Помоги проекту - поделись книгой:
Пример подобных настроений давал М. Родзянко, который в те дни прямо заявлял в газете «Утро России»: «Петроград находится в опасности… Я думаю, бог с ним, с Петроградом… Опасаются, что в Питере погибнут центральные учреждения (т. е. Советы и т. д.)… Очень рад, если все эти учреждения погибнут, потому что, кроме зла, России они ничего не принесли… Со взятием Петрограда флот все равно погибнет». Но жалеть об этом не приходится: «Там есть суда совершенно развращенные»… Родзянко совершенно точно объяснял, зачем именно это нужно. «После сдачи Риги, — говорил он, — там водворился такой порядок, какого никогда не видали. Расстреляли десять человек главарей, вернули городовых, город в полной безопасности…»[1077].
«Удирающие внутрь страны без оглядки петроградские аристократы, богатеи и буржуи оставляют большую часть своего имущества в Петрограде под страховку и платят за это страховым обществам страховую премию по 60 р., с 1000 р., но такая высокая премия определена только до момента занятия столицы неприятелем, а с того времени премия понижается до 40 р., с 1000 р. Кто же, выходит, самый страшный для нас враг?»[1078], — недоумевал в те дни либеральный московский обыватель, «Правительство собирается покинуть Петроград и перебраться в Москву. Вот в чем я согласен с большевиками: бегут из Петрограда, значит — хотят сдать его без сопротивления немцам»[1079].
Настроения, царившие в право-либеральных кругах, несколько месяцев спустя продемонстрирует «сам Милюков, прославленный российской общественности вождь, сверхчеловек народного доверия»[1080], который сначала обвинял в предательстве Столыпина, назвав его политику «антинациональной и антипатриотической»[1081]; затем царское правительство, обвинив его в «предательстве и измене»; затем Советы, опиравшиеся на «германские деньги»[1082]; потом Керенского, «продавшегося немцам» и наконец «немецких агентов» большевиков. В начале 1918 г. «пламенный патриот», лидер российских либералов П. Милюков вступит в непосредственный контакт с командованием германских войск и будет упрашивать их занять Москву и Петербург[1083].
О том, как воспринимала эту «угрозу» либеральная интеллигенция, писал ее видный представитель И. Бунин: «В газетах — о начавшемся наступлении немцев. Все говорят: «Ах, если бы!»… Вчера были у Б. Собралось порядочно народу — и все в один голос: немцы, слава Богу, продвигаются, взяли Смоленск и Бологое… Слухи о каких-то польских легионах, которые тоже будто бы идут спасать нас…»[1084]. Зимой 18-го года, продолжал Бунин, те же сотни тысяч «возложили все свои упования на спасение… именно через немцев. Вся Москва бредила их приходом»[1085]. Весь «пламенный патриотизм» российской либеральной общественности испарился сразу же, как только она потеряла свое привилегированное положение.
Необходимость немедленного выступления вызывала у большевиков, по словам С. Мельгунова, «неразбериху и сумятицу»[1086]. Сообщения партийных лидеров свидетельствовали: если ничего не делать, то «стихийная волна перескочит через нас», но при этом на широкую поддержку рабочих и солдат большевики рассчитывать не могут. «Общее впечатление, что на улицу никто не рвется…», — докладывал Володарский от Совета; «Настроение таково, — подтверждал Шмидт от профессиональных союзов, — что активных выступлений ожидать не приходится»; «Выступление не является популярным, — сообщал Шляпников от Союза металлистов, — слухи об этом вызвали даже панику»; и т. д. Даже Калинин, соглашавшийся с тем, что большевики, как бы уперлись в восстание, все же предлагал последнее отложить на год[1087].
Твердость сохранял лишь Ленин: «Все доводы, которые здесь приводились — только отсрочка». «Гарантии победы нет», но «если у нас нет сил, то их позже больше не станет; если мы теперь не удержим власть, то потом будет еще хуже…, у нас потом не будет сил и для обороны»[1088].
«Получив большинство в обоих столичных Советах рабочих и солдатских депутатов, большевики могут и должны взять государственную власть в свои руки, — убеждал своих соратников Ленин, — Могут, ибо, предлагая тотчас демократический мир, отдавая тотчас землю крестьянам, восстанавливая демократические учреждения и свободы, помятые и разбитые Керенским, большевики составят такое правительство, какого никто не свергнет. Большинство народа за нас. Это доказал длинный и трудный путь от 6 мая до 31 августа и до 12 сентября: большинство в столичных Советах есть плод развития народа в нашу сторону. Колебания эсеров и меньшевиков, усиление интернационалистов среди них доказывают то же самое… Демократическое совещание обманывает крестьянство, не давая ему ни мира, ни земли… А отдаче Питера при армии с Керенским и К° во главе мы помешать не в силах… Ждать «формального» большинства у большевиков наивно: ни одна революция этого не ждет… История не простит нам, если мы не возьмем власти теперь. Нет аппарата? Аппарат есть: Советы и демократические организации…»[1089].
Слухи о подготовке большевистского восстания распространились по всему Петрограду. Однако Временное правительство, несмотря на них, бездействовало. «Просто не верится, — писала «Русская Воля», — что в то время как бунтари так открыто бросают преступный вызов, власть ходит вокруг да около, собирает сведения и ждет, приведут ли большевики свои угрозы в исполнение или не приведут»[1090].
Британский посол в те дни убеждал Керенского принять жесткие меры: «большевизм является источником всех зол, от которых страдает Россия, и если бы он только вырвал его с корнем, то он вошел бы в историю не только в качестве вождя революции, но и в качестве спасителя своей страны»[1091]. И 21 октября министр вн. дел Никитин разослал губернским комиссарам «энергичную циркулярную телеграмму с директивой о применении вооруженной силы для подавления беспорядков на местах»[1092].
23 октября Керенский потребовал от Главкома Северного фронта ген. В. Черемисова: прислать надежные войска в Петроград на случай беспорядков. «Они там совершенно рехнулись…, — отвечал Черемисов, — Откуда возьму я им «надежные войска»?» «Организация и отправка отряда под лозунгом защиты Временного правительства невозможна, — подтверждал правительственный комиссар фронта В. Войтинский, — За этим лозунгом никто не пойдет…»[1093].
Ответ В. Черемисова вызывал немало подозрений в его адрес, в предоктябрьские дни против Черемисова в своей газете вел ожесточенную кампанию Бурцев, обвиняя его в слишком «дружественном» отношении к большевикам. Однако, по мнению С. Мельгунова, «о таком сочувствии не приходится и говорить — в последующих неоднократных переговорах с представителями фронтовых организаций главнокомандующий Северным фронтом в октябрьские дни… всегда подчеркивал безнадежность позиции большевиков…»[1094].
Черемисов определял свою позицию следующим образом: «Я всегда решительно стоял за невмешательство армии в политику, так как это может кончиться гибелью для государства. Придут немцы, сметут все партии и водворят свои порядки»[1095]. Гражданская война на фронте грозила окончательным развалом армии. А что тогда? «Тогда, — отвечал Черемисов…, — немцы сметут Россию с карты Европы»[1096].
В Октябре на защиту Временного правительства не встало даже офицерство. По словам правого историка С. Волкова: «после всего того, что офицерство претерпело по вине Временного правительства, после августовских событий офицерство в массе своей не могло, да и не хотело защищать его»[1097]. Поясняя позицию офицерского корпуса, ген. Н. Головин указывал, что «во-первых, офицерство само было обезглавлено. Вожди, за которыми оно пошло бы с самоотвержением, были или арестованы или удалены. Лица, подставленные им на замену, не только не пользовались уважением, но часто даже презирались. Во-вторых, офицеры, распыленные в толще армии, были бессильны что-либо сделать после неудачи корниловского выступления: солдатская масса видела в офицерстве своего врага»[1098].
Настроения правых, отражало беспокойство Керенского, который «подозревал организованный заговор правых — руками большевиков низвергнуть ненавистное Временное правительство…», и, по мнению Мельгунова, не напрасно[1099]. Например, плк. Муравьев, в то время возглавлявший комитет по формированию добровольческих частей, вспоминал: «Когда в кулуарах Предпарламента велись разговоры о грозящем восстании большевиков…, то правые (тор. промышл., к.-д. и особенно казаки), совершенно не стесняясь, признавались, что желают, чтобы большевики выступили возможно скорее…, в открытом бою большевики немедленно же будут наголову разбиты…»[1100].
««Левые» и «правые» в большинстве, — пояснял Мельгунов, — приблизительно одинаково в то время оценивали шансы большевиков при выступлении — эта авантюра для правительства сама по себе не страшна. Опасен не Ленин, а вожди «ошалевшей черни», как писал Белорусов в «Русских Ведомостях»»[1101]. «Правые несомненно, мечтали (и не скрывали этого) о «сильной» власти в корниловском духе, но добиться этой власти они думали не тем, что свергнут Вр. правительство руками большевиков, — пояснял Ф. Дан, — а тем, что «спасут» его силой военщины и уже затем, как победители мятежа, продиктуют ему свою волю и преобразуют в «своем духе»»[1102].
В Москве, подтверждал министр продовольствия С. Прокопович, правые тогда говорили открыто: «Лишь бы большевики свергли власть Временного правительства, а там уж справиться с ними будет легко». «В стане правых и левых, — прибавлял он, — я видел в эти дни чуть ли не открытое ликование по поводу молодцеватости большевиков»[1103]. «Без Керенского, — утверждал в те дни лидер кадетов П. Милюков, — можно будет легче и скорее справиться с большевиками»[1104]. Подождем, объяснял Муравьев логику правых, «пока большевики повесят все Временное правительство, а мы с вами (будущим атаманом Семеновым) потом будем вешать большевиков»[1105].
В итоге, «к моменту, когда большевистские части начали наступать в районах… Временное правительство, — по словам С. Мельгунова, — в сущности говоря, осталось почти без защитников»[1106]. «Режим, — вспоминал об этом дне один из лидеров правых кадетов А. Изгоев, — погибал при всеобщем к нему отвращении. Ясно, что никто и пальцем не шевельнет на его защиту»[1107]. «В этот решительный момент правительство оказалось столь же бессильно, как и в июльские дни, — подтверждал Войтинский, — на его стороне в Петрограде не было никого и ничего»[1108].
В критический момент в Зимнем дворце будет находиться всего около 1000 человек из окрестных школ прапорщиков, 50–60 случайных офицеров и женский батальон в 200 человек[1109]. Но и эти силы в основной массе скоро исчезли[1110]. Сам Керенский, бывший в то время во дворце, подтверждал: «подходы к Зимнему Дворцу… остались без охраны»[1111]. «Керенский, — по словам Н. Головина, — оказался морально столь же изолированным, как и Император Николай перед началом революции»[1112].
Члены Временного правительства сами не знали, какой приказ отдать: «Защищаться до последнего человека, до последней капли крови? Во имя чего? Если власть не защищали те, кто ее организовывал, нужна ли она?» «Мы не могли отдать приказ биться до последнего человека, потому что, может быть, мы уже защищали только самих себя». Но «мы не могли отдать и другой приказ — сдаться, потому что не знали, наступил ли такой момент, когда сдача неизбежна»… «Какой же военный приказ могли мы отдать? Никакого». Таким образом, «мы предоставляли свободному решению наших защитников связать свою судьбу с нашей судьбой»[1113].
Настроения царящие в правительстве передавали слова министра иностранных дел Терещенко, сказанные 24 октября американскому послу Д. Фрэнсису: «Я ожидаю большевистское выступление сегодня ночью… Я думаю, что мы сможем его подавить…, но я надеюсь, что оно произойдет независимо от того, подавим мы его или нет. Я устал от неуверенности и напряжения»[1114].
Что представляла собой Россия накануне Октябрьской революции?
«Народ интересовался реальными ценностями, проявлял глубокое безразличие к вопросам государственного устройства и, видя ежечасное ухудшение своего правового и хозяйственного положения, роптал и глухо волновался. Народ хотел хлеба и мира. И не мог поверить, что хлеб и мир немедленно не может дать ему никто — ни Корнилов, ни Керенский, ни Церетели, ни Ленин. Между тем распад всей государственной жизни с каждым днем становился все более угрожающим…, — вспоминал Деникин, — Окончательно самоопределялись окраины. Туркестан пребывал в состоянии постоянной дикой анархии. В Гельсингфорсе открывался явочным порядком финляндский сейм… Украинская Центральная рада приступила к организации суверенного учредительного собрания…, формировала «вольное казачество» (не то опричнину, не то просто разбойные банды), угрожавшее окончательно затопить Юго-Западный край. В стране творилось нечто невообразимое…»[1115]
«Вот заголовки сегодняшних (25 октября) газет: «Анархия», «На погромах», «Бой в Казани», «Захват фабрик и заводов», «Бесчинства солдат», «Уничтожение лесов», «Продовольственные беспорядки», «Следствие над следствием», «Голод», «Разгром имения Тяньшанского», «Захват мельниц», «Грабежи», «Ультиматум городских служащих», Убийство генерала Зебарова», «Осквернение мощей», «Карательный отряд в Калуге», «Самовольный захват участка», «Забастовка», «Самосуды», «Убийство князя Сангушко и разгром его замка», «Самочинные обыски», «Разгромы экономий» и т. д. и т. п. Так вот каждый день. Впрочем с той разницей, что вчера ужасов было меньше, чем сегодня, а завтра их будет больше, чем сегодня»[1116].
Министр продовольствия С. Прокопович в те дни поведал Совету российской республики, «что не только в городах, но и над армией висит зловещий призрак голода, ибо между местами закупок хлеба и фронтом все пространство объято анархией и нет сил преодолеть его. На всех железных дорогах, на всех водных путях идут разбои и грабежи. Так, в караванах с хлебом, шедших по Мариинской системе в Петроград, по пути разграблено крестьянами при сочувствии или непротивлении военной стражи сто тысяч пудов из двухсот. Статистика военного министерства: за одну неделю только в тыловых войсках и только как исключительные события: 24 погрома, 24 «самочинных выступления» и 16 «усмирений вооруженной силой»[1117].
«На местах в провинции было еще хуже, — вспоминал плк. Р. Раупах, — Там общественный элемент растаял совершенно. На всей территории огромного государства царили анархия и самый дикий разгул темных сил. Армия обратилась в банды вооруженных людей, грабивших собственное население, неприятель вторгался по всему фронту, окраины отпали»[1118]. «Создавшаяся в России в ноябрьские дни 1917 года социально-психологическая обстановка была иная, чем в мартовские дни того же года, — подтверждал ген. Н. Головин, — Революционный процесс захватил уже самую толщу народных масс. Вся страна представляет собою клокочущую лаву. Повсюду разлилась широкая волна беспорядков и погромов. При этом бросалась в глаза стихийность и бессмысленность этих погромов»[1119].
Особенно страшно, по словам Деникина, страдала прифронтовая полоса. Начальник Кавказской туземной дивизии в таких черных красках рисовал положение Подольской губернии, где стояли на охране его части: «Теперь нет сил дольше бороться с народом, у которого нет ни совести, ни стыда. Проходящие воинские части сметают все, уничтожают посевы, скот, птицу, разбивают казенные склады спирта, напиваются, поджигают дома, громят не только помещичьи, но и крестьянские имения. В каждом селе развито винокурение, с которым нет возможности бороться из-за массы дезертиров. Самая плодородная страна — Подолия — погибает. Скоро останется голая земля»[1120].
Временное правительство никто не свергал, оно пало само. Октябрьская революция лишь констатировала свершившийся факт де-юре. Легализация новой власти прошла в два этапа: «После «тихого» восстания столичного гарнизона к середине октября, с того момента как батальоны по приказу Военно-революционного комитета отказались выступить из города и не вышли (См.
22 октября ВРК разослал в войска обращение с призывом исполнять приказания штаба лишь с предварительного распоряжения Военно-революционного комитета. Временное правительство ответило 23 октября ультиматум: отменить ВРК свое распоряжение. 24 октября было объявлено о закрытии большевистских газет и привлечении к суду членов ВРК, большевиков и авторов статей, призывавших к вооруженному восстанию[1122].
Действительно, отмечал начальник охранного отделения Петрограда К. Глобачев: «Октябрьский переворот произошел легче и безболезненней, чем Февральский. Один день, и дело было, в сущности, кончено…, на первых порах новый режим принес значительное облегчение, которое заключалось в том, что новая власть своими решительными действиями против грабителей поставила в более сносные условия жизнь и имущество обывателя. Но, должен оговориться, это было только на первых порах, пока еще не разгорелась сильная борьба нового правительства с саботажем буржуазии, вызванным Партией социалистов-революционеров и кадетов…»[1123].
Большинство обывателей столицы революции даже не заметило. Суета была только вокруг Зимнего и Мариинского дворцов. При захвате правительственных учреждений никакого сопротивления не оказывалось. Эти первые «военные операции», по выражению члена Совета Н. Суханова, походили скорее на «смену караула»[1124]. Ген. Полковников доносил начштаба Верховного главнокомандующего ген. Н. Духонину: «положение в Петрограде угрожающее. Уличных выступлений, беспорядков нет, но идет планомерный, мирный захват учреждений, вокзалов, аресты. Никакие приказы не выполняются. Юнкера сдают караулы без сопротивления, казаки, несмотря на ряд приказаний, до сих пор из своих казарм не выступили…»[1125].
«В данном случае прав Троцкий…, — подтверждал С. Мельгунов — никаких расстрелов не было и «по настроению обеих сторон в тот период быть не могло»[1126]. «Это… подтвердила позднее и специальная комиссия избранная Городской Думой…, Газеты отметили лишь отдельные случайные самосуды»[1127]. По словам Мельгунова, «обыватель, заснувший при Временном правительстве проснувшийся при советской власти, недоумевал»[1128].
«Полная тишина царила в городе в этот и на следующий день, — подтверждала непосредственная свидетельница событий Б. Битти, — Тишина сопровождалась таким порядком, которого страна не знала с первых дней после Мартовской революции… Каждому солдату было сказано, что честь революции в его руках… Бойцов предостерегали от совершения насилия и призвали предотвращать мародерство в любой форме, где бы то ни было обнаружено. На домах расклеили объявления с предупреждением против беспорядков, а на каждом углу стояли патрули…»[1129].
Отсутствие во время Октябрьской революции массового движения в поддержку большевиков, приводило Керенского к выводу о чисто субъективном характере революции: «Октябрь волею людей, а не силою стихии стал неминуем»[1130]. Мельгунов был более категоричен: народ не пошел за большевиками, следовательно «о стихийности выступления не приходится и говорить»[1131]. Действительно народ шел не за большевиками, он шел — против Временного правительства.
«Большевизм победил не своей силой, а бессилием России, — приходил к выводу религиозный философ Г. Федотов, — Октябрь был не торжеством восстания, а пределом разложения русской государственности»[1132]. «Только крайнее отчаяние страны может заставить ее видеть свое спасение в Троцких и Лениных, не от радости она их приняла, — подтверждал видный представитель либеральной деловой среды А. Бубликов, — а по отсутствию всяких других путей спасения»[1133].
Один из лидеров февральского переворота видный промышленник А. Коновалов в декабре 1916 г. приходил к выводу, что не революционеры, а сама царская власть виновна в своем крахе: «Десятилетия самой интенсивной революционной пропаганды не могли сделать того, что сделала беспрерывная министерская «чехарда». Власть сама расшатала последние свои устои…»[1134]. Исходом агонии царской власти стала победа февралистов.
«Но бессилие старой власти… перешло по наследству и к новой власти», — признавал П. Милюков, — «Стихийный ход русской революции вел ее от переворота к перевороту, причем каждый новый переворот ослаблял революционную власть… становившуюся все более и более номинальной и фиктивной…». Последовательная смена кабинетов отражала «прогрессирующий распад власти», исходом агонии которой стала победа большевиков[1135].
«Три состава Временного правительства, сменявшие друг друга в период между 2 марта и 25 октября 1917 года, показали, — подтверждал французский историк Н. Верт, — полную его неспособность решить проблемы, доставшиеся в наследство от старого режима: экономический кризис, продолжение войны, рабочий и земельный вопросы… Неудача корниловского переворота 25–30 августа 1917 года вызвала окончательный кризис Временного правительства, переставшего контролировать все традиционные рычаги власти»[1137].
За 9-ть месяцев 1917 г. в России были перепробованы все варианты власти от царской, до буржуазной, коалиционной и социалистической, и ни одна из них не смогла больше двух месяцев удержаться у руля страны. Попытка установления правой военной диктатуры провалилась не успев начаться. С сентября власть еще билась в судорогах различных совещаний, предпарламента, громких речах и заявлениях, но это была уже только Агония. К концу Октября власти в стране не было…
«Верховная государственная власть лежала низвергнутой, — подводил итог «белый» ген. Н. Головин, — нужно было только, чтобы какие-нибудь руки подобрали ее. Руки большевиков и сделали это. Поэтому большевики абсолютно правы, утверждая, что в ноябре они Правительственную власть не низвергали, а только подобрали уже брошенную»[1138]. «Власть падала из слабых рук Временного правительства и во всей стране, — подтверждал «белый» ген. Деникин, — не оказалось, кроме большевиков, ни одной действенной организации, которая могла бы предъявить свои права на тяжкое наследие во всеоружии реальной силы»[1139].
Учредительное собрание
Бывают времена, когда нельзя нарушать правила и принципы, но бывают и другие времена, когда опасно соблюдать их.
У демократической общественности оставалась последняя надежда — Учредительное собрание. «Лучшие русские люди почти сто лет жили идеей Учредительного Собрания, — политического органа, который дал бы всей демократии русской возможность свободно выразить свою волю. В борьбе за эту идею погибли в тюрьмах, в ссылке и каторге, на виселицах и под пулями солдат тысячи интеллигентов, десятки тысяч рабочих и крестьян»[1141]. Со свержением монархии, по общему мнению, только Учредительное собрание могло стать единственным органом легитимизации власти: «После 3 марта (отречение царя) и до Учредительного собрания
Неслучайно своей конечной целью Временное правительство провозглашало доведение страны до Учредительного собрания. Собрание должно было дать ответы на фундаментальные вопросы политического и социального устройства страны, одним махом разрешить все самые острые и жгучие — земельные, национальные и прочие проблемы поднятые революцией[1143]. Идея Учредительного собрания превратилась в некий политический фетиш и рассматривалась всеми политическими силами, как конечная цель революции. Временное правительство назначило выборы в Учредительное собрание на 17 сентября, но из-за организационных трудностей 22 августа перенесло их на 12 ноября.
После Октябрьской революции надежда на Учредительное собрание не погасла, поскольку, как отмечал С. Мельгунов, в том, что победа большевиков «временная — пока почти никто еще не сомневался». Примером тому могло служить воззвание, исходившее от «Земского собора»: «Окровавленная родина стоит на краю гибели, и, если есть слабая надежда спасти Россию и великий народ от иноземного ига, и окончательного внутреннего распада, — это надежда на Учредительное Собрание»[1144]. «Даже после реакционного государственного переворота 7 ноября, — подтверждал эти надежды Керенский, — большевики имели возможность погасить разгоравшееся в России пламя гражданской войны, предотвратить гибель и развал страны»[1145].
И большевики, взяв власть, провели выборы точно в назначенный срок — через семнадцать дней после переворота. Избирательные права получили все граждане, включая женщин, начиная с 20 лет, военнослужащие с 18 лет. Исключение составили монархисты, чьи партии были ликвидированы ещё в марте 1917 г. Впервые в России выборы проводились на бесцензовой основе, на чем настаивали почти все без исключения не только левые, но и правые партии.
Всероссийскую Комиссию по выборам в Учредительное собрание возглавили видные кадеты: председатель Н. Анвинов и товарищ В. Набоков. Их официальный ответ на запрос большевистского правительства гласил: «Всероссийская Комиссия постановила безусловно игнорировать Совет народных комиссаров, не признавать его законной властью и ни в какие отношения с ним не вступать», — и, по словам Набокова, — в течение ближайших 2–3 недель Комиссия могла работать беспрепятственно»[1146]. Она будет арестована только 23 ноября, через 11 дней после выборов.
Неслучайно ведущий английский исследователь Советской России Э. Карр, изучив ход дела, приходил к выводу, что «выборы… были проведены без какого-либо вмешательства»[1147]. Об этом же свидетельствовала и публикация Лениным 12 декабря «Тезисов об Учредительном Собрании», в которых он доказывал, что «Созыв Учредительного собрания…, происходит при таких условиях, которые исключают возможность правильного выражения воли народа вообще и трудящихся масс в особенности…, выборы в Учредительное собрание произошли тогда, когда подавляющее большинство народа не могло еще знать всего объема и значения Октябрьской… революции». Ленин требовал новых выборов, в противном случае, по его словам, кризис может «быть разрешен только революционным путем»[1148].
На выборах большинство голосов получили эсеры (Таб. 5), за которыми стояла подавляющая, по численности, крестьянская масса. Наглядное представление о ее лидере давала 3 сентября, после увольнения В. Чернова с поста министра земледелия Временного правительства, «Народная газета»: «В. М. Чернов — это совесть русского трудового крестьянства, это историческая надежда его… Через три месяца учредительное собрание, и мужицкий министр — красота и гордость российского народа — снова будет главой и вождем крестьянства в его великих поисках мировой справедливости, в его устремлениях к земле…»[1149].
В интерпретации Керенского, победившее на выборах в Учредительное собрание «крестьянское большинство…, осталось верным принципам демократии и глубоким традициям освободительного движения»[1150]. «Неизвестно» насколько устремления полуграмотных крестьян отвечали идеализму Керенского, но на практике крестьяне шли за программным лозунгом эсеров, выдвинутым ими с момента создания партии в 1901 г., — превращение земли во «
Большевики получили в Петрограде более 40 % голосов. На многих этот факт произвел «потрясающее впечатление». «Стало ясным, — отмечал Станкевич, — что путь демократизма, большинства голосов формально выраженной воли нации лежит крайне близко около большевиков», «это самая многочисленная и влиятельная в массах партия. Было явной нелепостью пытаться бороться с ней вооруженным путем»[1151]. Всего, все социалистические партии, на выборах в Учредительное собрание получили почти 84 % голосов (Таб. 5)!
Выборы состоялись, но большевики не торопились созывать Учредительное собрание. Настаивавших на соблюдении установленных сроков членов Всевыборов арестовали 23 ноября. В тот же день партией правых эсеров был создан «Союз защиты Учредительного собрания». Чиновниками, в свою очередь, был организован центральный стачечный комитет при «Союзе союзов служащих государственных учреждений». Наиболее опасным их мероприятием стал саботаж в учреждениях ведавших здравоохранением, продовольствием и финансами. 18 ноября созванный заговорщиками Всероссийский продовольственный съезд постановил прекратить поставку продовольствия в революционные центры, а заготовленный хлеб передать в распоряжение Учредительного собрания, когда оно соберется[1155].
Во главе заговора наряду с правыми эсерами встали кадеты[1156]. Цели кадетов, потерпевших сокрушительное поражение на выборах, определялись не борьбой за Учредительное собрание, а инициативой В. Шульгина: «стравить» эсеров и большевиков, а затем устранить и тех и других[1157].
Большевики же казалось, не замечали роста напряженности, 26 ноября Ленин подписывает декрет устанавливающий кворум наличия членов Учредительного Собрания для его открытия в размере не менее 400 человек. Либералы сразу же обвинили большевиков в очередной попытке отсрочки созыва Учредительного Собрания, поскольку «такое количество депутатов удастся собрать в Петрограде не скоро». Отсрочка была невыгодна кадетам, которые получили большинство в городах, и им было легче добраться до столицы.
Причина отсрочки заключалась в том, что выборы в Учредительное собрание еще не даже успели толком закончиться. Они продолжались в отдаленных местностях до декабря 1917 г. и даже января 1918 г. Самим большевикам, получившим 180 мест, отсрочка была невыгодна, при ее отсутствии, они, могли получить большинство голосов на открытии Учредительного собрания. Их депутаты были в основном из городов и армии, и могли быстрее добраться до Петрограда, чем эсеровские — из деревень, разбросанных на огромных пространствах. Тем не менее, большевики тянули, давая возможность большему количеству избранников прибыть к открытию.
Правые, в свою очередь, обвинили большевиков, в том, что отсрочка была слишком короткой и не позволила собрать кворума, а так же избраться почти сотне депутатов от казачьих округов и западно-Сибирского крестьянства, которые, по мнению Н. Головина, «увеличили бы число депутатов несоциалистов»[1158].
Кадеты, предвидя свое поражение, еще до выборов в Учредительное собрание начали подготовку к гражданской войне. Терять им было нечего. Они стали полными политическими банкротами уже летом 1917 г. Сам Милюков отмечал, что название «кадет» стало тогда в народе бранным словом[1159]. И кадеты на своем съезде, еще в период Временного правительства 15 октября, заняли крайне радикальную позицию. Общий тон съезда: «Соглашения могут делать другие группы с нами, а не мы с ними»…, мнение под «оглушительные овации» поддержанное всем съездом: «Наша задача — не в политике соглашения, а в обострении наших требований»[1160].
Вся надежда кадетов теперь была только на силу, неслучайно именно они стали идейными вдохновителями и участниками создания Добровольческой армии. На этот факт, в своих показания Войсковому Правительству Донской области указывал ген. М. Алексеев: «В Октябре месяце в Москве был организован Союз спасения Родины; организаторами этого союза являлись, главным образом, представители кадетской партии. Этот союз поручил мне дальнейшую организацию дела спасения Родины всеми мерами и средствами, для каковой цели я и приехал на Дон…, куда стали стекаться беженцы офицеры и юнкера, из которых мною и была образована Добровольческая армия»[1161]. День прибытия ген. Алексеева на Дон–2 ноября считался днем рождения Добровольческой армии[1162].
В конце ноября на Дон прибыл ген. Деникин, к этому времени там уже был П. Милюков. Лидер партии кадетов вошел в состав Донского гражданского совета, помогавшего в организации Добровольческой армии, и стал автором документа, формирующего цели и принципы Белого движения, опубликованного почти за месяц до «разгона» Учредительного собрания! Документа, фактически официально объявлявшего начало гражданской войны.
Этот факт фиксировался в резолюции Совета Народных Комиссаров от 25 ноября, в которой говорилось: «Родзянко, Милюковы, Гучковы, Коноваловы хотят вернуть себе власть при помощи Калединых, Корниловых, Дутовых…, кадеты злейшие враги народа… надеются… прийти на помощь генералам…, что бы вместе с ними задушить народ»[1163]. 28 ноября большевики провели аресты членов ЦК партии кадетов, а сама партия была объявлена вне закона «в виду ее бесспорной связи с гражданской войной внутри страны»[1164].
В действиях большевиков можно было бы усмотреть некую предвзятость к своим радикальным политическим оппонентам, однако, например, даже такой непримиримый противник большевиков, как «белый» ген. Н. Головин
«Присущая русской интеллигенции оторванность от реальной жизни, вследствие этого, непонимание народных масс мешали ей увидеть ей ту степень разрушения, до которой дошла Россия. Интеллигенция переоценивала ближайшие возможности восстановления, представляя его себе как акт, хотя и требующий большого напряжения, но акт короткий. Иначе говоря
В ответ 10 декабря Совнарком принял декрет, в котором говорилось: «В полном сознании огромной ответственности, которая ложится сейчас на Советскую власть, за судьбу народа и революции, Совет народных комиссаров объявляет кадетскую партию… партией врагов народа»[1166]. Мандаты кадетской партии, набравшей менее 5 % голосов и принимавшей самое активное, организующее участие в подготовке гражданской войны, были аннулированы.
Учредительное собрание начало свою работу 5 (18) января 1918 г., на нем присутствовало 410 из 715 избранных депутатов (57,2 %). Председателем Учредительного собрания был избран лидер эсеров В. Чернов. Председатель ВЦИК Я. Свердлов зачитал «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа» и предложил собранию принять ее, т. е. признать Советскую власть и ее важнейшие декреты: о мире, земле и т. д. Большевиков поддержали левые эсеры. Однако Учредительное собрание большинством голосов (237 против 138) Декларацию отвергло. В знак протеста большевики и левые эсеры покинули зал заседаний, оставшиеся насчитывали менее трети от общей численности избранных членов Учредительного собрания, которое, таким образом, потеряло кворум. Силой Учредительное собрание никто не разгонял, его членов не арестовывали[1167].
Учредительное собрание, по мнению американской журналистки Б. Битти, было обречено изначально: «Его существование зависело от одного — признания или непризнания правительства народных комиссаров. Для умеренных социалистов признание большевиков, чьих лидеров они объявили узурпаторами и предателями и чью работу они саботировали, было, с их точки зрения невозможным. Для народных комиссаров позволить не признать себя означало бы, что они оказались лишь группой авантюристов, а все их декреты — лишь клочками ничего не стоившей бумаги. Ни в одной стране я не встречала группы людей, обладающих такой властью, какая была у них, кто поступил бы иным образом»[1168].
«Этот незаконный, — по словам авторов «Черной Книги Коммунизма», — акт не вызвал сколько-нибудь значительного отклика в стране. Малочисленная демонстрация протеста в Петрограде была встречена залпами матросских отрядов. Двадцать тел, оставшихся лежать на мостовых Петрограда, — такова была тяжкая расплата за несколько часов эксперимента с парламентской демократией в России»[1169]. Для сравнения: в первые же дни буржуазно-демократической Февральской революции общее число убитых и раненых составило 1443, в том числе воинских чинов — 869 (офицеров 60)[1170]. Позже, 3 июля, Временное правительство расстреляло многочисленные демонстрации рабочих в Петрограде, жертвами стали десятки человек.
Царское правительство также расстреливало мирные демонстрации рабочих, вспомнить хотя бы «кровавое воскресенье» 1905 г., когда погибли, по официальным данным, 120 человек, а по оценкам газет того времени — более 4 тысяч. Россия не была исключением: расстрел рабочих демонстраций широко практиковался и в таких Великих демократиях, как например, Англия… Да и разгон парламента для России был не новостью: две первые российские Государственные Думы были разогнаны.
В любом случае все серьезные исследователи констатируют, что реального сопротивления окончанию работы Учредительного собрания не было. Видный эсер-депутат Б. Соколов в своих воспоминаниях, проклиная насильников-большевиков и левых эсеров, вместе с тем признавал, что после разгона «нигде не было видно оппозиции… Никто не защищал Учредительное собрание»[1171]. При роспуске Учредительного собрания, подтверждал Деникин, «ни одна рука не поднялась на защиту его»[1172]. 5 января правые эсеры готовили массовое выступление солдат и рабочих, однако ни одно предприятие не поддержало мятежников. Полковой комитет Семеновского полка отказался отдать приказ об участии в демонстрации[1173].
Причина этого, мнению С. Мельгунова, заключалась в том, что «может быть, в начале революции идея Учредительного Собрания и встречалась в массах, скорее в интеллигенции, «со священным трепетом», но фетиш потускнел за девятимесячное ожидание. Во имя Учр. Собрания поднять массы против Советов едва ли было возможно…»[1174]. «По мере приближения выборов надежды на Учредительное собрание не только не возрастали, но, наоборот, тускнели, — подтверждал В. Войтинский, — Постепенно создалось настроение безнадежности: и Учредительное собрание ничему не поможет, ничего не изменит…»[1175].
Фатальная проблема Учредительного собрания, отмечал Деникин, заключалась в том, что сама идея его созыва, ничего не решала, поскольку, «ни одна из правивших инстанций (Временное правительство, Совет) не имела за собой надлежащей опоры большинства. Ибо это большинство (80 %) устами своего представителя в Учредительном собрании 1918 года сказало: «У нас, крестьян, нет разницы между партиями; партии борются за власть, а наше мужицкое дело — одна земля». Но если бы даже, предрешая волю Учредительного собрания, Временное правительство удовлетворило полностью эти желания большинства, оно не могло рассчитывать на немедленное подчинение его общегосударственным интересам и на активную поддержку: занятое черным переделом, сильно отсекавшим и элементы фронта, крестьянство вряд ли дало бы государству добровольно силы и средства к его устроению, то есть много хлеба и много солдат — храбрых, верных и законопослушных. Перед правительством оставались бы и тогда неразрешимые для него вопросы: невоюющая армия, непроизводительная промышленность, разрушаемый транспорт и… партийные междоусобицы»[1176].
Парадоксальным, на первый взгляд, было другое — если массы встретили «разгон» Учредительного собрания с полным равнодушием, то правые и либералы с единодушным одобрением: «Я думаю, — писал крупный землевладелец, октябрист С. Шидловский, — что большевики, сами того не подозревая, сослужили России огромную и незабываемую службу, разогнав Учредительное собрание под председательством Чернова. Ничего хорошего из этой затеи не вышло бы все равно…»[1177]; «Российское Учредительное собрание…, — восклицал видный кадет Н. Устрялов, — было даже большей пощечиной идее демократизма, нежели даже весь большевизм»[1178]; «Учредительное собрание оказывалось слишком тесно связанным с партией социалистов-революционеров, — пояснял «белый» ген. Н. Головин, — Это наносило существенный ущерб самой идее Учредительного собрания»[1179].
«Я остаюсь при убеждении…, — писал главноуправляющий делами Верховного правителя (Колчака) кадет Г. Гинс, — что черновское Учредительное Собрание следовало стереть с лица земли…»[1180]; «Опыт созыва Учредительного Собрания, собранного в дни развала страны, дал слишком односторонний партийный состав, которое запело «Интернационал»… Повторение такого опыта, — указывал сам А. Колчак, — недопустимо»[1181]; «То собрание рожденное в стихии бунта и насилия, не выражало воли русского народа, — вторил ген. Деникин, — а будущее отразит ее более совершенно…»[1182]. Лозунг созыва нового Учредительного собрания «отражающего действительную волю народа», станет флагом Белого движения.
Большевики в свою очередь, несмотря на роспуск Учредительного собрания, пытались предотвратить гражданскую войну, и были готовы идти на серьезные компромиссы. В частности на основе договоренности с крупнейшей партией левых эсеров и привлечении ее членов в высшие органы власти. Ленин еще 10 октября 1917 г. директивно указывал: «Сразу осуществлять тот блок с левыми эсерами, который
Ленин имел все основания заявить, что «за большевиками, при поддержке их левыми эсерами, поддержке, давно уже осуществляемой на деле, несомненное большинство»[1184]. Можно отнести подобные выступления на счет большевистской пропаганды, но сам будущий Верховный правитель России А. Колчак на это отвечал, что большинство членов Учредительного собрания 1917 г. «находятся в рядах большевиков»[1185]. Министр иностранных дел Франции Пишон годом позже отмечал: большевистская власть признана двумя третями российского народа и является властью де-факто[1186].
Что касается самих эсеров, набравших большинство голосов на выборах в Учредительное собрание, то их способность «нести ответственность власти» наглядно продемонстрировал пример их правительств, которые они получили шанс организовать во время гражданской войны, при поддержке интервентов:
«23 сентября 1918 г. эсеры в Сибири, где во время ноябрьских выборов 1917 г. они получили от 54,4 до 87 % голосов, образовали в Уфе Всероссийское правительство, которое 9 октября переместилось в Омск. Правда, как это ни неожиданно, уже в октябре начались крестьянские бунты против вроде бы столь желанного крестьянству эсеровского правительства. И это Всероссийское правительство просуществовало всего лишь 56 дней…»[1187].
Управляющий делами Сибирского правительства кадет Г. Гинс не скрывал своего раздражения: «Это учреждение было убито государствовавшей в ней партией (эсеров), не понявшей, что случайная ее численность не означает вовсе ее реальной силы»[1188]. Все эсеры, члены правительства были арестованы Колчаком, и от расстрела их спасло только вмешательство британского полковника Уорда, который предупредил адмирала: «моя страна почувствует серьезное огорчение, если указанные арестованные подвергнутся какому-нибудь оскорблению без соответствующего суда над ними»[1189].
Другое эсеровское правительство было создано в Поволжье — Комитет участников учредительного собрания (КОМУЧ). Пришедшее к власти, по словам Деникина, «на штыках чехословаков»[1190], оно не просуществовало и 4 месяцев. «Поразительное самообольщение, исключительная самоуверенность, а практика была элементарна и бедна», — отзывался С. Мельгунов о деятелях КОМУЧа[1191]. По словам самарских «Отечественных Ведомостей»: «Самарские эсеры не сумели создать ни власти, ни аппарата управления, ни армии, ни приобрести авторитета в населении»[1192]. Эсер Утгоф с откровенностью признавал, что самарская эпопея, прежде всего, показала, что у эсеров не оказалось людей способных руководить деятельностью государства в такой сложной и запутанной обстановке[1193].
Еще одно эсеровское правительство — Н. Чайковского, в начале августа было создано интервентами в Архангельске. Но оно просуществовало менее 2-х месяцев, на этот раз руками кадетов и офицеров, его поспешили разогнать сами интервенты. Причины неудач «демократических правительств» «белый» ген. В. Болдырев объяснял тем, что их «наиболее слабым местом» была «оторванность от широких масс». Они были порождением интеллигенции, декларировали общие красивые принципы и оперировали «немыми отвлеченными лозунгами «Родина», «народ» и ничем не соприкасались с живой жизнью»[1194].
На другую сторону проблемы, делавшей попытку передачи власти Учредительному собранию чистой авантюрой, указывал меньшевик А. Мартынов: «Сто раз был прав Маркс, писавший в 1848 г. про франкфуртский парламент: «Франкфуртское собрание занимается школьными упражнениями в парламентаризме и предоставляет правительству действовать. Допустим, что этому ученому собору удалось бы после зрелого обсуждения выработать наилучший порядок дня и наилучшую конституцию. Какой толк будет… от наилучшей конституции, если немецкое правительство в это время поставило уже штык в порядок дня?»[1195]
Даже в такой развитой «демократии», как Англия, находившейся на «периферии» мировой войны, выборы были запрещены. Д. Ллойд Джордж 3 июня 1915 г. по сути цитировал Маркса: «Обычный в демократическом государстве способ подготовки серьезной меры общенационального значения — неприменим во время войны… Под артиллерийским огнем не до споров»[1196].
А. Колчак откровенно смеялся над идеей созыва Учредительного собрания: «Суждения обитателей, собравшихся в горящем доме, о вопросах порядка следующего дня приходится признать несколько академичными… Текущая война есть в настоящее время для всего мира дело гораздо большей важности, чем наша великая революция. Обидно это или нет для нашего самолюбия, но это так, и, совершив государственный переворот, нам надо, прежде всего, подумать и заняться войной, отложив обсуждение не только мировых вопросов, но и большинство внутренних реформ до ее окончания… надо прекратить немедленно доморощенные реформы, основанные на самомнении и невежестве»[1197].
«Когда государство находится на волос от гибели, цвет этого волоса утрачивает всякое значение, — постулировал принципы мобилизации власти во время войны плк. Р. Раупах, — и «самодержавие» должно быть по всей линии. Никаких партий кроме правящей, никакой печати кроме правительственной, никаких свобод собраний, союзов, стачек и никого кроме верноподданных. Иначе гибель»[1198].
Но главную угрозу, самому существованию русской цивилизации, представлял наступающий хаос. Ситуация в России была сходна с положением в революционной Испании двадцать лет спустя, о котором Х. Роблес писал: «Давайте не будем обманывать себя. Страна может жить при монархии или республике, с парламентским или президентским строем, при коммунизме или фашизме! Но она не может жить в анархии»[1199]. «Я предполагаю, — писал в этой связи историк А. Тойнби, — что человечество согласится на жесткую диктатуру ленинского типа, как на зло меньшее, чем самоуничтожение или постоянная анархия, которая может закончиться только самоуничтожением»[1200].
«Создается впечатление, — приходил к выводу 12.1917 А. Грамши, — что в данный момент максималисты (большевики) были стихийным выражением (действия),
«Рабоче-крестьянская революция в октябре 1917 г. реализовала, таким образом, потребность российского общества в сильной государственной власти, способной радикальными действиями спасти страну от экономической и военной катастрофы. Власть перешла к Советам, воплотившим народные представления о демократии[1203]. Они соединили в себе законодательную и исполнительную функции власти… Это позволило сконцентрировать власть для усиления ее эффективности…»[1204].
«Можно было совершенно не соглашаться со многими идеями большевиков. Можно было считать их лозунги за утопию, но надо быть беспристрастным и признать, — констатировал известный химик, ген. В. Ипатьев уже из эмиграции, — что переход власти в руки пролетариата в октябре 1917 г., проведенный Лениным и Троцким, обусловил собой спасение страны, избавив ее от анархии, и сохранил в то время в живых интеллигенцию и материальные богатства страны»[1205].
Движущие силы истории
Политическая ситуация все затмевает, но стремительно надвигается экономическая и финансовая катастрофа…
«Я хотел бы указать на полную бесполезность и глупость большинства газетных комментариев и дискуссий о политическом положении в России…, — писал в 1916 г. британский историк Ч. Саролеа, — журналисты постоянно рассуждают, исходя из ребяческого предположения, что конечный успех или провал политической и социальной реформы должен целиком зависеть от воли, слабой или сильной, справедливой или злой, просвещенной или скрытой, какого-то одного человека или группы людей, царя или Великих князей, их сторонников или противников. Если бы только можно было избавить Россию от этих великих князей и «от нескольких коррумпированных чиновников», тогда все было бы хорошо. Они не только забывают, что за царем, великими князьями и высшими придворными чиновниками стоит многомиллионная армия бюрократии с ее огромной властью, с ее корыстными интересами, способная парализовать и нейтрализовать все усилия самых просвещенных правителей и, если они того пожелают, сорвать все программы реформ, но забывают и о том, что и за самодержавием, и за бюрократией стоит фактор несравненно более важный — пассивное сопротивление или активное сотрудничество ста пятидесяти миллионов крестьян, которых мы совершенно игнорируем в наших расчетах, как будто они не имели абсолютно никакого значения…»[1207].
И именно эту силу выделял С. Витте, как основную движущую силу грядущей революции: «Не подлежит, по моему мнению сомнению, что на почве землевладения, так тесно связанного с жизнью всего нашего крестьянства, т. е., в сущности, России, ибо Россия есть страна преимущественно крестьянская, и будут разыгрываться дальнейшие революционные пертурбации в империи»[1208].
Поделиться книгой: