Монастырь и тюрьма. Места заключения в Западной Европе и в России от Средневековья до модерна

Härter 2005 – Härter K. Policey und Strafjustiz in Kurmainz. Gesetzgebung, Normdurchsetzung und Sozialkontrolle im frühneuzeitlichen Territorialstaat. Frankfurt/M., 2005.

Hatje 2008 – Hatje F. Institutionen der Armen-, Kranken- und Daseinsfürsorge im nördlichen Deutschland (1500–1800) // Scheutz M., Sommerlechner A., Weigl H., Weiß A. S. (Hrsg.) Europäisches Spitalwesen. Institutionelle Fürsorge in Mittelalter und Früher Neuzeit. Wien u. a., 2008. S. 307–350.

Hinkle 2006 – Hinkle W. C. A History of Bridewell Prison, 1553–1700. London, 2006.

Hippel 1932 – Hippel R. von. Die Entstehung der modernen Freiheitsstrafe und des Erziehungs-Strafvollzugs. Jena, 1932.

Hippel 2013 – Hippel W. von. Armut, Unterschichten, Randgruppen in der Frühen Neuzeit = Enzyklopädie deutscher Geschichte, 34. München, 2013.

Holenstein 2003 – Holenstein A. «Gute Policey» und lokale Gesellschaft im Staat des Ancien régime. Das Fallbeispiel der Markgrafschaft Baden-(Durlach). Epfendorf, 2003.

Iseli 2009 – Iseli A. Gute Policey. Öffentliche Ordnung in der Frühen Neuzeit. Stuttgart, 2009.

Jütte 2000 – Jütte R. Arme, Bettler, Beutelschneider. Eine Sozialgeschichte der Armut. Weimar, 2000.

Krause 1999 – Krause Th. Geschichte des Strafvollzugs. Von den Kerkern des Altertums bis zur Gegenwart. Darmstadt, 1999.

Le cloître et la prison – Le cloître et la prison. Webdocumentary von Bretschneider, Falk, Claustre, Julie, Heullant-Donat, Isabelle et Lusset, Elisabeth. 2018. http://cloitreprison.fr.

Lüdtke 1991 – Lüdtke A. Einleitung. Herrschaft als soziale Praxis / Lüdtke A. (Hrsg.) Herrschaft als soziale Praxis. Historische und sozial-anthropologische Studien. Göttingen, 1991. S. 9–63.

Luhmann 1998 – Luhmann N. Die Gesellschaft der Gesellschaft. 2 Bde. Frankfurt/M., 1998.

Opitz 1994 – Opitz C. Neue Wege der Sozialgeschichte? Ein kritischer Blick auf Otto Brunners Konzept des «ganzen Hauses» // Geschichte und Gesellschaft. 1994. 20. S. 88–98.

Petit et al. 2002 – Petit J.-G., Castan N., Faugeron C., Pierre M., Zysberg A. Histoire des galères, bagnes et prisons en France de l’Ancien Régime. Toulouse, 2002.

Richarz 1991 – Richarz I. Oikos, Haus und Haushalt. Ursprung und Geschichte der Haushaltsökonomik. Göttingen, 1991.

Rudolph 2000 – Rudolph H. «Eine gelinde Regierungsart». Peinliche Strafjustiz im geistlichen Territorium. Das Hochstift Osnabrück (1716–1803). Konstanz, 2000.

Rusche, Kircheimer 1939 – Rusche G., Kirchheimer O. Punishment and Social Structure. New York, 1939.

Sabean 1990 – Sabean D. Das zweischneidige Schwert. Herrschaft und Widerspruch im Württemberg der frühen Neuzeit. Frankfurt/M., 1990.

Scheutz 2006 – Martin S. «Hoc disciplinarium… erexit». Das Wiener Zucht-, Arbeits- und Strafhaus um 1800 – eine Spurensuche // Ammerer G., Weiß A. S. (Hrsg.) Strafe, Disziplin und Besserung. Österreichische Zucht- und Arbeitshäuser von 1750 bis 1850. Frankfurt/M. u. a., 2006. S. 63–96.

Schimke 2016 – Schimke D. Fürsorge und Strafe. Das Georgenhaus zu Leipzig 1671–1871. Leipzig, 2016.

Schnabel-Schüle 1997 — Schnabel-Schüle H. Überwachen und Strafen im Territorialstaat. Bedingungen und Auswirkungen des Systems strafrechtlicher Sanktionen im frühneuzeitlichen Württemberg. Köln u. a., 1997.

Schubert 1995 – Schubert E. Fahrendes Volk im Mittelalter. Bielefeld, 1995.

Schwerhoff 1999 – Schwerhoff G. Historische Kriminalitätsforschung. Tübingen, 1999.

Spierenburg 1991 – Spierenburg P. The Prison Experience. Disciplinary Institutions and Their Inmates in Early Modern Europe. New Brunswick; London, 1991.

Stekl 1978 – Stekl H. Österreichs Zucht- und Arbeitshäuser 1671–1920. Institutionen zwischen Fürsorge und Strafvollzug. Wien, 1978.

Stier 1988 – Stier B. Fürsorge und Disziplinierung im Zeitalter des Absolutismus. Das Pforzheimer Zucht- und Waisenhaus und die badische Sozialpolitik im 18. Jahrhundert. Sigmaringen, 1988.

