевиков, освободив 4 сентября Троцкого, «в те же дни государственная власть широко открывала двери петроградских тюрем и выпускала на волю многих влиятельных большевиков…»[1049]. С другой стороны, страх перед контрреволюцией привел к тому, что после корниловского выступления Временным правительством были арестованы все участники мятежа, составившие позже костяк Белой армии. Через несколько дней была ликвидирована Ставка.
В свою очередь «революционная демократия в лице Петроградского Совета огромным большинством голосов левых эсеров и большевиков (уже) требовала отстранения от власти не только партии народной свободы (кадетов), но и всех цензовых элементов, и передачи ее в руки исключительно «революционного пролетариата и крестьянства»[1050]. По данным Штейнберга, из 165 резолюций разных провинциальных организаций не менее 115 высказались за переход всей власти в руки Советов, причем солдатские комитеты оказывались часто левее рабочих. К этому времени (1–9 сентября) президиум Петроградского Совета незначительным большинством голосов проголосовал против «умеренных» социал-демократов — за большевиков и левых эсеров[1051].
Сентябрьские выборы в московские районные думы показали громадный рост большевизма — вместо прежних 11 % мест большевики получили 51 %. Это возрастание произошло за счет эсеров, процент занимаемых ими мест упал с 58 % до 14 %, и меньшевиков — с 12 до 4 %[1052]. 7 сентября за большевиков проголосовал Московский Совет. Новый председатель Совета Троцкий, сменивший Чхеидзе, считал, что народные массы уже вполне подготовлены к восприятию советской власти, но «после жестокого урока июльских дней стали только более благоразумными, отказались от собственной инициативы и ожидают призыва свыше»[1053]. «Авторитет большевиков, — подтверждал ген. Н. Головин, — возрос до громадной высоты»[1054].
Военный министр А. Верховский видел две возможности избежать перехода власти к большевикам: либо немедленные решительные социальные реформы, либо пойти на соглашение с большевиками. Верховский доложил свою программу 8 сентября на ВЦИК Советов. Он сослался на свою деятельность в Московском военном округе, где вторая программа прошла предварительную проверку. «За это время, — заявил он, — я ни разу не вступил в конфликт с большевиками, которые оказывали мне поддержку даже в тех случаях, когда речь шла о подавлении мятежей»[1055]. Однако договориться с петроградскими большевиками не удалось, после Корниловского мятежа, с одной стороны они почувствовали свою силу, а с другой, — больше не доверяли ни Временному правительству, ни Советам. И для этого были веские основания, о чем говорил провал первой возможности, предложенной Верховским:
Первая возможность предполагала создание правительства популярного в массах, не боящегося провести социальные реформы сверху, Верховский обещал быстро выполнить эту программу, если Временное правительство даст необходимые полномочия. «Эту программу…», указывает Чернов, «диктовало само развитие событий, но она была отвергнута из-за нерешительности умеренных партий Совета». Большинство правительства ответило Верховскому решительным вето. Верховский с грустью отмечал в дневнике, что Керенский и его группа «в данный момент не думают о требованиях ситуации… Массы сворачивают налево, а интеллигенция направо. Керенский стоит на месте, и под ним образуется пропасть»[1056].
Меньшевики и эсеры, так же как двумя месяцами раньше кадеты и октябристы, стремительно теряли свое влияние в массах. Перед ними вплотную встала дилемма: новая «коалиция или советская власть». Попыткой 3-й коалиции стал созыв 14–19 сентября Демократического совещания, на котором уже социалистические партии призывали буржуазию к сотрудничеству. 21 сентября передовая статья газеты «Дело народа», официального органа эсеров, предупреждала: «Если буржуазия не захочет работать с демократией до Учредительного собрания…, тогда… большевики будут обязаны формировать кабинет…»[1057].
Создалось «парадоксальное положение, — замечал Милюков, — буржуазная республика защищалась теперь «одними социалистами умеренных течений», утратив в то же время «последнюю поддержку буржуазии», которая окончательно отказалась от буржуазной демократии и реформистских идей[1058]. Неслучайно попытка Демократического совещания организовать новую коалицию полностью провалилась: против было подано 813 голосов, за — всего 180. «Пресса напутствовала безвременно угасшее Демократическое совещание однообразной эпитафией: «В потоке слов погибла еще одна русская иллюзия»[1059].
Вместе с тем Демократическое совещание окончательно определило расстановку сил в стране: «На совещании присутствовали два разросшихся крайних фланга, в то время как центр исчез. Президиум обсудил ситуацию и пришел к единогласному решению, что среди организованной демократии не выкристаллизовывалось единства воли»… Демократия трудящихся не могла нанести себе более убийственного удара. Она не только расписалась в своем банкротстве, но и косвенным образом признала, что в данных условиях единственным выходом из положения является диктатура. В тот день, — по словам Чернова, — победителем оказалась самая малочисленная фракция — большевики»[1060].
К подобным выводам приходил и британский посол, который в своем донесении в Лондон сообщал: «Первоначальная мысль его (Дем. совещания) инициаторов заключалась в том, чтобы дать демократии возможность выступить объединенным фронтом против несоциалистических партий, но единственным результатом его было расщепление демократии на бесчисленное множество мелких групп и подрыв авторитета ее признанных вождей. Одни только большевики, составляющие компактное меньшинство, имеют определенную политическую программу. Они более активны и лучше организованы, чем какая бы то ни было иная группа… Если правительство не будет достаточно сильно, чтобы раздавить большевиков силой, рискуя раздавить вместе с ними и Совет, то единственной возможностью будет большевистское правительство»[1061].
Наглядно ситуацию в стране 20 сентября передавала статья «Разложение» в «Русских Ведомостях»: «По всей России разлилась широкая волна беспорядков…: запад и восток, центр и окраины попеременно или одновременно становятся ареной погромов и разного рода беспорядков… Стихийность и бессмысленность погромов ярче всего бросаются в глаза… Толпа в худшем смысле этого слова все более выходит на улицу и начинает чувствовать себя господином положения, не признавая над собой никакой власти. Иногда эта толпа, глубоко невежественная, не признающая ничего, кроме грубых личных интересов, — взбунтовавшиеся рабы. Демократия все больше приближается к полному распаду, из которого она уже не в состоянии будет выбраться собственными силами»[1062].
27 сентября министр внутренних дел Никитин, на совещании правительства, доложил, что по сообщениям с мест, анархия, как в городах, так и в сельской местности продолжает расти. Он так же отметил стихийный характер движения, особенно опасный в деревнях. Аграрные беспорядки, по его словам, принимали в большинстве случаев характер бессмысленного буйства…[1063]
Однако Министерство внутренних дел, по словам эсера Вознесенского, занимавшего пост московского градоначальника, с «мертвым равнодушием» относилось к надвигающейся катастрофе: После окончания Дем. Совещания «московские гости» были приглашены на завтрак министром в роскошные палаты, где сохранялся в полной неприкосновенности административный аппарат старого времени — камердинеры в ливрее, лакеи в белых перчатках и т. д. «За стаканом вина, налитым в хрустальные бокалы из хрустальных графинов, выяснилось положение. Товарищи министра перебрасывались веселыми, шуточными замечаниями по поводу текущего момента. Когда же мы задали самому министру вопрос о положении дел, он сходил в кабинет и вернулся с полуулыбкой, держа в протянутой руке пачку телеграмм. Это были донесения отовсюду… От них веяло ужасом. Отовсюду лаконически сообщалось о восстаниях, погромах, пожарах… «Что же вы намерены делать?» — спросил я и почувствовал, что мой вопрос звучит смешно и наивно. «Ничего! Что же мы можем сделать?» — услышал я спокойный ответ. И еще несколькими фразами перебросились мы на эту же тему: «Ничего нельзя сделать»»[1064].
«Я выехал снова… на фронт, — описывал свои ощущения того времени комиссар Временного правительства В. Войтинский, — унося с собою из Петрограда гнетущее, тяжелое чувство бессилия и безнадежности. Начиналась агония Февральской революции»[1065].
«Нет сомнения, конец сентября принес нам величайший перелом в истории русской… революции…, — констатировал 29 сентября Ленин в статье «Кризис назрел», — Мы стоим в преддверии всемирной пролетарской революции. И так как мы, русские большевики, одни только из всех пролетарских интернационалистов всех стран, пользуемся сравнительно громадной свободой, имеем открытую партию, десятка два газет, имеем на своей стороне столичные Советы рабочих и солдатских депутатов, имеем на своей стороне
В этой обстановке всплыла идея Предпарламента[1067], принятая подавляющим большинством голосов, но и она умерла своей смертью, не успев даже толком появиться на свет. Правительство сразу «дало понять совершенно ясно, что оно отнюдь не считает себя в какой-либо мере ответственным перед учреждением, которое было задумано как чисто совещательный орган»[1068]. К новоявленному Совету Республики, по словам Мельгунова, «с презрительной небрежностью относились даже его собственные творцы — «ублюдочное» учреждение, возникшее из неудачного Демократического Совещания. Так охарактеризовал его Дан… Сплочения не произошло, и в результате получился какой-то «коалиционный недоносок»»[1069]. Чернов называл его «Мертворожденным детищем»[1070].
«Рожденный в таких условиях «Совет Российской Республики» не мог пользоваться авторитетом, — подтверждал Н. Головин, — Таковым по-прежнему продолжали пользоваться Советы солд., рабочих и крестьянских депутатов, причем авторитет этих революционных организаций возрос теперь до небывалой высоты. Народные и солдатские массы шли теперь за этими Советами уже без оглядки и беспрекословно»[1071].
7 октября большевики вышли из Предпарламента. В Петрограде создалось следующее положение: «на одной стороне Совет, на другой стороне — раздираемый спорами, сплетенный из взаимоисключающих друг друга элементов, бессильный и беспомощный предпарламент; вокруг Смольного — наэлектризованная толпа и гарнизон, вокруг Мариинского дворца — пустота всеобщего равнодушия и недоверия»[1072]. При этом отмечал весьма далекий от симпатии к большевикам, непосредственный участник событий С. Ан-ский, «не говоря уже о весьма существенной разнице в политическом содержании, в большевистских «нападках» не было ничего подобного тому остервенелому вою, которым особенно отличались эсеро-меньшевистские газеты…»[1073].
Непосредственным поводом, подтолкнувшим большевиков к выступлению, послужило обсуждение в Совете Республики и Предпарламенте 7–13 октября возможности переезда правительства в Москву. «Русская буржуазия и Керенский с К0», приходил к выводу Ленин, решили «сдать Питер немцам для того, чтобы нанести удар в спину революции» — идет «явное подготовление второй корниловщины»[1074]. С. Мельгунов категорически отрицает, подобные намерения правых.
Между тем британский генконсул в Москве Б. Локкарт докладывал в Лондон, что прихода немецких частей больше всего ждут в России, оппозиционные по отношению к большевикам силы[1075]. «Большинство русских из высшего общества больше не скрывали свою готовность к приходу немцев в Петроград…», — подтверждала американская журналистка Б. Битти: «если придут немцы, мы сможем сохранить наши титулы и наши поместья…», «это наша единственная надежда. Большевики отберут все», говорили они[1076].
Поделиться книгой: