Три правила ангела

– Зато грязно, руки-то испачкали. Я сейчас всё принесу, только к дядюшке сбегаю.

– Максик, ты поранился? – всполошилась певичка.

Правда, когда Ленка вернулась с миской воды, бинтами и «Пантенолом»[2], но без всяких снадобий, которым категорически не доверяла, если их, конечно, не Филипповна из Мухлово делала, Степашка уже вовсю снова слёзы с соплями по физиономии размазывала, вид имела жалостливый и несчастный. Ну а Макс пристроился на краешке дивана с видом слегка потерянным.

– Дай-ка я, – хлюпнув носом, велела певичка. – Ты не сумеешь. Надо зелёнкой помазать. Она антисептик.

– Сама справлюсь, – буркнула Ленка, чувствуя себя почти Махруткой, но не совсем, потому как от совета, куда прелестнице стоит в данный конкретный момент засунуть зелёнку, воздержалась.

– Ты, Лёль, лучше расскажи, что у тебя случилось, – напомнил Макс, послушно протягивая Старообрядцевой руки.

– Ой, Макс, этот такой ужас, такой кошмар, ты просто себе не представляешь!.. – завела Степашка, но осеклась, стоило Петрову на неё посмотреть. – Я тебе всё расскажу, когда эта… – И снова повисла серьёзная пауза. – Ну ладно, ладно, если ты просишь…

– Я настаиваю, – процедил сквозь зубы Петров.

– Даже не знаю, с чего начать, – вздохнула певичка, прижав узкие ладошки к пылающим, надо полагать, щекам. – Я совершила страшную ошибку. Ну да, да, я была не права, виновата, но нельзя же за это людей убивать, правда?

– Я пока не в курсе, – признался Макс, – кое за что и можно. Даже нужно.

– Не пугай меня, пожалуйста, мне и так плохо! – по персиковым, правда, слегка раскисшим от промокшего макияжа щекам опять заструились слёзы. Наверняка хрустальные. Или каким им там положено быть? – Да-да, я всё расскажу! Сейчас, – красотка длинно выдохнула. – В общем, у одного человека, о-очень серьёзного человека, были старинные цацки, драгоценности, то есть. А ты не представляешь, как я люблю всё настоящее, раритетное! Просто вот удержаться не могу!

– Ты их украла, – мрачно констатировал Макс.

– Нет, что ты! Как ты мог такое подумать?! – возмутилась Степашка. – Я попросила Масю и она там с какими-то парнями договорилась. И, вообще, их никто не крал. Просто есть один старичок, смешной такой мухоморчик, но ювелир божественный. Он такие вещи делает, от настоящих ни за что не отличить! А за отдельную денежку ещё и сертификат достанет, что, вроде, они настоящие.

– То есть твой божественный старичок лепит подделки? – уточнил Петров.

– Копии, – скромно опустила глаза Степашка. – А что? Так многие делают. Куда деваться-то? Это вон у Зыкиной взаправдашние брюлики, а нам что как выкручиваться? На чёсе только на стекляшки заработаешь!

– Что есть чёс? – совсем уж хмуро спросил Макс.

– Ну, это по-нашему гастроли. Между прочим, к старичку даже серьёзные бизнесмены обращаются, – оживилась певичка. – Ну чего, идиоты они, что ли, настоящие камни благоверным дарить? Лучше у Соломоныча копию заказать и пусть дорогая описается от радости. Зато при разводе ущерба никакого.

– Давай ближе к теме, Лёль, – поморщился Петров, хотя Ленка почти уже закончила ему ладони перевязывать. – Итак, ты спёрла у очень большого человека раритет.

– Да не я, – возмутилась Степашка, – и не спёрла. Просто взяли на время… Ну, попользоваться. Цацки я отнесла их Соломонычу, он мне копию сделал. Понимаешь, по фоткам старикан наотрез работать отказывается, только если они какие-то там профессиональные, а так ему, видите ли, нюансов не видно. Вот я и отнесла. Между прочим, бабок заплатила немеренно! Но всё честь по чести, копии он мне снял. И те парни, которые Маськины, настоящие-то мужику обратно отнесли. Клянусь! Вот чем хочешь поклянусь!

– А ты уверена, что отнесли, а не прикарманили?

– Ну да, да, на сто процентов уверена. Этот человек, который большой и угрожает теперь, очень любит хвастаться цацками, которые ему от бабки достались. Она у него, между прочим, настоящей графиней была, фрейлиной у этой самой… Ну как её? – красавица защёлкала пальцами. – У царицы, короче. Он поэтому сейчас председатель дворянского собрания всей России, не хухры-мухры. Хотя косит, что, типа, за простой народ, за бабок с детками там…

– В общем, украшения он тебе потом показывал?

– Ну не мне, но да, видала. Уже после, понимаешь? То есть их сначала Маськины пацаны взяли, потом Соломонычу отнесли, потом он копии снял, потом обратно положили, а потом показал. То есть я не при чём, ну вообще. А тут он мне звонит и говорит, что цацек тех нет, пропали. И вроде как я их потырила, представляешь? Говорит, что если через неделю не верну, то меня… Что он меня…

Певичка снова бурно разрыдалась.

– Так, – Макс потянулся растереть лицо, но одернул руки, неприязненно глянув на белоснежные бинты. – Вопрос первый, почему он решил, что именно ты их спёрла?

– Да потому что сама дура, – самокритично прохлюпала Степашка. – Похвастаться очень хотелось перед девками. Вот я их на концерт и нацепила. А его по телику показали и он увидал.

– Ты их не только на концерт надевала, верно?

– Ну да, много куда. Врала, что это мне дед подарил. А какой там дед? Мой и шоколадки не даст, сидит в своём Козельске да брагу лопает. Даже самогон не гонит, терпежу не хватает. А, может, и помер уж давно. Но я никому не говорила, что цацки настоящие, честное слова. Только правду! Ну да, подделка, но дорогая.

– Ты вообще честная девушка, – похвалил её Макс. – Речь идёт о парюре с жёлтыми бриллиантами?

– А?

– Ну о перстне, серьгах и чего там ещё?

– Двух заколках, – шёпотом просуфлировала Ленка.

– А ты откуда знаешь? – вскинулась певичка.

– Я догадливый, – признался скромный Петров. – Вопрос третий, кто этот очень большой и страшный человек?

– Нет, Макс, этого я сказать никак не могу и не проси, вот хоть пытай, – затрясла локонами красотка. – Тогда он меня совсем точно убьёт!

– За что? Или он подпольный олигарх и хранит инкогнито, прикидываясь сантехником?

– Нет, конечно, но всё равно не скажу. Я не могу, правда, – Степашка молитвенно сложила ладошки.

– Тогда я не понимаю, о чём ты просишь.

– Я… Я не зна-аю! – красотка опять разрыдалась, с маху уткнувшись физиономией в плечо Петрова. Он пошатнулся, но устоял, вернее, усидел, даже приобнял её. – Всё-о так ужасно! Мне даже пойти некуда.

Ну, ясно! «Тётенька, дайте попить, а то так есть хочется, что переночевать негде!» Вернее, в данном случае, дяденька. И, главное, Ленка нисколько не сомневалась, что девица врёт, как сивый мерин, причём во всём. Даже полной дурой она только прикидывалась, Старообрядцевой это было совершенно ясно, а вот Максу, наверное, нет. Вопрос, зачем ей это? Так возжаждала петровского тела?

Наивный и ничего не понимающий, как и большинство мужиков Макс, не переставая обнимать хлюпающую компостной ямой красотку, потянулся к зазвонившему телефону, чертыхнулся под нос и показал Ленке глазами на карман, мол, достань. Старообрядцева, очень довольная женским превосходством и собственной догадливостью, не только выудила пластиковое тельце, но и кнопочку нажала, и к уху работодателя аппаратик приложила, попутно заметив, что звонит ему Махрутка, на экранчике так и было написано.

