Монастырь и тюрьма. Места заключения в Западной Европе и в России от Средневековья до модерна

Spierenburg 1984 — Spierenburg P. The emergence of carceral institutions: prisons, galleys and lunatic asylums (1550–1900). Rotterdam, 1984.

Spierenburg 1990 — Spierenburg P. Boeventucht en vrijheidstraffen: Coornherts betekenis voor het ontstaan en de ontwikkeling van het gevangeniswezen in Nederland // Fijnaut C., Spierenburg P. (Eds) Scherp toezicht: Van «Boeventucht» tot «Samenleving en Criminaliteit». Arnhem, 1990. Р. 11–30.

Spierenburg 1991 — Spierenburg P. The Prison Experience. Disciplinary Institutions and Their Inmates in Early Modern Europe. New Brunswick; London, 1991 (2e ed. Amsterdam, 2007).

Steffens 1987 — Steffens M. P. Des délits et des peines. L’ activité pénale du conseil Provincial de Namur (1747–1786). Louvain-la-Neuve, 1987 (UCLouvain, mémoire de licence en histoire, inédit).

Stroobant 1900 — Stroobant L. Le rasphuys de Gand. Recherches sur la répression du vagabondage et sur le système pénitentiaire établi en Flandre au XVIIe et au XVIIIe siècle. Gand, 1900.

Uytterhoeven 1989 — Uytterhoeven L. Enkele aspecten van het provinciaal correctiehuis van Gent (1773–1794). Gand, 1989 (UGent mémoire de licence en histoire, inédit).

Van der Auwera 1999 — Van der Auwera J. De vruchteloze initiatieven tot oprichting van tucht-, rasp-, correctie-, of werkhuizen te Mechelen in de 17de–18de eeuw // Revue belge de philologie et d’histoire. 1999. Vol. 77. 2. Р. 933–963.

Van Opdenbosch 1968 — Van Opdenbosch M. Het provinciaal correctiehuis te Gent (1776–1792) en de gevangenen van het land van Aalst. Louvain, 1968 (KUL, mémoire de licence en histoire, inédit).

Van Waeijenberge 1994 — Van Waeijenberge F. Collocatie te Gent, 1750–1779. Gand, 1994 (UGent, mémoire de licence en histoire, inédit).

Vandekerkhove 1964 — Vandekerkhove F. Het gevangeniswezen te Gent, vanaf het midden der XVIde eeuw tot aan de Franse Revolutie. Louvain, 1964 (KU Leuven, mémoire de licence en histoire, inédit).

Vanderwiele 1971 — Vanderwiele R. Het provinciaal correctiehuis te Vilvoorde (1773–1794). Louvain, 1971 (KUL, mémoire de licence en histoire, inédit).

Vanhemelryck 1964–1965 — Vanhemelryck F. De beul van Brussel en zijn werk (XIVe–XIXe eeuw) // Bijdragen en Mededelingen voor de Geschiedenis der Nederlanden. 1964–1965. Vol. 19. Р. 181–216.

Vanhemelryck 1981 — Vanhemelryck F. De criminaliteit in de ammanie van Brussel van de Late Middeleeuwen, tot het einde van het Ancien Regime (1404–1789). Bruxelles, 1981.

Vanhoye 1986 — Vanhoye M. De Hallepoort: een halve eeuw gevangenisleven (tweede helft van de 18de eeuw) // Tijdschrift voor Brabantse Geschiedenis. 1986. Vol. 3. Р. 110–178.

Vennekens 2014 — Vennekens V. Collocatie op verzoek in Gent, 1700–1750. Een eerste verkenning van dronkaards, waanzinnigen, deugnieten en hun familie. Gand, 2014 (UGent, mémoire de maîtrise en histoire, inédit).

Verstraete 1994 — Verstraete I. De Alexianen te Gent en hun zorg voor krankzinnigen en onhandelbaren tijdens de late zeventiende en de achttiende eeuw. Gand, 1994 (UGent, mémoire de licence en histoire, inédit).

Vilain XIIII 1775 — Vilain XIIII J. J. P. Mémoire sur les moyens de corriger les malfaiteurs et les fainéants à leur propre avantage et de les rendre utiles à l’État. Gand, 1775.

Vinck 1978, 1979–1981 — Vinck L.-A. De criminaliteit te Turnhout (1700–1789) // Taxandria. 1978. 50. Р. 40–83; 1979–1981. 51–53. Р. 55–99.

Visschers 1872 — Visschers A. Système pénitentiaire. Notice sur la construction de la maison de force de Gand, décrétée par les États de Flandre en 1711 et sur les deux mémoires rédigés par le vicomte J.-P. Vilain XIIII, au sujet de l’établissement de cette maison, en 1771 et en 1775: suivie de quelques considérations sur la marche et le développement du système pénitentiaire. Bruxelles, 1872.

Vives 1526 — Vives J. L. De subventione pauperum Sive de Humanis Necessitatibus. Bruges, 1526. Constantinus Mattheeussen, Charles Fantazzi (Eds). Leiden, 2002 (Works. Vol. 4).

Winter 2004 — Winter A. «Vagrancy» as an Adaptive Strategy: The Duchy of Brabant, 1767–1776 // International Review of Social History. 2004. Vol. 49–2. Р. 249–277.

Ирина Ролдугина

МЕЖДУ НАКАЗАНИЕМ И ИСПРАВЛЕНИЕМ

Режим заключения Калинкинского дома (1750–1759) и его специфика

Калинкинская комиссия и Калинкинский дом практически синонимичные термины, но в контексте представленной статьи, я бы хотела обратить внимание на важную деталь. Комиссия обозначает активное расследование, которое длилось всего несколько месяцев. Его штаб-квартира располагалась в Калинкинском доме, куда свозили и допрашивали задержанных. Именно там впоследствии большинство из них и проведет почти десять лет жизни. Калинкинская комиссия (1750–1759), возникшая по указанию императрицы Елизаветы Петровны из локального расследования в столице о «блудливых женках» и эволюционировавшая в отдельную структуру со своим штатом и специфическими функциями, лишь недавно привлекла внимание историков309. При этом до сих пор в поле зрения специалистов попадало не само учреждение, а социальные процессы, обусловившие его появление. Речь идет о возникновении публичного, светского дискурса сексуальности, расщеплении старорусского понятия «блуд», распространении среди титулованного столичного дворянства идей либертинажа, появлении культуры интимного досуга и профессионализации сексуальных услуг, для которой эксплуатация женщины была нормой, но сексуальное насилие эксцессом. В представленном тексте внимание смещается на Калинкинский дом, просуществовавший девять лет, и новаторские принципы его работы. Особенности устройства, характерные для этого учреждения, позволяют утверждать о принципиальной разнице в подходах к идее заключения по сравнению с монастырской пенитенциарной практикой, которая на тот момент являлась наиболее распространенной формой наказания неволей310. Калинкинская комиссия долгое время оценивалась в историографии как курьез, а личное участие Елизаветы Петровны в ее создании, скорее, понижало экспериментальное значение учреждения, выводя на первый план весьма субъективное толкование ее личности: «Сплетни, слухи об интимной жизни придворных были для Елизаветы всегда любимым развлечением. Ради них государыня оставляла всякие важные дела; она углублялась в разбирательство семейных скандалов, вела допросы об обстоятельствах супружеских измен, тайных адюльтеров»311.

В данной статье предложен другой взгляд: действительно, точечные изменения в пенитенциарной практике елизаветинского царствования не носили систематического характера и не администрировались строго очерченным кругом реформаторов. Вместе с тем в статье будет показано, что источником инициатив в области переустройства светского заключения становились именно Елизавета Петровна и ее ближайшее окружение. Изменения в этой сфере, к которым относится и организация Калинкинского дома, свидетельствовали об идущем процессе переосмысления самой сути наказания как акта устрашения не только провинившегося, но и остального общества. Мишель Фуко называл этот феномен правилом побочных эффектов: «наказание должно оказывать наибольшее воздействие на тех, кто еще не совершил проступка»312. Проблематизируя эволюцию правосудия и наказания Старого режима в XVIII веке во Франции, философ постструктуралист отмечал постепенный переход от идеи правосудия как отдельных показательных репрессий, обеспечивающих поддержание правопорядка в обществе благодаря устрашающему воздействию на воображение свидетелей судебной расправы, к новой логике – «не наказывать меньше, но наказывать лучше»313. Однако и это рассуждение невозможно механически соотнести с возникновением Калинкинского дома и объяснить его появление только лишь стремлением к рационализации наказания, потому что до его возникновения власти города уже находили более простой способ разбирательств с «женками и девками в непотребствах», о котором будет сказано ниже. Скорее, речь идет о том, что в какой-то момент этот способ показался властям, а именно Елизавете Петровне, недостаточным и неэффективным перед явлением то ли греховной, то ли светской криминальной природы, то ли вовсе легитимной практики интимного досуга. Именно эта растерянность со стороны властей перед появлением публичного, стихийного дискурса сексуальности, развивавшегося в самом европеизированном городе и тот факт, что следствие не закончилось поимкой, а эволюционировало в специально организованное пенитенциарное пространство, говорит о том, что власти видели перед собой в том числе и серийных нарушителей общественной морали и городского правопорядка.

По сути Калинкинская комиссия оказалась интервенцией в социальную стихию города, нацеленной на прояснение до того момента невербализированного явления, которое в современном обществе называется сексуальностью. Восприятие ситуации как эксцесса повлияло на итоги следствия: большинство изобличенных остались в Калинкинском доме и оказались участниками поневоле экспериментального пенитенциарного проекта. Петербург как место возникновения Калинкинской комиссии и пространство, высветившее проблематику стихийной, замеченной властями сексуальности, не случаен. В середине XVIII века он продолжал оставаться динамично развивающимся городом. Инерция воплощения петровских грандиозных и вместе с тем детальных замыслов растянулась на десятилетия314. Уникальность городской социальной ткани Санкт-Петербурга объясняется не только его столичным статусом, но соединением нескольких факторов: двор и дипломатический корпус соседствовали с расквартированными армейскими соединениями и целыми слободами городских жителей, включая иностранцев, обслуживающих ее императорское величество и ее придворных. Близость к Европе крупнейшей северной морской гавани России и, соответственно, постоянный людской поток придавали городу своеобразную энергию и космополитичность. Продолжающий строиться Санкт-Петербург привлекал массы квалифицированных и неквалифицированных работных людей со всей страны. В первой половине XVIII века значительная часть жителей столицы принадлежала к категории бессемейных людей315. Еще одним специфическим фактором являлось отсутствие социальной замкнутости, «особенно в средних городских слоях»316. Все это свидетельствует в пользу развитости публичного пространства или, еще точнее, пространства межсословной коммуникации. Действительно, принцип петербургского градостроительства изначально был новаторским и не соответствовал устройству других российских городов: «в городе преобладал принцип смешанных поселений иностранцев и россиян, коренного и пришлого населения»317. В отличие, например, от Немецкой слободы в Москве, которая «оставалась самобытным поселением, своеобразным западным „мирком“»318. Чтобы выживать в северной столице, люди вступали в бесчисленные деловые и личные контакты с представителями очень разных и в других обстоятельствах достаточно разведенных друг от друга групп. По замечанию Ольги Кошелевой, население Санкт-Петербурга, как нигде в империи, не поддавалось бюрократическому описанию через категории «чинов» и «рангов», а состояло из общностей, «которые не могли фигурировать в административных списках»319. Кроме того, веротерпимость и интенсивность контактов русского населения с иностранцами в Санкт-Петербурге были беспрецедентными320.

Рационализация усилий в управлении страной, внедрение камералистских принципов и стремление к максимальному использованию человеческих и природных ресурсов на фоне все более глубокого контроля со стороны государства за всеми аспектами частной и публичной жизни321 влекли за собой специфические ситуации, в которых граница между закрепленным в законе порядком «законным» и не регламентированным новаторством размывалась ради достижения нужного результата в конкретном деле. В историографии одним из недавних примеров такого «гибридного» подхода является деятельность Ваньки Каина, чей казус «сыщика из воров» подробно описан Евгением Акельевым322. Отказавшись от экзотизации случая Каина, которая имеет длинную традицию в историографии, Акельев показывает, что его деятельность занимала уникальную «гибридную социальную нишу» на границе легальной и нелегальной деятельности и «обеспечивала гибкость для экспериментального поиска новых форм сыска в интересах государства, но формально частным лицом»323. Интервенция Калинкинской комиссия в неконтролируемую, бурно развивающуюся область частного досуга и платной интимности, в западной историографии называемой полусветом (demimond)324, также представляла собой гибридный и экспериментальный маневр. Анализируя особенности Калинкинской комиссии как места заключения, нельзя не вспомнить контекст первой половины XVIII века, который мог повлиять или по крайней мере быть учитываемым фоном для осознания необходимости диверсификации пенитенциарной системы: постоянное расширение практики заключения в монастыри «изумленных» и недееспособных уголовных преступников оспаривалось Синодом, но продолжало действовать325.

Необходимость ссылки провинившихся или просто «шатающихся баб» в прядильные дома или шпингаузы, а также в мануфактурные дома настойчиво проводилась в петровских указах и повторялась в законодательстве Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны326. Однако их повторяемость, скорее, свидетельствует в пользу слабой, нерегулярной исполнимости и не устоявшейся практики их применения в целом. Главная полицмейстерская канцелярия Санкт-Петербурга вела ведомость о «приводах в оную» пойманных в «непотребстве женок и девок» начиная с 1741 года327. Обвинение в «прелюбодействе с разными чинами» соседствовало с обвинением в «блудном падении», «блядовстве» и в сводничестве. После публичного наказания кошками или кнутом на Морском рынке женщин отдавали на поруки мужьям, родственникам или знакомым мужского пола, готовым подписать «росписку», некоторых высылали «за заставу», ссылаясь при этом и на Соборное уложение и Воинский артикул328. Обращает на себя внимание полное отсутствие ссылок на церковное участие, за исключением случаев, когда кто-либо из задержанных хотел поменять веру или же сочетаться браком, в таком случае в дело вступала духовная консистория. И даже если наложения епитимьи женщины все-таки не избегали, городские власти не уделяли этому аспекту никакого внимания: это, как и произвольность соотношения терминологии с фабулой дела, свидетельствует о том, что церковный дискурс сексуальности, всегда подразумевающий ограничение и контроль, оказывался невостребованным светской властью, которая оценивала ситуацию с точки зрения общественной морали, а не только греха.

«СКОЛЬКО ИХ, БЛЯДЕЙ, СЫСКАНО»: ВОЗНИКНОВЕНИЕ КАЛИНКИНСКОЙ КОМИССИИ

Одним из первых действий, которое в итоге приведет к созданию Калинкинской комиссии, был устный приказ императрицы Елизаветы Петровны, данный ей в Петергофе действительному статскому советнику, одному из самых приближенных людей, Василию Демидову329 28 июня 1750 года: «ехать в Санкт Петер Бурх и сыскать непотребную женку иноземку, называемую Дрезденшу, которая нанимая знатные домы, держит у себя скверных женок и девок, выписывая из чужих краев, взять под караул в крепость со всею ее компанией, да и в протчих вольных домах и других непотребных местах по ее и другим показаниям таковых непотребных женок и девок, приехавших сюда изо Гданска и из других чужестранных мест, хотя б кои и во услужении у кого были, собрать всех в крепость и означенной Дрезденше учиня наказание публично кнутом, всех их посадя на пакет бот, отправить морем за границу и тамо их высадить, объявя им здесь чтоб им впредь в Россию отнюдь не приезжали под жестоким наказанием»330.

Очевидно, что изначально у императрицы не было долгоиграющего плана, и облава на Анну Фелкер по прозвищу Дрезденша разрабатывалась как спецоперация. На следующий день императрица детализировала свое указание, снова устно, приказав расспрашивать всех задержанных об их знакомых, а также поднять архив Главной полицмейстерской канцелярии и «справитца по приводам таких непотребных, кому оные на росписки отданы или по другим обстоятельствам розведав всех таковых где находится»331.

Императрицу держали в курсе дела и регулярно информировали о подвижках через Демидова. Как опытный царедворец он, с одной стороны, аккуратно предупреждал ее о том, что дело далеко от завершения, с другой, акцентировал внимание на быстром результате: «А по роспросам надеюся нарочитое стадо собрать их может, ибо как слышу, многие места на Адмиралтейской и Литейной стороны и на Васильевском острову наполнены, да и в Милионной есть. Ныне же по улицам такая тишина быть стала, что и учрежденные пекеты спокойно стоят»332.

Еще в начале июля планов на длительное заключение не существовало, напротив, 8 июля кабинет-секретарь императрицы писал Демидову из Царского Села, что Елизавета Петровна «изволит приказывать указ писать», в котором «чюжестранных непотребных» предполагалось вывести из столицы «морем», а также интересовалась подробностями расследования и в частности допросов: «сколько их, блядей, сыскано, откуды, кто их выписал и почему к Дрезденше пристали»333. Демидов из Санкт-Петербурга на следующий день рапортовал, что на все эти вопросы ответить пока не может, так как «обстоятельных распросов им еще не было для того, что они спрашиваются толко о пристанях и компаниях и потому собираются, чтоб не упустить время и тех оговорных, а з завтрашнего числа буду роспрашивать о всех их обстоятельствах и по роспросам когда их к вывозу нарочитая партия соберется»334.

Елизавета Петровна внимательно следила за расследованием, и, похоже, у нее были и другие источники информации, помимо Демидова. Она знала, что многие из «непотребных» жили в качестве «матрес» у ее ближайших сановников. Например, у камергера графа Федора Андреевича Апраксина (1703–1754), у барона Сергея Григорьевича Строганова (1707–1756). Очевидно, она подозревала, что благодаря связям многие из женщин могут избежать наказания и черпала информацию о расследовании из нескольких источников: «По писму вашему ее императорскому величеству донесено и изволила приказывать вам отписать, что известно ее величеству, якобы по улицам всяких девок и баб в подозрении объявления Дрезденшина хватают и посадя за караул паки отпускают не сыскав причины для чего хватаны, но чтобы того не было, о том указала вам подтвердить. Но токмо тех по указу ее величества брать, о коих явно по доказательству и по общему слуху известно, что обретаются в непотребстве»335. К 10 июля было задержано 70 женщин – докладывал Демидов336. Елизавета Петровна подробно инструктировала Василия Демидова о технике допроса и, подозревая, что чиновники Главной полицмейстерской канцелярии могут быть небеспристрастны, специально оговаривала: «токмо при сих вопросах полицейским никому не быть. И им о том знать не давать. И что явитца, о том писать»337.

В определенной мере к созданию Комиссии подтолкнули обстоятельства. Демидов писал императрице, что арестованные содержатся в тесноте, а для проведения допросов буквально нет места: «в крепости ныне они со утеснением, все казематы в ревелине заняты. Как содержать, так и распрашивать их негде. И ныне то производитца в сарае»338. В том же письме от 12 июля Демидов выдвигает идею: «не соизволит ли ее императорское величество указать тое комисию производить в Калинкинском каменном доме, ибо он в стороне и во отдалении от города стал». Елизавета Петровна одобрила план, что не стало для Демидова, который понимал серьезность отношения императрицы к расследованию, неожиданностью. Уже 16 июля Комиссия работала на новом месте в каменном доме за Фонтанкой на месте деревни Калинкиной339. В этом же письме он приводил поразительную подробность: некоторые женщины, «а паче главная», очевидно, он имел в виду Анну Фелкер, жаловались чиновнику, вольно или не вольно воспроизводя троп протестантской этики о труде как средстве лечить душу, «что им без дела скучно; и понеже в том доме нашлось довольное число прядильных инструментов и льну готового, то приказал я им для забавы [пока следствие кончится и резолюция воспоследует] роздать немецкия прялки и протчие инструменты к тому принадлежащие, дабы хлеба не даром ели»340. Место было хорошо известно властям: сначала там располагалась основанная в 1718 году при Петре и довольно значительная по размерам казенная Екатерингофская полотняная мануфактура341, затем с 1734 года полковой двор Измайловского полка, включая «полковую артиллерию и прочие тягости». В 1746 году было решено возобновить мануфактуру, потратив из казны на работу и материал 2698 рублей342. Во главе производства поставили поручика Бориса Шаблыкина, впоследствии бессменного комиссара Калинкинского дома. Непосредственно запустить производство готовились летом 1750 года. Шаблыкин нанимал мастеров, совершал последние приготовления, среди которых значится и покупка 20 кнутов по 5 копеек каждый343. Помещения были просторными. Палаты Калинкинского дома обогревали 24 деревянных и каменных печи344.

Сыск тем временем постоянно продлялся ввиду новой информации, поступавшей от задержанных. Так, Демидов, лично проводивший допросы, получив сведения о том, что многие «непотребные» скрываются в Кронштадте, 1 августа пишет в Главную полицмейстерскую канцелярию, побуждая провести рейды и там: «приказать по всем островам от полиции определенным командам таких непотребных жен и девок и сводниц смотреть и пристойным образом розведывая оных ловить и приводить в главную полицию, а оттуда з запискою присылать в комиссию в калинкинский дом»345. Активный сыск велся весь август. К концу месяца Демидов осознает, что первоначальные намерения выслать «иноземок» вступают в противоречие в действительностью, учитывая, что среди задержанных оказывается множество местных женщин, некоторые из которых к тому же были замужем за местными жителями. Озабоченный этим, Василий Демидов пишет императрице 22 августа 1750 года: «И хотя Ваше Величество соизволили при посылке меня из Петергофа указать по окончанию следствия Дрезденшу наказав кнутом выслать за границу <…> но всем ли то учинить?»346 Перечисляя группы задержанных, он тут же сам предлагает решение: «мужья с женами и холостые и мужики и бабы, вдовы, також и самые блудницы девки, хотя немцы да поданные и уроженцы великороссийския. Не соизволите ли ваше величество указать сослать в Оренбург?»347 Елизавета Петровна «изволила сама все читать» – отмечает Черкасов в ответном письме Демидова, но на главный вопрос она не ответила: «о прочих по тому доношению делах дать никакой резолюции не изволила»348.

Комиссия между тем осваивалась на новом месте, вступая во взаимодействия с другими государственными ведомствами. Так, Комиссия обратилась в Санкт-петербургскую губернскую канцелярию с просьбой прислать «для содержания некоторых арестантов шестерых ножных желез з замками». Ответ свидетельствует о том, что для государственных служащих статус комиссии был непонятен, а вовлечение Елизаветы Петровны, по-видимому, неизвестным, что предопределило дерзкую резолюцию: «хотя таковые ножные железа и имеются, точию оные положены на содержащихся в остроге по важным делам колодниках, а излишних желез и замков, которые б можно было ныне в помянутую комисию отпустить, при канцелярии не имеетца»349.

В ноябре 1750 года Демидов обращается к императрице намного более прямолинейно, представляя рад деталей. Он пишет, что в комиссии находится 193 человека и еще примерно 250 числятся в списках: «и ежели оные сысканы будут, то чрез них и еще большее число умножится <…> А и непотребных всех искоренить невозможно <…> Понеже по высочайшему вашего величества соизволению чрез ту комиссию таковые непотребные и с ними сообщающиеся в немалой уже страх приведены и тех их богу противные поступки весьма поутихли и немалою частью сокращены <…> Не соизволите ли ваше императорское величество приобщенной при сем формуляр указа всемилостивейше апробировать, дабы чрез то всяк мог ведать, что та комиссия уже окончилась, страх же впереди всегда останется»350. В проекте указа Демидов детально изложил действия, которые бы позволили закрыть следствие и распустить Комиссию, среди них публичные наказания кнутом и плетьми пойманных мужчин и женщин, «вдов и девок», то есть незамужних женщин, отправить в прядильную работу, а замужних вместе с супругами сослать в Оренбург, где последних определить в военную службу. Впоследствии Демидов еще дважды – в 1755 и 1758 годах – будет спрашивать у императрицы «указу», но ответа не последует351. И хотя прямых свидетельств участия Елизаветы Петровны в деятельности Калинкинского дома в источниках начиная с 1751 года нет, очевидно, что она не забыла о его существовании. Более того, работа этого места, требовавшая немалых расходов, охраны, нанятых канцеляристов, – конечно, не могла обойтись без высочайшей, судя по всему, устной санкции352.

Ни в Оренбург, ни «за море» заключенные не отправились. Часть из них выходила на протяжении всех девяти лет, а перед роспуском Калинкинского дома из него освободили последних арестантов – 70 женщин и 4 мужчин353. Условия, в которых они содержались, были исключительными в контексте пенитенциарной практики рассматриваемого периода.

«БЕЗ ПОНУЖДЕНИЯ»: ЗАКЛЮЧЕНИЕ В КАЛИНКИНСКОМ ДОМЕ

Уже в июле 1750 года Демидов поднял вопрос о лечении, в котором нуждались многие арестованные: «Для некоторого следствия имеется в Калинкинском каменном доме Комисия и в ней немалое число арестантов, между которыми находятся больные, коим надлежит кровь пустить и болезни их осматривать и пользовать, а лекаря нет, того ради имеет главная Медицинская канцелярия приказать определить, кого из лекарей с медикаментами, дабы по времени когда оной потребен, мог туда приезжать»354. Впоследствии он вел изнурительную переписку с Медицинской канцелярией для того, чтобы больные французской болезнью не оказались без медицинской помощи и инфекция не распространилась, добившись в результате визитов подлекаря355. В ноябре 1750 года лекарства (порошки, мази, капли, пластырь) принимали 81 человек356. Впрочем, до конца проблему медицинского ухода уладить не удалось, Демидов не платил Медицинской канцелярии, чем вызывал раздражение медиков. В конце концов обязанность была возложена на одного из арестованных – врача Иоганна Гинца357. Тем не менее очевидно, что для Демидова ответственность за здоровье подопечных была одной из первоочередных забот.

Содержание заключенных и приговоренных в XVIII веке описано в многочисленных источниках, суммировав которые, можно назвать несколько констант, характеризующих жизнь в застенке: теснота, духота, голод. И даже масштабный перевод Сыскного приказа и острога при нем с 1752 года с Красной площади на окраину города – Калужский житный двор, где были возведены казармы для колодников, объяснялся не заботой о заключенных, а «исключением колодников из публичной жизни города»358. Устройство быта заключенных Калинкинского дома в этом контексте выглядит исключительно. Задержанных женщин и мужчин содержали в разных помещениях, больные размещались в «особливом покое». Арестантов не заковывали в кандалы, они имели возможность мыться в бане, работали по графику и получали за свой труд деньги, которые тратили в продуктовой лавке неподалеку. При заключенных женщинах дежурила «прядильная мастерица» (одна или несколько), помогавшая им в работе, а также токарь Иван Хаданов, чинивший сломанное оборудование. Во избежание конфликтов между двумя группами женщин-заключенных – русскими и иностранками – в итоге было организовано две прядильных: «руская» и «немецкая». Женщин определяли на работу не автоматически, этому предшествовало получение «назначения», включавшее осмотр у врача, а также беседу с комиссаром Борисом Шаблыкиным об обязанностях и особенностях работы. Так, на 30 января 1751 года, согласно «Реестру по комиссии Калинкинского каменного дому доныне не назначенных в работу», четыре россиянки и 13 иностранок «назначения» не получили. Распоряжаясь бюджетом, Шаблыкин получал солидные суммы на развитие производства. Так, 7 ноября 1750 года Демидов приказал выдать ему 200 рублей «на фабричные расходы». Причем Демидов призывает не экономить и покупать качественный материал: «ручные трубы которые лутчее, а имянно буковые, кои хотя ценою повыше подрядных сосновых, однако могут быть прочные»359.

По-видимому, специфический характер заключения в какой-то мере осознавался колодниками – Шаблыкин регулярно жаловался на них Демидову: «Является к работе все малое число, не более 30 и 40 человек на день, но и те, не видя себе никакого страха, работают весьма леносно, и понуждениев, как моих, так и мастерицы, не слушают»360. Демидов инструктировал Шаблыкина в таких случаях лишать заключенных кормовых денег, составлявших 3 копейки в день361, мужчин, которые увиливали от работы, он разрешил сечь кошками. Мужчины не работали на полотняном производстве, считавшемся исключительно женской работой, и в основном обслуживали дом: плотничали, рубили дрова, пилили камни. Те, кто владел ремеслом, находили работу в заключении. Например, портной Андрей Пумлин, арестованный за организацию «вечеринок» и сводничество, занимался починкой одежды караульных офицеров362. Вместе с тем Демидов весьма четко высказался об ограничении физического насилия: «А к тому их принуждению давать комиссару помощи от команды, однако при том офицеру смотреть, чтобы в том принуждении побои никакие не имели»363. И хотя использование труда заключенных само по себе не являлась новшеством, занятость заключенных Калинкинского дома значительно отличалась от работ на каторге не только содержанием исполняемых работ, но и отношением власти к самим заключенным. Караульные офицеры, понимая специфический статус охраняемых субъектов, на многие вещи смотрели сквозь пальцы. Так, заключенные имели карандаши, бумагу, регулярно писали письма. Иногда они вместе развлекались. Накануне Нового года, 29 декабря 1750 года, женка Марфа Трофимова, «которая комедию играть умеет», переодевшись в солдатский мундир, плясала в караульной. Вечер закончился в кабаке у Калинкинского моста, где на свои деньги Марфа купила солдатам водки364. Сами заключенные заботились об условиях жизни и по возможности улучшали их. В 1756 году, когда «у двери петли казенные от ветхости изломались и от того была немалая стужа», арестанты по инициативе заключенной сводницы Устиньи Носовой собрали деньги на новые петли, а купить и установить их попросили другого заключенного – Матвея Косулина по прозвищу Колченогий, который отправил на Морской рынок солдата365. Организовывая свой быт и досуг, заключенные Калинкинского дома выступали как активные субъекты, а не пассивные объекты государственного контроля.

Еще одна важная деталь организации жизни в Калинкинском доме – отсутствие священника, хотя, согласно источникам, «имеется церковь Святыя Великомученицы Екатерины, при которой приделана деревянная колокольня»366. Тем не менее священник приходил в Калинкинский дом лишь в тех случаях, когда возникала нередкая необходимость крестить родившегося у арестантки ребенка или в случае смерти. Но ни о предписанных к исполнению покаяниях, ни об организации отправления религиозных обрядов заключенными в источниках не упомянуто ни слова. Например, при Сыскном приказе «для исповедания и увещевания колодников» служил священник и его имя вписано в расходные книги367.

Параллельно с работой Калинкинской комиссии женщин, уличенных в прелюбодеянии в Санкт-Петербурге, суд приговаривал к ссылке в Оренбург. Так, например, Дарья Григорьева, жена рейтара Михаила Бунина, за «безаконное ее лейб-гвардии Преображенского полка с солдатом Иваном Рябининым сожитие и прелюбодейство» в 1750 году сначала была отослана в духовную консисторию, а затем в губернскую канцелярию «для учинения ей наказания и ссылки в Оренбург»368. По-видимому, власти руководствовались Артикулом Воинским (артикул 170), применявшимся к женам военных и предписывавшим за прелюбодеяние ссылку на каторгу.

Очевидно, что и Елизавета Петровна, и власти низших инстанций на уровне интуиции разделяли такие эпизоды и следствие, которым занималась Калинкинская комиссия. Устройство Калинкинского дома и его особенности не были достаточно вербализированы, но отразили стихийно зреющую идею о наказании как об опыте, который может быть благотворным для арестанта. За этим стоял Василий Демидов, рекомендовавший в духе правосудия закрыть комиссию уже в 1750 году, ведь «страх же впереди всегда останется». Это предложение императрица отвергла, а комиссия была распущена лишь в 1759 году. Мотивы ее закрытия также не нашли отражения в документах. Скорее всего, императрица отдала устное распоряжение, как не раз делала на начальном этапе организации Калинкинского дома.

БИБЛИОГРАФИЯ

Акельев 2012а — Акельев Е. В. «И впредь в Кремле колодников отнюдь держать не велеть»: эволюция отношения к заключенным в Москве в первой половине XVIII века // https://perspectivia.net/receive/ploneimport_mods_00011435. 10.12.2012.

Акельев 2012б — Акельев Е. В. Повседневная жизнь воровского мира во времена Ваньки Каина. М., 2012.

Акельев 2018 — Акельев Е. В. «Сыщик из воров» Ванька Каин. Анатомия «гибрида» // Ab Imperio. 2018. № 3. С. 257–304.

Анисимов 2000 — Анисимов Е. В. Елизавета Петровна. М., 2000.

Исаченко 2002 — Исаченко В. Г. Архитектура Санкт-Петербурга. Справочник- путеводитель. СПб., 2002.

Ковригина 1998 — Ковригина В. А. Немецкая слобода Москвы и ее жители в конце XVII – первой четверти XVIII в. М., 1998.

Кошелева 2004 — Кошелева О. Е. Люди Санкт-Петербургского острова петровского времени. М., 2004.

Мешалин 1940 – Мешалин И. В. Промышленность г. Новгорода в XVIII в. // Новгородский исторический сборник. Вып. 7. Новгород, 1940. С. 39–47.

Очерки 1955 – Очерки истории Ленинграда. Период феодализма // Академия наук СССР, Институт истории. Л., 1955. С. 38–39.

Ролдугина 2016 — Ролдугина И. А. Открытие сексуальности. Трансгрессия социальной стихии в середине XVIII века: по материалам Калинкинской комиссии (1750–1759) // Ab Imperio. 2016. № 2. С. 29–71.

Семенова 1970 — Семенова Л. Н. Источник о первой в России переписи наличного городского населения (Переписные книги Петербурга 1737 года) // Вспомогательные исторические дисциплины. Т. III. Л., 1970.

Семенова 1974 — Семенова Л. Н. Рабочие Петербурга в первой половине XVIII века. Л., 1974.

Семенова 1998 — Семенова Л. Н. Быт и население Санкт-Петербурга. СПб., 1998.

Шаляпин 2013 — Шаляпин С. О. Церковно-пенитенциарная система в России XV–XVIII веков. Архангельск, 2013.

Fedyukin 2017 — Fedyukin I. Sex in the City that Peter Built: The Demimonde and Sociability in Mid-Eighteenth Century St. Petersburg // Slavic Review. 2017. Vol. 76 (4). Р. 907–930.

Kushner 2015 – Kushner N., Hafter D. H. (Ed.) The Business of Being Kept. Elite Prostitution as Work // Women and Work in Eighteenth-Century France. Louisiana, 2015.

Raeff 1975 — Raeff M. The Well-Ordered Police State and the Development of Modernity in Seventeenth- and Eighteenth-Century Europe: An Attempt at a Comparative Approach // The American Historical Review. 1975. Vol. 80 (5). Р. 1221–1243.

Город и тюрьма

Жюли Клостр и Пьер Брошар

ПАРИЖСКИЕ ТЮРЬМЫ В ПЕРИОД СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

Новые пути исследования

Наше представление о тюрьмах средневекового Парижа в значительной степени искажено рассказами, которые создавались в основном в XIX веке. На протяжении XIX века тюрьма постепенно начинает доминировать в пенитенциарной сфере, что дает начало широкому описанию тюрем в качестве современного пенитенциарного института и появлению интереса к их предшествовавшей истории. В период, когда французское общество369 обсуждает повсеместное распространение тюремного наказания и другие юридические новации, особый интерес вызывают средневековые тюрьмы Парижа: он служит пищей для создания воображаемой картины городского дна, а также для ряда глубоких исследований370. В связи с этим в сфере внимания оказываются старинные места заключения, разрушенные в последние десятилетия XVIII или в начале XIX века: Фор-л’Эвек, Пти-Шатле371, Бастилия и Гран-Шатле. Интерес к старым тюрьмам растет вместе с модой на Средневековье, так что они становятся важными символами «старого Парижа», наряду с собором Парижской Богоматери372. Собственно археологический подход к старым тюрьмам остается в зачаточном состоянии – архитектор Эжен Виолле-ле-Дюк, прославившийся реставрацией стольких зданий французского Средневековья, интересуется постройками в Сенсе, Пьерфоне и Каркассоне, но не в Париже373, – зато воскрешением исторических тюрем Парижа настойчиво занимаются историки старого Парижа и судебных нравов374. Из заданной ими традиции описания пенитенциарных заведений прошлого необходимо одновременно взять лучшее и отмежеваться от порожденных ею искажений.

Литература о старинных тюрьмах Парижа являет две повторяющиеся характерные черты. С одной стороны, она составляет списки старинных тюрем, предлагая для каждой из них заметку, где собраны примечательные истории об известных заключенных, добытые из исторических хроник, – эта форма использована Жаком Иллерэ в его знаменитой работе 1956 года375. С другой стороны, труды, посвященные истории судебных порядков, опираются в основном на нормативную документацию (королевские указы и уложения тюрьмы Гран-Шатле)376. Таким образом, наука XIX века оставила в наследство привычку к фундаментальной шкале прочтения – в масштабе здания – и к двум типам документации – хроники и законодательные акты (уложения). Однако никто из историков не освоил эту тему, и мы не располагаем научным исследованием по тюрьмам средневекового Парижа, в отличие от тюрем Парижа XVIII века377. Безусловно, была изучена долговая тюрьма в том виде, в каком она практиковалась в Париже, а также некоторые административные инструменты, разработанные в этих парижских тюрьмах378, но еще многое предстоит сделать, чтобы создать общую историю тюрем средневекового Парижа379. В этой статье мы закладываем некоторую основу: сначала мы предлагаем краткий обзор ситуации – обширный, но не окончательный, затем даем пути его интерпретации. В основном здесь речь пойдет о различных уровнях анализа и осмысления документальных данных с целью создания основ аргументированной истории тюрем средневекового Парижа.

В МАСШТАБЕ ГОРОДА: «ГНЕЗДО УЗИЛИЩ И ТЕМНИЦ»?

Составить перечень средневековых тюрем Парижа – значит обнаружить «гнездо узилищ и темниц»380, хотя количество заключенных, продолжительность содержания под стражей и условия содержания имели мало общего с современными тюремными реалиями или даже с реалиями XVIII века381.

Фактически, в стенах Парижа между XIII и XV веками подтверждено существование не менее 24 мест лишения свободы. Мы говорим здесь о местах, которые использовались для содержания под стражей на многолетней основе, а не спорадически, поскольку в любом более или менее крупном частном доме возможно было временное использование одного или нескольких помещений для задержания людей. Так случилось, например, в 1307 году при аресте парижских тамплиеров, когда несколько десятков из них были доставлены в парижские особняки Барбо, Прейи и особняк епископа Шалонского и содержались там три или четыре месяца382. Общее количество мест заключения – 24 – не учитывает также тюрьмы монастырей и обителей, где содержались провинившиеся священнослужители383. Включенные в наш перечень церковные тюрьмы предназначались для содержания мирян, подпадающих под судебную юрисдикцию соответствующих церковных приходов. Наконец, предлагаемый новый список нельзя считать исчерпывающим и не исключено, что вскоре он может быть несколько пересмотрен в сторону увеличения.

Итак, в нижеследующей таблице мы собрали основную хронологическую информацию об этих местах содержания под стражей. В правом столбце указаны даты или дата, доказанная или весьма вероятная, первого использования в качестве тюрьмы для каждого из этих мест, известная благодаря архивным документам (картотеки, книги, судебные реестры и т. д.) и хроникам384. Таким образом, указанные даты являются самыми ранними из известных на сегодняшний день, но не исключено, что для некоторого количества тюрем эти даты могут отодвинуться еще дальше во времени.

Таблица. Места заключения Парижа, существование которых подтверждено в период Средневековья (XIII–XV века)

Собранные данные показывают, что у всех этих 24 мест содержания под стражей был разный возраст и разный срок существования. Так, на рубеже XIII–XIV веков насчитывается 18 тюрем на 250 000 жителей, а в конце XV века – 23 тюрьмы на 150 000 жителей: падение парижского населения стало следствием начавшейся в 1348 году пандемии черной чумы. Большинство из этих мест заключения, вероятно, было сооружено во второй половине XIII века – только четыре четко засвидетельствованы до 1250 года – и только в это время тюрьма становится для парижан привычным заведением. Эта хронология совместима с относительной пространственной концентрацией тюрем, расположенных в центре города, на острове Сите и на подступах к Сене, внутри городских стен XIII века. Но она, прежде всего, показывает, что не позже середины XIII века каждый более или менее значительный парижский дворянин имел у себя тюрьму. Действительно, из этих 24 тюрем, функционировавших между 1200 и 1500 годами, только пять – первая пятерка в таблице – были королевскими тюрьмами. Остальные в основном подчинялись церковным властителям города: епископу, капитулу собора Парижской Богоматери, монашеским или каноническим общинам, основанным до 1200 года. Нищенствующие ордена, основанные в XIII веке и придерживающиеся принципов бедности и смирения, исключали отправление судебной практики.

Тюрьма как реалия в средневековом Париже была обозначена довольно нечетко, но при этом важно помнить, что ни одно из упомянутых мест заключения не предназначалось специально для выполнения тюремной функции: каждое из них возникло в результате приспособления одной или нескольких комнат в многофункциональном здании военного и/или судебного назначения, часто – крепости385 (Лувр, Гранд и Пти-Шатле, Тампль, Фор-Л’Эвек, Бастилия, башни Пале-Рояля) и в котором часто размещался суд (Гран-Шатле, Фор-л’Эвек, Консьержери, Тампль, Пале-Рояль и т. д.). В Париже не предпринималось строительство специального тюремного здания, в отличие от Флоренции с ее тюрьмой «Стинчи», построенной около 1300 года386. Эта относительная неопределенность мест заключения, которая никоим образом не является специфической для Парижа, затрудняет определение их местоположения и датировку историком: с одной стороны, перепрофилирование или простое обустройство частей зданий оставляет мало документальных следов, а с другой стороны, на основании упоминания о разовом заключении человека в каком-либо месте следует остерегаться делать выводы о систематическом и регулярном использовании этого места в качестве тюрьмы.

Кроме того, некоторые из этих мест, хотя и стали символом истории старых тюрем, похоже, использовались в этом качестве лишь изредка и для содержания заключенных исключительного статуса. Так, донжон Лувра и Бастилия были темницами для важнейших исторических персонажей, считавшихся врагами короля: графа Феррана в 1214 году при Филиппе II Августе, сторонников Арманьяков в 1418 году, епископа Верденского, кардинала Балю и Шарля д’Арманьяка при Людовике XI и т. д. Поэтому не следует считать их репрезентативными в качестве парижских тюрем.

Наконец, большинство из 24 отмеченных в документах тюрем были по-видимому небольшими. Если в некоторых из них было несколько тюремных помещений (около пятнадцати в Большом Шатле), если вместимость Большого Шатле в конце XV века превышала сотню заключенных, согласно тюремной книге 1488–1489 годов387, то другие, вероятно, сводились к одной комнате внутри здания (Сен-Бенуа, Сен-Маглуар). Все эти тюрьмы, бесспорно многочисленные, все же не образуют «систему цитаделей, предназначенных для содержания преступников», которую любит описывать историография XIX века388. Как же тогда понять значение и использование такой тюремной системы в средневековом Париже? Мы предлагаем здесь несколько методологических направлений: прежде всего, выбор определенного типа документа, затем методы чтения (ГИС и сетевой анализ) и, наконец, различные уровни анализа.

ВНУТРИ/СНАРУЖИ: АРЕСТОВЫВАТЬ ЛЮДЕЙ, ЧТОБЫ ВЛАСТВОВАТЬ НАД ГОРОДОМ

Приведенный выше обзор показывает, что с XIII века наличие тюрьмы считалось необходимым для всякого дворянина, претендующего на определенные права и на получение определенных доходов от своих подданных, и воспринималось как признак «благородства» и «суверенности, независимости»389, по словам Жака д’Аблежа, юриста XIV века, имевшего в равной степени отношение к тюрьме Шатле и к тюрьме аббатства Сен-Дени390. Поэтому множественность парижских тюрем не должна удивлять: она – точное отражение распыленности феодальной власти в Париже или, скорее, инструмент локального дворянского соперничества: множество конкурирующих дворянских юрисдикций утверждали свои прерогативы на городском пространстве за счет содержания множества тюрем.

В контексте множественности полномочий по заключению в тюрьму, когда каждый вельможа стремился сохранить и даже расширить свою юрисдикцию, каждая тюрьма имела свой собственный радиус охвата – как пространственного, так и демографического. Это можно понять из реестра заключенных – типа документа, который возник в XIV веке и представляет собой «регистрационную книгу» (журнал или переплетенный том), в котором в хронологическом порядке записываются имена лиц, заключенных в тюрьму данного судебного подчинения391. Регистры этого типа, периодически сохранявшиеся, сначала использовались историками судебной системы и преступности как источник данных о типах преступлений и правонарушений, а также о социологии девиантного поведения392. Однако они могут быть мощными административными инструментами и даже настоящими социальными операторами, классифицируя арестованных и воздействуя на них путем публичного указания фамилий, места жительства, вида занятий, причины ареста, даты поступления и выхода на свободу, судебного решения. При рассмотрении с точки зрения эффективности их деятельности они позволяют понять, как юрисдикция далекого прошлого пыталась воздействовать на окружающее общество.

Из всех тюрем средневекового Парижа сохранились только один реестр заключенных Шатле и фрагменты другого реестра заключенных за 1412 год, а также реестр заключенных юрисдикции капитула Нотр-Дам за 1404–1406 годы (Arch. Nat. Z2/3118)393. Хотя сохранились только два непосредственных свидетельства по средневековому Шатле, мы смогли доказать, что ведение этих списков заключенных засвидетельствовано здесь не позднее, чем с 1320 года, то есть задолго до 1499 года, когда королевским указом была предписана систематическая регистрация заключенных394. Первые книги, сохранившиеся в аббатстве Сен-Жермен-де-Пре и Консьержери-дю-Пале, датируются XVI веком, но мы знаем, что аналогичные реестры велись в епископальном церковном суде Парижа в XIV веке, самое позднее в 1385 году395. Таким образом, реестр заключенных является инструментом, принятым в значимом количестве парижских судов в конце Средневековья: в королевской юрисдикции Шатле, епископской юрисдикции церковного суда, капитулярной юрисдикции Нотр-Дама, даже королевской юрисдикции Консьержери и дворянской – Сен-Жермен-де-Пре.

На примере Шатле уже было показано, что при такой регистрации суд и его тюрьма действуют в рамках времени города396. Мы ставим себе здесь задачу показать, что тюрьма точно так же воздействовала и на городское пространство. Действительно, реестр 1488–1489 годов, к которому будет относиться исследование, не только указывает фамилии арестованных и судебных приставов, производивших арест, но и дает пространственную информацию: адрес проживания заключенного, а иногда и место ареста, c ориентацией относительно сети населенных пунктов округа (приходов) либо дорожной сети города (улицы, площади, мосты, перекрестки, порты). Таким образом, хотя в реестре заключенных ничего не говорится о распределении заключенных внутри тюрьмы, он содержит немало пространственных данных, касающихся арестов, произведенных королевскими приставами за пределами крепости Шатле. Эти данные не задокументированы иным способом, поскольку рапорты, которые составляли приставы, не подлежали систематическому сохранению. Однако арест был очень конкретным способом проецирования власти в пространство. Способом тем более действенным, что сроки тюремного заключения были относительно короткими: в 1412 году, как и в 1488–1489 годах, доля заключенных, покинувших Шатле на следующий день, составляла 70%. Таким образом, опыт тюремного заключения во многом был связан с арестом. В этом смысле средневековое тюремное пространство, осененное начиная с XIX века таким количеством выдуманных образов, не ограничивалось стенами тюрьмы, а распространялось, за счет действий приставов, на улицы города и дороги превотажа. Разумеется, аресты были лишь частью пространственной деятельности судебных приставов: осуществляемые ими публичные призывы и оглашение документов397, торги с молотка, конфискация имущества и приведение осужденных к месту казни предполагали множество других перемещений. Но остальные действия приставов Шатле не так хорошо задокументированы, как аресты.

Вопросы, на которые пытается ответить наш анализ пространственных данных из судебной книги 1488–1489 годов, касаются территориального аспекта деятельности Шатле: были ли приставы распределены по географическим секторам, была ли их работа организована по пространственному принципу? Можно ли говорить о повсеместном присутствии королевской юрисдикции? Ответы на эти вопросы важны для выяснения того, как юрисдикция могла воспринимать и задавать городское пространство в конце Средневековья. В то время поимка людей была далеко не очевидным делом во многих регионах Европы, но при этом в иных местах она была мощным инструментом утверждения власти398.

Наши исследования, основанные на использовании одного образца из судебной книги Шатле 1488–1489 годов, носят предварительный характер. Полный судебный регистр насчитывает 220 листов и охватывает период с 14 июня 1488 года по 31 января 1489 года с пропуском дат 13–15 января между листами 204 и 205, при общем числе в 229 дней, 1874 задержаний и более 2500 узников. Выбранный образец соответствует 57 листам, 472 единицам текста за период с 30 сентября по 29 ноября 1488 года, то есть четверти от общего объема реестра, 26,6% от количества описанных дней функционирования и 1/4 от общего объема зарегистрированных задержаний. Транскрипция этих 57 листов позволила сформировать базу данных полуавтоматическим способом, сохранив только аресты, произведенные приставами (в основном работающими днем) и сторожами (ночью), и оставив в стороне записи, соответствующие срокам, объявленным в тюрьме уже заключенным туда задержанным. Арестов за пределами Шатле насчитывается 373, они касаются 512 заключенных и были произведены в основном 153 приставами (354 ареста) и, во вторую очередь, сторожами (19 арестов). Посмотрим на места, где действовали эти люди. По внутреннему пространству города сведения о местах ареста были стандартизированы и привязаны к уличной кодировке, предложенной платформой и ГИС ALPAGE399. Аресты, произведенные сторожами, очень специфические и немногочисленные400, были исключены из последующего анализа. Аресты, произведенные судебными приставами Шатле в октябре и ноябре 1488 года, были осуществлены на 101 проезде/дороге Парижа. Хотя делать окончательные выводы на основании двухмесячной выборки надо очень осторожно, карта 1, где фигурируют эти проезды, кажется весьма показательной. Она показывает, прежде всего, что люди Шатле действовали в масштабе всего города: задействованы оба берега Сены и остров Сите. Однако калибровка пространственной информации в регистре – средняя: места задержания указаны там по дорогам, гораздо реже по домам и вывескам (названиям лавок), которые к тому же было бы трудно привязать к местности, – так что карта 1, отражающая маршруты, преувеличивает размеры реального пространства действий приставов Шатле. Несмотря на такое документальное подспорье, явственно видны некоторые пробелы. При внимательном чтении можно выделить группы улиц, на которых приставы вообще не производят арестов: западная часть левого берега на дорогах аббатства Сен-Жермен-де-Пре, восточная часть города вокруг монастыря Нотр-Дам, северо-западная четверть правого берега на дорогах епископата401. Это говорит о том, что права на дороги и проезды представляли собой нечто гораздо большее чем просто городское обременение для владевших ими дворян402: они также были связаны с властью арестовывать людей.

Карта 1. Проезды/дороги Парижа, на которых приставы Шатле осуществляют задержания

Пойдем дальше: организовывал ли Шатле эти аресты в пределах Парижа, и если да, то как? Находится ли это в пределах шестнадцати парижских кварталов, которые складываются между XIV и XVI веками и чьи военные и финансовые реалии хорошо известны в XIV и XV веках, но полицейские реалии зафиксированы менее четко?403 Наблюдая за улицами, где действуют наиболее активные приставы, мы видим, что их индивидуальное оперативное пространство, видимо, не структурировано по кварталам, которые, кстати, и не упоминаются писарем тюрьмы в судебной книге. С другой стороны, выборка хорошо подкрепляет идею о том, что полицейская деятельность Шатле вписана в определенные географические секторы города с XV века404, но посредством действий «дознавателей» Шатле, то есть следователей, количество которых было установлено в 16 человек, и эта цифра совпадает с числом кварталов. Так, 69 арестов произведены приставами «под началом» 13 дознавателей, то есть в рамках расследований, проведенных этими уполномоченными по проведению расследования, и, по всей видимости, каждый из этих дознавателей работал преимущественно в определенном секторе города. В Париже наиболее активными следователями (три и более ареста) были Гийом дю Валь де Мерси и Жеан Гийебоном в северо-восточной четверти, Николя Пуассонье на южном берегу.

Особым представляется случай Пьера Ассайи, который ведет активную деятельность на обоих берегах и на острове, но оказывается, что сам он личность отнюдь не типичная: бывший секретарь дофина Людовика был назначен внештатным дознавателем (вдобавок к 16 существующим) в Шатле после того, как дофин взошел на престол405.

Таким образом, представляется, что та часть работы приставов по аресту людей, которая выполнялась по представлению дознавателей (то есть пятая часть работы), вписывается в определенные пространственные рамки. Эти наблюдения наводят на мысль, что организация арестов могла строиться в основном по принципу связей, а во вторую очередь – географии: эту гипотезу позволяет подтвердить сетевой анализ.

Поэтому были закодированы отношения приставы/приставы (отношения по объединению между приставами, производящими аресты вместе) и отношения сержант/дознаватель (приказные отношения между дознавателями и приставами). В составленном графике не учитываются аресты, произведенные одним сержантом, в количестве 152 человек (42% случаев). С другой стороны, учитываются аресты, произведенные как в Париже, так и за его пределами. Затем на том же графике были представлены эти отношения как множество граней, приставы и дознаватели были представлены в виде пучков (в форме человеческой фигурки для первых и креста для вторых), чтобы оценить всю систему сотрудников Шатле, состоящую из дознавателей и приставов.

На этом графике мы видим небольшое количество малых изолированных сообществ – шесть небольших команд, насчитывающих 17 человек в общей сложности – и большое, многочисленное и тесное сообщество, насчитывающее 136 приставов и 13 дознавателей. В центре последнего – ядро из примерно 30 приставов и 4 очень активных дознавателей. Фактически, с одной стороны, всего 27 приставов проводят половину задержаний, а 32 производят как минимум 7 арестов каждый. Они также составляют повторяющиеся команды приставов, то есть команды, дважды или более действующие в данной выборке. К этому ядру из примерно тридцати приставов время от времени добавляется еще сотня человек. С другой стороны, это ядро тесно связано с дознавателями Гийомом дю Валь де Мерси, Жаном Гийебоном, Филиппом Дю Фур и Пьером Ассайи, причем последний даже занимает центральное место на графике. Другими словами, группа из представленных в выборке 153 приставов, по-видимому, опирается на структуру из примерно тридцати очень активных приставов, возможно, практически профессиональных, которыми руководят дознаватели, над которыми стоит еще сверхштатный дознаватель, назначенный королем. Следовательно, мы можем думать, что организация деятельности по задержанию носит, прежде всего, иерархический и личностный характер и, во вторую очередь, топографический, поскольку, по всей видимости, к секторам города в большей степени привязаны дознаватели, а не приставы. Таким образом, распространение юрисдикции Шатле на пространство Парижа, если его рассматривать на примере такого специфического действия, как арест, по-видимому, строится скорее на логике личных отношений, структурирующей группы ее служителей, чем на топографическом прочтении этого городского пространства в целом, которое однако же намеком задается этой институцией. Эту гипотезу, основанную на выборке, представляющей 1/5 судебного регистра, стоило бы все же проверить на книге в целом.

Связи между приставами и дознавателями Шатле, производящими аресты