Thoms 2005 – Thoms U. Anstaltskost im Rationalisierungsprozess. Die Ernährung in Krankenhäusern und Gefängnissen im 18. und 19. Jahrhundert. Stuttgart, 2005.

Torremocha Hernández 2018 – Torremocha Hernández M. Cárcel de mujeres en el Antiguo Régimen. Teoría y realidad penitenciaria de las galeras. Madrid, 2018.

Toscano 1996 – Toscano P. Roma produttiva tra Settecento e Ottocento. Il San Michele a Ripa Grande. Rom, 1996.

Troßbach 1993 – Troßbach W. Das «ganze Haus» – Basiskategorie für das Verständnis der ländlichen Gesellschaft deutscher Territorien in der Frühen Neuzeit? // Blätter für deutsche Landesgeschichte. 1993. 129. S. 277–314.

Wagnitz 1791–1792 – Wagnitz H. B. Historische Nachrichten und Bemerkungen über die merckwürdigsten Zuchthäuser in Deutschland, 2 Bde. Halle/S., 1791–1792.

Wolter 2003 – Wolter St. «Bedenket das Armuth». Das Armenwesen der Stadt Eisenach im ausgehenden 17. und 18. Jahrhundert. Almosenkasse – Waisenhaus – Zuchthaus. Göttingen, 2003.

Wunder 1992 – Wunder H. «Er ist die Sonn, sie ist der Mond». Frauen in der frühen Neuzeit. München, 1992.

Zedler 1732–1754 – Zedler J. H. Grosses Vollständiges Universal-Lexikon. 63 Bde. и 4 Erg.bde. Leipzig; Halle/S., 1732–1754.

Ксавье Руссо

ДИСЦИПЛИНИРОВАТЬ, ИСПРАВЛЯТЬ, НАКАЗЫВАТЬ

Многоликость тюремного заточения в Габсбургских Нидерландах (1550–1795)

Историография практик тюремного заключения значительно расширилась за последние десятилетия, озадачиваясь не только появлением в наше время образа уголовно-наказующей тюрьмы (prison pénale), служащего эталоном для различных форм «дисциплинаризации» западного населения, но также интересуясь и отношениями, которые связывают эту тюрьму с «великим заточением» в тюрьму бедняков и бродяг при Старом режиме, через английскую и голландскую модель Bridewell/Tuchthuis XVI века для расселения этих бедняков и бродяг257. В последнее время историки заинтересовались огромным разнообразием мест заточения монастырского, дворянского и городского типов, существующих в Средние века. Но в целом именно появление образцовой модели пенитенциарной тюрьмы (prison pénale), концентрирующей в себе уголовный гуманизм, тоталитаристскую институцию и социальную дисциплину, что, следовательно, делает XVIII и XIX века доминирующими в историографии. Эти исследования движимы четырьмя перспективами: интеллектуальными «моделями», которые оправдывают лишения свободы, влиянием государственных властей и частных предпринимателей на реализацию этих идей (строительство и организация мест для тюремного заключения, мобилизация производственных сил, борьба с бедностью), характеристиками заключенного в тюрьму населения и, наконец, повседневной жизнью в замкнутых тюремных пространствах. Эти исследования повседневной жизни на уровне самих заключенных или их охранников ставят особый акцент на пространственном измерении практик тюремного заточения258.

Такой пространственный поворот, затрагивающий все социальные науки, привносит новизну в изучение практик тюремного заключения, по крайней мере, на трех уровнях, таких как: материальная составляющая мест заточения, пространственные ограничения социальных отношений и культурные практики. Наше исследование посвящено этим вопросам, рассматриваемым в пространстве, которое Питер Шпиренбург определил как один из центров развития тюремных практик: города Северо-Западной Европы259 и, в частности, одна достаточно урбанизированная со времен Средневековья зона вокруг княжеств Фландрии и Брабанта, постепенно интегрированная Европой в качестве составной политической единицы под названием Нидерланды, в ходе политики Габсбургов Испании (XVI–XVII века), а затем Австрии (XVIII век).

В Габсбургских Нидерландах историографические дебаты сосредоточены на попытке габсбургского правительства императрицы Марии Терезии и ее сына Иосифа II вынудить элиты богатых провинций Нидерландов основать провинциальные исправительные дома, чтобы собрать вместе всех девиантных личностей, бродяг и осужденных260. Предназначавшиеся для Французской революции, два сооружения, открытые в Генте для Фландрии в 1774 году и в Вильворде для Брабанта в 1779 году, способные вместить несколько сотен заключенных, стали символами нововведений тюремного заключения в Западной Европе261. Захват Нидерландов революционной Францией в 1795 году сделал эти здания двумя архетипами наказующих учреждений: центральными домами содержания под стражей262, оказавшимися теперь совершенно необходимыми согласно двум новым уголовным кодексам, республиканскому (1791) и наполеоновскому (1810).

Недавние исследования показывают, что эти провинциальные дома не были рождены ex nihilo и что структуры или практики тюремного заключения существовали и ранее. В первой части нашей статьи мы осветим существование еще одной модели пространства заточения: городских домов дисциплины (tuchthuizen263), появившихся в XVI веке. Затем мы сфокусируемся на практиках некарательного (или неуголовного. – Примеч. пер.) тюремного заключения в XVIII веке на примере Брюгге264. Наконец, мы вернемся к роли провинциальных исправительных учреждений (correctiehuizen/исправительные дома) в процессе преобразования уголовного правосудия и в приумножении случаев тюремных заключений в приговорах уголовных судов в XVIII веке.

1. ГОРОДСКОЕ ПРОСТРАНСТВО И РЕГЛАМЕНТ ТЮРЕМНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ: ОТ ДОМОВ ДИСЦИПЛИНЫ (1550–1795) К ИСПРАВИТЕЛЬНЫМ ДОМАМ (1770–1795)

В городах Брабанта дисциплинарные дома были введены по образцу домов города Амстердама, возведенных в конце XVI века: в Антверпене (1613), в Брюсселе (1625) и во Фландрии: в Генте (1626) и в Брюгге (1672, 1717). Другие были установлены в Ипре, Кортрейке и были сделаны попытки в Мехелене265. Французская модель общепрофильного госпиталя вдохновит затем города Льеж (1685), Тонгр (1684) и Маастрихт (1738), находящийся под властью епископального княжества города Льеж. Сравнительное исследование266 позволяет сделать некоторые выводы о городской «модели» и ее вариантах, а также об эволюции этой модели с XVI по XVIII век.

Как городское учреждение, дисциплинарный дом был навеян работами гуманистов, таких как Хуан Луис Вивес (1526) и Дирк Корнхерт (1587)267, о роли гражданских властей в помощи бедным и бродягам и опеке над ними. Он располагался в самом сердце города, и его социальные функции были направлены на объединение различных групп людей без работы вокруг производственных инструментов, чтобы с помощью социальной политики бороться с угрозой дезинтеграции городского общества. Можно сравнить организацию этих заведений с Rasphuis и Spinhuis в Амстердаме. В городах XVI–XVIII веков их организация зиждется на трех эшелонах: государственная организующая власть, группа посредников, отвечающих за контроль, и директор. Что касается городских домов дисциплины, то здесь городские магистраты несут ответственность за строительство и назначение директора, оплачиваемого городом, который окружает себя десятью сотрудниками (портье, мастера и служащие), а также врач, хирург и местный священник элемозинарий268. В провинциальных же исправительных учреждениях в конце XVIII века это уже сами провинциальные государственные органы власти, объединяющие на уровне княжества представителей элит Старого режима, это они теперь организуют и контролируют функционирование учреждения через комитет уполномоченных комиссаров. Персонал здесь уже более многочисленный и более военизированный, применительно к доле осужденных среди заключенных.

Финансовое управление учреждений варьируется в зависимости от города или княжества. Идеальная модель предусматривала самофинансирование за счет труда заключенных. Ни в одном из изученных случаев эти учреждения не могли функционировать без ежегодных субсидий со стороны города или княжеств, к которым они относились. Режим содержания под стражей строго регламентирован в отношении питания и присмотра за узниками, особое внимание также уделяется физическому, религиозному и моральному здоровью заключенных.

Ил. 1. Население провинциальных исправительных домов (1773–1795) (среднее годовое). Источник: Uytterhoeven 1989. P. 163–170; Rombaut 1983

Подход, основанный на изучении населения, позволяет выявить общую структуру городских мест тюремного заключения. В отношении tuchthuizen (дисциплинарных домов) Антверпена и Брюсселя мало что известно о населении до XVIII века269. Зато имеются цифры для дисциплинарного дома в Генте и для двух домов в Брюгге (Rasphuis и Spinhuis). Данные по двум провинциальным исправительным учреждениям более точны. В первую очередь бросается в глаза изменение общих масштабов заключения. Если в домах дисциплины Гента, Брюгге, Антверпена или Брюсселя насчитывается около сотни мест, то в новых пространствах тюремного заключения конца XVIII века (в исправительных домах) количество заключенных варьируется около цифры 400. Так, в мужском доме города Брюгге (Rasphuis) в 1739 году было около двадцати мужчин, а в 1772 году их уже 90270. То же самое в двух исправительных домах в XVIII веке, особенно после 1750 года.

Получается, что исправительные учреждения не сразу заменили городские дома дисциплины, но какое-то время сосуществовали с ними. Провинциальные исправительные дома полностью заполняются в 1770‐х и 1780‐х годах, затем их население снижается в 1790‐х годах, во время революционных волнений к концу Старого режима.

Заключенные под стражу становятся таковыми по решению властей в соответствии с двумя принципами: либо по запросам, поступающим от отдельных лиц, чаще всего семей, к городским властям (bottom-up: снизу вверх), либо через прямые указания политических или судебных властей (top-down: сверху вниз). Можно констатировать, что количество заключенных, содержащихся под стражей по просьбе частных лиц, в новых исправительных учреждениях постепенно снижается: идет переход от более чем 50% запросов в дисциплинарных домах Гента и Брюсселя в первые две трети XVIII века к меньшей цифре, до около 20–30%, в исправительных домах (correctiehuizen) Гента и Вильворде между 1772 и 1795 годами271.

В действительности их население было гораздо более многочисленным, а прирост в основном связан с заключением в них девиантных личностей и злоумышленников по решению властей. Преобразование этих пространств позволяет увеличить улов девиантного населения, при этом полностью посвятив систему заключения под стражу запросам от частных лиц. Другими словами, в 1770‐х годах процесс «дисциплинаризации» снизу сопровождается процессом «дисциплинаризации» сверху. Новые исправительные дома позволют властям сажать в тюрьму больше осужденных. Эти новые пространства тюремного заключения сочетают в себе традиционные дисциплинарные ограничения свободы и новые формы заточения под стражу.

Распределение заключенных в зависимости от их пола также дает информацию об эволюции практик тюремного заключения. Снижение количества женщин, содержащихся в новых исправительных домах, связано с заметным увеличением числа лиц, осужденных судами, в основном мужчин. Что же касается распределения по возрасту, то разрозненные данные, собранные для различных институций272, выявляют два феномена. Во-первых, в домах дисциплины очень велико присутствие молодежи273. Половина задержанных моложе 20 лет, а треть – от 20 до 30 лет. Там, где, согласно данным, имеет место разделение по полу, заключенные мужчины оказываются моложе (60% из них менее 20 лет), в то время как многим женщинам уже от 20 до 30 лет (40%). В исправительных же учреждениях зато средний возраст заключенных увеличивается, доминирующей категорией становится возраст от 20 до 30 лет, а средний возраст мужчин, как правило, приравнивается к возрасту женщин. Это еще раз указывает на то, что судебные репрессии в основном нацелены на взрослых мужчин (в возрасте от 20 до 39 лет) и вызывают старение населения узников из‐за более длительных сроков заключения, чем в домах tuchthuizen. Следует также отметить, что как в домах дисциплины, так и в исправительных учреждениях большинство заключенных как мужчин, так и женщин происходят из текстильного и сельскохозяйственного секторов, то есть тех, которые доминировали и затем находились в кризисном состоянии274 в двух провинциях Фландрии и Брабанта в XVIII веке.

Официальные причины тюремного заключения сложны. Тем не менее сравнение четырех домов дисциплины и двух исправительных домов позволяет выявить основные формы поведения, на которые направлено заключение под стражу. Случаи Брюгге и Брюсселя подтверждают, таким образом, два классических вывода о гендерном разделении среди девиантных форм поведения, ведущих к лишению свободы275. Первой причиной задержания среди мужчин были кражи, а среди женщин – сексуальные преступления, в качестве следующих причин затем добавятся общественные беспорядки, дезертирство и отказ от работы. Как показал Спиренбург, говоря о городах Республики Соединенных провинций, или северной Германии, несмотря на то что дома дисциплины были учреждены городскими властями, не руководствуясь уголовной логикой (не преследуя цель покарать преступников. – Примеч. пер.), они, однако, функционировали затем как учреждения в распоряжении правосудия для наказания других правонарушений276. Возведение исправительных учреждений в Генте и Вильворде не меняет распределения заключенных по гендерному типу. Нарушения морального порядка (сексуальные девиантности, проституция) участились, так же как и содержание в тюрьме бродяг277. Появляются также заключения в тюрьму политических оппонентов в рамках беспорядков в конце Старого режима (Брабантская революция 1787–1789 годов, Французская революция 1789–1795 годов).

На продолжительность содержания под стражей могут влиять многие факторы. В XVII веке длительность заключения может не уточняться, в частности, для случаев содержания под стражей по просьбе частных лиц, которое может продолжаться до момента полного исправления заключенного, когда его сочтут достаточным. Указанные же сроки едва ли превышают 5 лет. Однако в XVIII веке приговоры уже удлиняются. В дисциплинарных домах Гента и Брюсселя можно найти приговоры сроком до 25 лет или даже пожизненно. Только лишь с указом от 10 октября 1774 года австрийским правительством во время открытия исправительного дома в Генте власти наконец обязали каждую уголовную юрисдикцию уточнять срок предписанного приговором наказания. Становится ясно, что дома дисциплины обычно подразумевают короткие наказания или же тюремное заключение неопределенного срока, в то время как исправительные дома расширяют палитру наказаний, даже если последние длятся в среднем от одного до шести лет. На практике же различные причины могли ускорить освобождение заключенных: хорошее поведение, болезнь, вступление в брак или в армию, прошение о помиловании278. Эти меры, изначально оставленные на усмотрение директоров или городской администрации, все больше контролируются затем центральным правительством посредством практик помилования от лица на уровне власти суверена279.

Наконец, что касается пространственной организации этих мест, наблюдается перемещение институций. Если дома дисциплины были вписаны в самое сердце городских центров, то исправительные дома нуждаются в земельном участке вокруг них или же в больших зданиях и поэтому располагаются в пригородах или даже на городских окраинах. Дом в Генте построен по новаторскому280 плану на юге города, а дом в Вилворде расположен в 15 км от Брюсселя, в бывшем дворце, подаренном правительством. Оба дома расположены недалеко от развитой водной артерии.

2. СМЕНА ПЕРСПЕКТИВЫ: ПРАКТИКА ИНТЕРНИРОВАНИЯ В ГОРОДСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ (СЛУЧАЙ БРЮГГЕ)

Создание специализированных институций тюремного заключения не устраняет тем не менее разнообразия мест и структур индивидуального заточения. Мы показали, что, как и в других регионах281, власти городов в Нидерландах рассматривают запросы об индивидуальном интернировании по просьбе частных лиц или властей. Это касается таких городов, как Антверпен, Брюссель, Гент282. В городе Брюгге 563 запроса, адресованные магистрату с целью заключения под стражу мужчин, женщин и несовершеннолетних в период между 1740 и 1789 годами, еще раз подтверждают значимое место женщин и несовершеннолетних в этих запросах частного происхождения283. Точно так же и новые учреждения XVII или конца XVIII века не препятствовали существованию других мест заключения в соответствии с конкретными нуждами: обычных тюрем, больниц для больных, монастырей братьев Алексиан (или братьев Целлитов) или еще мест заключения для людей, считающихся сумасшедшими284. Независимо от демографических вариаций населения, рост числа заключенных полностью характерен для последней трети XVIII века и также подтверждается десятью ежегодными пополнениями на 10 000 жителей в период с 1740 по 1764 год, вплоть до двадвати одного пополнения в год между 1765 и 1789 годами. В первый период 65% интернированных находились в дисциплинарных учреждениях, 11% – в монастырях, 24% – в госпиталях. А в период с 1765 по 1789 год 60% находились в дисциплинарных учреждениях, 32% – в монастырях и 8% – в больницах285.

Ил. 2. Распределение интернированных в Брюгге по месту содержания под стражей (1740–1789). Источник: Bocher 1988. Р. 182–184

Движение, наблюдаемое в Брюгге, характерно и для города Гента. Между 1700 и 1750 годами среднегодовое количество хранимых актов колебалось от 1,45 до 3,4 запроса. В течение следующих трех десятилетий это среднегодовое значение выросло с 6,9 (1750–1759) до 17,1 (1760–1769), затем 21,8 (1770–1779)286. Каковы бы ни были различия в хранении архивов, во второй половине XVIII века количество случаев заключения по запросам со стороны семей увеличилось, в то время как городская демография осталась на прежнем уровне или даже уменьшилась. Полностью очевидно, что в городских сообществах помещение под стражу заключенных по просьбе частных лиц, под контролем властей, было основной практикой лишения свободы, в то время как уголовные суды, даже в городах, чаще прибегали к изгнанию и наказанию. Конечно, здесь следует сделать уточнение путем включения лиц, осужденных в рамках других юрисдикций, в контекст общей юрисдикционной конкуренции: на местном уровне (городская система юрисдикции Брюгге (l’échevinage)287), на уровне региональных юрисдикций (округ Франк-Брюгге288, провинциальный Совет Фландрии, военная полиция Франдрии) или центральных (военные юрисдикции Нидерландов). Ситуация меняется после 1765 года. Правительство Габсбургов стремится изменить пенитенциарную систему, находящуюся в основном в руках местной элиты. К моменту, когда правительство Вены наконец «вдохнуло» дебаты в среду нидерландской элиты, практики тюремного заключения уже имели долгую историю. Однако же для этих практик характерна институциональная фрагментация, присущая Нидерландам, которая представляет собой множественность пространств тюремного заключения (замки, городские ворота, монастыри, лесничества). Плотность населения, в частности во Фландрии и Брабанте, обуславливает примат городской модели тюремного заключения, разделяемой в отношении к группам населения, воспринимаемым как девиантные (дети-бунтари, сумасшедшие, больные, старики, бродяги, проститутки, пьяницы, личности насильственного характера и воры).

3. НОВОЕ ПЕНИТЕНЦИАРНОЕ ПРОСТРАНСТВО: МОДЕЛЬ ИСПРАВИТЕЛЬНОГО ДОМА (1765–1795)

Инициатором реформирования мест содержания под стражей в Нидерландах становится австрийское правительство. В обращении от 7 августа 1765 года, вдохновившись идеями Чезаре Беккариа, Габсбурги запросили различные провинциальные советы правосудия рассмотреть вопрос об отмене пыток и клеймения заключенных289. Не ссылаясь на автора, текст обращения включает в себя элементы аргументации и терминологию из французской версии трактата «О преступлениях и наказаниях» (Des délits et des peines)290. Эта просьба тем не менее натыкается на отказы земельных советов Мехелена, Фландрии, Брабанта, Люксембурга, Намюра, Турне, Эно и Гельдерланд. Однако австрийское правительство возобновляет свой запрос о рассмотрении дела 24 февраля 1771 года, предварительно озаботившись тем, чтобы попросить у президента Великого совета Мехелена, то есть у высшей инстанции в Нидерландах, Госвина де Фирланта, отчет, написанный под заголовком «Наблюдения о пытках» (Observations sur la torture). Тем временем в 1771 и 1775 годах Жан-Жак Филипп Вилен XIIII, Главный бальи291 города Гента, направляет государству Фландрии два своих «Мемуара о способах исправления преступников и бездельников в их собственных интересах и о том, как сделать их полезными для государства». Эти два мемуара частично объяснят инициативу по возведению первого исправительного дома в Генте (1772–1774)292.

Наперекор продолжающимся недомолвкам со стороны провинциальных властей касательно этих нововведений в области уголовных наказаний, императрица Мария Терезия решает отменить пытки в военных юрисдикциях и оставить принятие всякого решения о применении пыток или смертной казни на усмотрение правительства. Каковы же обстоятельства повседневной жизни судов в Габсбургских Нидерландах? Ряд локальных исследований показывает, что эволюция практики тюремных заключений особенно заметна в области телесных наказаний293. Снижение случаев смертной казни, безусловно, является частью общей и долгосрочной тенденции к уменьшению количества смертных приговоров и полных экзекуций, начиная с XVII века. В Мехелене и Брюсселе количество казней значительно сократилось в XVII и особенно в XVIII веке294. В Брюсселе палачи казнили сорок человек в XVIII веке, в то время как население города увеличивалось295. В Антверпене смертная казнь составляла 18% приговоров в начале и в середине века и лишь 1% в последней четверти века. В городе Генте количество смертных приговоров снизилось до 1,1% в 1775–1784 годах296. В таком маленьком городке, как Турнхаут, было казнено двенадцать человек (почти все бродяги) в период с 1702 по 1748 год, когда была произведена последняя казнь297. Такая же тенденция проявляется в применении телесных наказаний, например публичного выставления заключенного, закованного в колодки, а также на позорном столбе. В Мехелене последнее наказание плетьми датируется 20 октября 1773 года, а последнее клеймо – 1741 годом298. В Антверпене же наказание кнутом, которое применялось в 57% случаев до 1760 года, в конце века лишь изредка упоминается в качетве дополнительного наказания. В Турнхауте последнее клеймо раскаленным железом датируется 1748 годом, а последнее публичное выставление заключенного на позорном столбе – 1752 годом299. Таким образом, все эти показатели ясно подчеркивают все более редкое использование телесных наказаний во второй половине XVIII века, свидетельствуя если не о проникновении идей просветителей, то по крайней мере об эволюции восприимчивости к телесным наказаниям среди местных судей в Нидерландах.

Что касается изгнания из пределов города, то его эволюция в городе Антверпен очень впечатляет: затронув 52% осужденных в период с 1700 по 1764 год, количество изгнанных падает до 15% в период с 1764 по 1775 год, а затем до 5% в период с 1775 по 1784 год. В Генте более 50% приговоров с XVII века по первую четверть XVIII века предписывают изгнание. Этот показатель падает до 24% в 1755–1764 годах, а затем до 8,6% в 1775–1784 годах300. Однако вышестоящие юрисдикции все более сопротивляются этим изменениям. Так, например, Совет Фландрии продолжал изгонять приговоренных из графства вплоть до 1794 года. В целой группе провинций, только встающих на путь объединения, где циркуляция изганников по территории, наполненной различными микроюрисдикциями, порождает небезопасные условия: изгнание в провинциальном масштабе остается единственной приемлемой практикой.

Прибегание к тюремному заключению в качестве судебного наказания возрастает еще до изменения тюремного ландшафта и используется в противовес по отношению к наказаниям в виде изгнания. В Генте количество тюремных заключений, которое не превышает 3,6% приговоров в XVII веке, возрастает до более чем 39% случаев в 1755–1764 годах и достигает 57% приговоров между 1775 и 1784 годами после возведения провинциального дома в Генте301. В Антверпене же тюремное заключение объявляют в 69% судебных решений в период между 1775 и 1794 годами; осужденных обычно направляют в провинциальную исправительную колонию в Вильворде или же в различные коммунальные центры содержания под стражей, Steen или Amigo, или даже в религиозные учреждения, такие как монастыри братьев Целлитов (братья Аллексиане). Движение затрагивает и небольшие города. В Нивелле приговоры к краткосрочным заключениям в местных тюрьмах исчезают после 1780 года, уступая место длительным срокам (на 3,5 или 6 лет) тюремного заключения с отбыванием в новом провинциальном исправительном учреждении в Вилворде302. В Турнхауте судьи выносят первый местный приговор к шести неделям тюремного заключения в 1779 году; далее все пять последних обвинительных приговоров (1784–1788) предусматривают наказание в виде лишения свободы на срок от 2 до 3 лет, отбываемое в провинциальном исправительном учреждении в Вильворде. В Совете Фландрии первые приговоры к тюремному заключению датируются 1764 годом, в то время как начиная с 1773 года все больше распространяется наказание в виде отправки в исправительные дома303. В Совете Намюра их количество увеличивается после 1777 года304.

Как видно из дисциплинарных практик, осуществляемых в городах по отношению к девиантным группам населения, создание крупных провинциальных исправительных домов Фландрии и Брабанта сыграло важную роль в привлечении осужденных из многих средних городских юрисдикций, таких как в Нивелле305. В отличие от XVII века, в эти дома также принимали заключенных из юрисдикций, контролируемых центральным правительством: военных юрисдикций и специализированных юрисдикций, предназначенных для поимки дезертиров и бродяг. Прекращение преследований за религиозные преступления, сокращение количества телесных наказаний и позорящих ритуалов, постепенное снижение количества изгнаний, компенсируемых длительным заключением в исправительных учреждениях, – все эти согласующиеся между собой элементы подтверждают реализацию на практике местных юрисдикций идей реформирования, эмблематичным выражением которых Беккариа стал в Нидерландах. Обратной стороной или минусом этой тенденции является настойчивое упорство провинциальных Советов сохранить традиционное использование наказаний, в то время как большие и малые города осваивают все более современный репрессивный профиль, в значительной степени подпитываемый опытом городских учреждений дисциплины.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Синтез различных исследований о городских институциях, о практиках помещения под стражу или об уголовных юрисдикциях позволяет несколько выйти за пределы архивов Старого режима и, в частности, понять перемещения людей путем изучения пространств изгнания или пространств тюремного заключения в их последовательности306. Эти исследования также проливают свет на отсрочки практик предписываемых наказаний и на сами пределы невозможного дисциплинарного проекта, направленного на тело применительно к «плавающему»307 населению, будь то традиционные телесные наказания или же принудительный труд в местах содержания под стражей. Случай Нидерландов, помещенный в контекст всей своей исторической глубины времен, тем не менее позволяет нам понять эволюцию форм тюремного заключения. Таким образом, практики tuchthuis являются ответом на проект дисциплинаризации через труд. Городской дисциплинарный дом удовлетворяет дисциплинарные запросы, исходящие как снизу (от семей), так и сверху (от властей). Дисциплинарная модель городского типа является ответом на нужды городских сообществ, по которым ударил экономический кризис, связанный с укреплением социальных связей, которым угрожают беспорядки и бедность308. Разнообразие запросов, пространств и периодов продолжительности тюремного заключения проливает свет на процессы дисциплинаризации, пересекающиеся с требованиями населения и элит. В контексте Aufklärung и просветителей учреждение исправительного дома явилось ответом на рост населения 1750‐х годов, а также на сельскохозяйственный и текстильный кризис. Провинциальный дом сочетает в себе традиционные городские дисциплинарные практики с желанием выследить бродяг в деревнях и проституток в городах, а также предложить альтернативу судебным приговорам, наносящим удар по телу смертью, клеймом, кнутом или изгнанием. Унифицированная, милитаризованная и предпринимательская модель исправительного дома обещает стать для либеральных элит привлекательным инструментом, который финансируется Нидерландами и который поддержали Габсбурги из центра, стремящиеся модернизировать администрацию империи. Карта графа Феррари, воплощающая собой пространственную эпоху правительства Габсбургов, предъявляет нам новое учреждение – исправительный дом в Генте. В ракурсе культурной и материальной истории, исходя из оптики концептов дисциплины, исправительных практик и наказания, три модели политического и социального вмешательства ясно вырисовываются в «идеалтипичных» нормативных архитектурах. Любопытно, что идеологическая отсылка к слову «дом» сохраняется на протяжении всех великих преобразований XVI–XIX веков. Дом Tuchthuis в XVI–XVII веках представляет собой городское здание, вдохновленное моделью средневекового монастыря. Концепт «дома» отсылает к корням коммунальной организации в семейной модели городских буржуа. Однако же провинциальный исправительный дом XVIII века, будучи результатом споров традиционных элит Старого режима с повелеваниями модернизирующегося правительства, является частью территориальной экспансии княжеств эпохи модерна. Будучи плодами Французской революции, «дома» задержания и заточения наполеоновской модели (1810) заставляют переосмыслить городское общинное пространство в новом пространственном измерении, а именно в масштабе циркуляций и концентрации масс на национальном уровне: казармы, завод, каторга. Вероятно, стечение ограничений в постройке монументальных сооружений позволяет объяснить, почему именно такой концепт, как «тюрьма», стал лабораторией репрессивных практик в национальных государствах в последующие века. Как бы то ни было, дисциплинарный дом, исправительный дом и центральный дом (maison centrale de détention) в Нидерландах представляют собой места заключения, соответствующие ключевым моментам (1550, 1770, 1810) экономических, политических и культурных преобразований в данных самых густонаселенных регионах Западной Европы. Трансформация пространств тюремного заключения выявляет изменение масштабов в социальной и политической организации. На рубеже XIX века, чтобы лучше управлять «плавающим» населением, национальное государство пришло на смену местному сообществу и региональным элитам. Городской дом сделался национальным домом.

Перевод с французского Екатерины Оде

БИБЛИОГРАФИЯ

Bocher 1988 – Bocher S. Opsluiting op verzoek te Brugge in de 18de eeuw (1740–1789). Gent, 1988 (UGent, mémoire de licence en histoire, inédit).

Bonenfant 1926, 1927 – Bonenfant P. Les origines et le caractère de la réforme de la bienfaisance publique aux Pays-Bas sous le règne de Charles-Quint // Revue belge de philologie et d’histoire. 1926. Vol. 5. Р. 887–904; 1927. Vol. 6. Р. 207–230.

Bonenfant 1934 — Bonenfant P. Le problème du paupérisme en Belgique à la fin de l’Ancien Régime. Bruxelles, 1934.

Bosch 1961 – Bosch J.-W. Beccaria et Voltaire chez Goswin de Fierlant et quelques autres juristes belges et néerlandais // Revue d’histoire du Droit. 1961. Vol. 29. Р. 1–21.

Bretschneider 2008 — Bretschneider F. Gefangene Gesellschaft. Eine Geschichte der Einsperrung in Sachsen im 18. und 19. Jahrhundert. Constance, 2008.

Bruneel 1986 — Bruneel C. Le droit pénal dans les Pays-Bas autrichiens: les hésitations de la pratique (1750–1795) // Etudes sur le 18e siècle. 1986. Vol. 13. Р. 35–66.

Coornhert 1587 – Coornhert D. V. Boeventucht ofte middelen tot mindering der schadelijke ledighgangers. Amsterdam, 1587.

Heullant-Donat et al. 2011 — Heullant-Donat I., Claustre J., Lusset E. (Eds) Enfermements. Le cloître et la prison (VIe–XVIIIe siècle). Paris, 2011.

Heullant-Donat et al. 2015 — Heullant-Donat I., Claustre J., Lusset E., Bretschneider F. (Eds) Enfermements II. Règles et dérèglements en milieu clos (IVe–XIXe siècle). Paris, 2015.

Hubert 1987 — Hubert E. La torture aux Pays-Bas autrichiens pendant le XVIIIe siècle. Bruxelles, 1987.

Ignatieff 1978 — Ignatieff M. A Just Measure of Pain. The Penitentiary in the Industrial Revolution 1750–1850. New York, 1978.

Klewin, Sälter 2010 — Klewin S. R., Sälter H. G. (Eds) Hinter Gittern. Zur Geschichte der Inhaftierung zwischen Besserung und politischem Ausschluss vom 18. Jahrhundert bis zu Gegenwart. Leipzig, 2010.

Lenders 1958 – Lenders P. De eerste poging van J. J. P. Vilain XIIII tot het bouwen van een correctiehuis (1749–1751) // Zuidnederlandse Maatschappij voor Taal- en letterkunde en Geschiedenis. 1958. Vol. 12. S. 297–302.

Lis, Soly 1984 — Lis C., Soly H. Policing the Early Modern Proletariat 1450–1850 // Levine D. (Ed.) Proletarianization and family history. Orlando, 1984. P. 163–217.

Lis, Soly 1990 — Lis C., Soly H. Te gek om los te lopen? Collocatie in de 18de eeuw. Turnhout; Brepols, 1990.

Lis, Soly 1996 — Lis C., Soly H. (Eds) Disordered Lives: Eighteenth-Century Families and their Unruly Relatives. Oxford: Polity Press, 1996.

Lis, Soly 2001 – Lis C., Soly H. (Eds) Tussen dader en slachtoffer. Jongeren en criminaliteit in historisch perspectief. Bruxelles, 2001.

Maes 1947 — Maes L. T. Vijf eeuwen stedelijk strafrecht. Bijdrage tot de rechts- en cultuurgeschiedenis der Nederlanden. Anvers, 1947.

Mahy 1982 — Mahy F. De Brugse tuchthuizen in de 17de en 18de eeuw: een onderzoek naar hun maatschappelijke funktie. 2 v. Gand, 1982 (UGent, mémoire de licence en histoire, inédit).

Parée 2002 — Parée D. Une grande prison sous le régime français: la maison centrale de détention de Vilvorde // Annales de la Société royale d’archéologie de Bruxelles. 2002. Vol. 64. P. 274–278.

Petit 1990 — Petit J. G. Ces peines obscures. La prison pénale en France (1780–1875). Paris, 1990.

Roets 1981 — Roets A. M. De sociale aspecten van de misdadigheid te Gent in de achttiende eeuw. Gand, 1981 (UGent, mémoire de licence en histoire, inédit).

Roets 1982 — Roets A. M. Vrouwen en criminaliteit: Gent in de achttiende eeuw // Tijdschrift voor Geschiedenis. 1982. 95. P. 363–378.

Roets 1987 – Roets A. M. «Rudessen, dieften ende andere crimen». Misdadigheid te Gent in de 17de en de 18de eeuw. Een kwantitatieve en kwalitatieve analyse, 1987 (UGent, thèse de doctorat en histoire, inédite).

Rousseaux 1989 — Rousseaux X. L’ incrimination du vagabondage en Brabant (14e–18e siècles). Langages du droit et réalités de la pratique // Langage et Droit à travers l’histoire. Réalités et fictions. Louvain; Paris, 1989. P. 147–183.

Rousseaux 1997 — Rousseaux X. Doctrines criminelles, pratiques pénales, projets politiques: le cas des possessions habsbourgeoises (1750–1790) // Porret M. (Ed.) Cesare Beccaria (1738–1794) et la culture juridique des Lumières. Actes du colloque européen de Genève, 25–26 novembre 1994. Genève, 1997. Р. 223–252.

Rousseaux et al. 1999 – Rousseaux X., Dupont-Bouchat M. S., Vael C. (Eds) Révolutions et Justice pénale en Europe (1780–1830). Modèles français et traditions nationales. Paris: L’ Harmattan, 1999.

Soly, Lis 1993 – Soly H., Lis C. Opgepakt of uitgestoten: gevangen in het provinciaal correctiehuis te Vilvoorde, 1779–1784 // Soly H., Vermeir R. (Eds) Beleid en bestuur in de Oude Nederlanden, Liber amicorum Prof. Dr. M. Baelde. Gand, 1993. P. 251–269.