– Да, – гаркнул Макс в трубку и замолчал, дальше только слушал. А потом вскочил с дивана, едва не сшибив Степашку на пол, но, кажется, даже этого не заметил. – Пошли, – приказал Ленке. – У матери «скорая», в больницу забирают.

[1] Голландия и Нидерланды по сути одна и та же страна. Голландия – исторический регион на северо-западе Нидерландов.

[2] «Пантенол» – стимулятор регенерации тканей, относится к витаминам группы B.

Глава 7

Врач Ленке понравился. Он оказался молодым, но очень старался выглядеть постарше, посолиднее, правда, получалось у него плохо – ни очки не помогали, ни козлиная бородка на три волосины. Зато глаза понимающие, да и пожалеть его хотелось, слишком уж уставший, задёрганный и явно активно не любящий весь мир, но медсёстры о нём говорили с предыханием, эдак многозначительно закатывая глаза: «Хороший ли он доктор? Ну что вы, де-евушка!». В общем, сразу становилось понятно: хороший.

– Вы кем Петровой-то приходитесь? – спросил врач, на Ленку не глядевший, роящийся в поисках чего-то неведомого в груде папок, сваленных на столе. – Внучкой? Значит, этот нервный товарищ ваш папаша?

– Нет, они мне не… – Начала было Старообрядцева, но её ответы доктора, кажется, не интересовали совершенно.

– Вот ей богу, будь моя воля, я бы родственников даже на порог больницы не пускал, не то что в реанимацию. Но как же, новые порядки, заграничные! Всем всё можно! Только посторонним ничего сообщать нельзя. А я б лучше с соседкой какой-нибудь пообщался, у соседей обычно нервы крепче. Так что вы говорили?

Врач, наконец, вылез из-за папок с кружкой, щедро украшенной давным-давно засохшими потёками кофе. Через край наливал, что ли?

– Ничего, – бодро отрапортовала Ленка. – Я внучка.

– А раз внучка, так скажите своему папаше, что если он будет так нервничать, то на соседней койке с маменькой окажется, – доктор зачем-то дунул в чашку.

Папаша – надо понимать, Макс – вовсе даже не нервничал. Он просто хотел кого-нибудь убить. Желательно особо изуверским способом, но, к сожалению, уголовный кодекс не приветствовал такие методы снятия стресса. Поэтому Петров ограничился тем, что подержал вот этого, очкастого, за грудки, пообещал ему всех и всяческих благ «в случае, если…», посоветовал сочувствующей сестричке засунуть валерьянку… Ну, далеко, в общем. Зачем-то одарил обалдевшую от привалившего счастья санитарку пятью тысячами и комком купюр с иероглифами, а больше ничего и не сделал, только расхаживал по коридору из конца в конец и смотрел на всех зверем. А нет, ещё сообщил охраннику, попросившему «покинуть помещение», что выбитые зубы сломанными руками собирать очень неудобно. Охранник, раскормленный до состояния хряка парень, видимо в этом кое-что понимал, потому что с просьбами больше не приставал.

Разве это можно назвать «нервничал»?

– Так что вам надо-то, девушка? – напомнил о своём присутствии доктор. – Я уже сказал, прогнозов мы не даём, не метеобюро. Состояние Петровой стабильно тяжёлое. Стабильно – это хорошо, тяжелое – не очень. Приходите завтра, авось за ночь не помрёт. Мы постараемся не дать, да она вроде как и сама передумала. Всё? А если всё, то давайте прощаться, устал я, как сволочь, а мне ещё ночь дежурить.

– Нет, я ещё спросить хотела… – проблеяла Ленка, слегка привяв от такой докторской любезности.

– Ну, спрашивайте, – врач сложил руки на столе, с тоской глядя на чайник, который находился в другом углу кабинета или как тут это называется? Ординаторской?

Как бы это не называлось, а вставать и тащиться даже три шага мужику совершенно точно не хотелось.

– Скажите, а с Элизой… То есть с бабушкой это случилось, потому что она понервничала? – Ленка, улыбаясь и, вообще, стараясь выглядеть помилее, налила в чайник воды и нажала кнопочку.

– Кофе там, на полочке, – тут же повеселел врач. – И сахар, вроде оставался ещё, а нет, так и чёрт с ним. Себе-то тоже сделайте, чай всю ночь в коридоре дежурить собрались, а в палату я вас всё равно не пущу, даже если этот нервный притащит разрешение от самого главного. А он притащит, зуб даю.

– Так что на счёт бабушки?

– А чего вы от меня услышать хотите? – доктор благодарно кивнул, бережно, как драгоценность, принимая горячую кружку. – Если б я знал, отчего да почему такое случается, то «нобилевку» бы получил. Голова, как известно, дело тёмное, исследованию не подлежащее. Да и вся сердечнососудистая система тоже. – Врач с удовольствием облизал ложку и даже глаза прижмурил. – Но я вам так скажу, от нервов-то давление вверх обычно скачет, а не падает ниже плинтуса.

– Так у Элизы Анатольевны оно всегда низкое.

– И что? Думаете, у гипотоников повышенного давления в принципе не бывает? Глубоко заблуждаетесь! – Доктор погрозил Ленке ложкой. – Бегала, бегала при своих ста[1], потом бах! А может и не бах, а при своих и осталась, но инсульт. Ишемический, между прочим. Но это не наш случай.

– А если, допустим, она пила лекарство? – Ленка назвала препарат, упаковку от которого в мусорном ведре нашла.

– Зачем она его принимала? – до глубины души поразился врач.

– Ну-у, перепутала.

– Хорошо же она перепутала! Ваша бабушка случайно уксус вместо водички на ночь не глотает? Суп не сластит? Или… – доктор поставил кружку, серьёзно глянув на Старообрядцеву, – вы не смеётесь? Петрова на самом деле такими препаратами закусывала?

– Я не знаю, – мрачно буркнула Ленка.

– Да вы что, девушка? Это же не шуточки! Если у бабули деменция, то лекарства надо…

– А это что такое?

– Ну слабоумие, маразм по-простому. С такими больными надо как…

– Нет у неё никакой… Ничего такого нет. Просто… Ну, могло так случится, что она случайно выпила.

– Ага, – догадался врач. – Агата Кристи на проводе. Кто травил богатую, но жутко противную вдову? Вы понимаете, что в таком случае я обязан в полицию заявить? Ну что вы на меня так смотрите? Как папаша начнёте за грудки хватать и обещать насыщенную жизнь? Хорошо, хорошо, – врач заглянул в кружку, будто рассчитывая там ответ найти. – Теоретически всё, конечно, зависит от дозы и длительности приёма… Да нет, туфта получается. Если б она действительно такие таблеточки принимала, то давно бы с ангелами общалась. А мы имеем надежду на долгую и счастливую жизнь. В общем, вряд ли. Но это я вам в частном порядке сообщаю. Во время, так сказать, дружеской болтовни. В суд мои слова нести не рекомендую.

– А проверить вы можете?

– Как? – заинтересовался доктор.

– Анализы какие-нибудь сделайте.

– На предмет чего? – Врач сцепил пальцы замком, навалился грудью на стол. – Девушка, тут у нас не криминалистическая лаборатория и не сериал «Приёмный покой», тут ре-а-ни-ма-ци-я. Померла бы ваша бабушка, там бы ей, – доктор мотнул головой куда-то в сторону пола, – может, и сделали б токсикологию. Но не факт. Не факт, что сделали бы, и не факт, что нашли, даже если было что искать. А наше дело лечить согласно имеющимся симптомам. Даже больше вам скажу, в данный конкретный момент и не лечить, а не дать отправиться всё к тем же ангелам. Это ясно?

– Куда уж яснее, – проворчала под нос Ленка.

– И не прошеный совет напоследок, – доктор снял очки, двумя пальцами потёр переносицу. – Не выдумывайте лишнего. Понимаю, признавать это очень не хочется, но человек не вечен. И у бетона есть свой предел износа, а ваша бабушка женщина уже, прямо скажем, не молодая. Я понятно объясняю?

– Вполне, – Ленка встала, пошла к двери, но спохватилась, обернулась, поддала в голос сердечности: – Спасибо вам, доктор.

И впрямь, он же не виноват ни в чём, делает, что может. Зря Макс на него накинулся.

***

Больница была новой, из таких, которые в том самом «Приёмном покое» показывают. Например, вместо двери в палату, где Элиза Анатольевна лежала, имелся аквариум, целая стеклянная стена, за ней стол, то есть медсестринский пост, а уж следом и палата, тоже стеклом отгорожена, из коридора даже краешек кровати видно, какие-то агрегаты и трубки. А как в этот аквариум попадают, непонятно. В общем, чудеса медицины воочию.

Но, несмотря на все чудеса, ночью тут было жутковато. Длинный коридор едва освещён, лампы только возле других постов горели, а до них ещё дойди! Тишина совершенно… Такие сравнение, да в эдаких местах лучше и не вспоминать, тишина, в общем, совсем ничего не слышно, вот ни скрипа, ни шороха. Пахнет тревожно. Да ещё сестра, которая в аквариуме сидела и, кажется, тайком книжку читала, на них то и дело поглядывала недовольно. Ясно, как день: была б её воля, и Макс с Ленкой вылетели отсюда пулей. Но, к счастью, воля тут всё ж не её царила, потому они и сидели на неуютном, слишком маленьком для двоих диванчике, почти прижавшись друг к другу.

Петров зевнул, не разжимая челюстей, и виновато покосился на Ленку.

– Вы бы поспали, в самом деле, – посоветовала Старообрядцева. – А то бы и домой ехали. Не волнуйтесь, я подежурю и если что, сразу позвоню. У вас и руки, наверное, болят.

– Ничего, – буркнул Макс, глянув на свои забинтованные ладони, словно на чужие. – Просто смена часовых поясов, пройдёт. А вот ты бы ехала. Такси вызвать?

– Я сейчас откажусь и предложу вам такси вызвать, – развеселилась Лена. – Вы, конечно, тоже откажетесь и скажете, мол, мне домой пора. А я в ответ… Короче, так и скоротаем до утра.

– Способ не хуже всех остальных, – хмыкнул Макс. – Ну тогда расскажи что-нибудь.

– Да я не знаю о чём, – пожала плечами Старообрядцева, – не про магазин же. Лучше вы. Вот вы говорили, что иногда бумажки важнее всего, а почему?

– Потому что я так думаю?

– Да нет, я не о том. Почему вы так думаете, это же не правильно.

– Не правильно ей, – усмехнулся Петров, наклонился вперёд, опершись локтями о колени. – Хорошее дело, шаблонное мышление. «Жизнь дороже всего», «любовь не купишь», «сами придут, сами всё дадут».

– Ну а разве не так?

– Хочешь поговорить об этике с моралью? – Макс глянул на неё через плечо. – Хотя, почему нет? Ну ладно, слушай. Дело было в девяносто восьмом году. Помнишь, что тогда случилось?

– Помню, дефолт, – неохотно ответила Ленка, менторского тона не оценившая.

– Не можешь ты этого помнить, – усмехнулся Петров, – в то время ты ещё на горшке сидела. Но время весёлое было, да. Мой отец как раз на комбинат вернулся. Ну как вернулся? Приватизировал эту богадельню, Юлик помог. Он уже тогда рьяным демократом и депутатом заделался, какой-то там пост имел. Ну приватизировал и приватизировал, кое-что продал, конечно, часть помещений в аренду сдал, оборудование купил. Но заказов всё равно было с гулькин хрен. Никому пластические массы тогда никуда не упёрлись, всё из Турции да из благословенного Китая гоняли.

– А сейчас, можно подумать, по-другому.