Помоги проекту - поделись книгой:
Волен. Реши чужие судьбы… иначе они решат твою.
– Во! – вернулся друг с канистрой бензина. – Пыхнем?
– Пыхнем… И накуримся. И обдолбаемся. Лишь бы умереть скорее и без этой мерзости.
Два мальчика, стоит напомнить – по десять (!!) лет. Почему же всем, родителям и обществу, так плевать на них?
Один умрет в мучениях. Один станет актером багровых сцен, убийцей в мании преследования… Кто поможет? Спасет? Этот мир, мой милый Апокрис, готов умереть.
Окружение вспыхнуло красками, а легкие наполнились ядом. Вот-вот они лопнут, точечно избитые ударами бензола. Где-то в канистре вращается комнатка, преходящая клетками о красных и черных цветах. Зарождается страшный образ трех линий, расчерченных косой полоской. Он выходит из канистры, поднимается в черноту небосвода…
– Большая с завихрениями! – распростер руки Апокрис. – Она так… дышит, колышется и трогает кожу ресничками!
– Конфетки! – упав на лавку, друг начал бить конечностями воздух. – Весь мир из красивых конфеток! Такие… ну, типа… кубики! И всё из них строится, потихонечку!
– А прикинь полицаи?
– А прикинь конфетки?..
Огромный монстр ревет со стороны поселка. Воздух дрожит, его видно. Пятна из чистого света надвинулись над двумя малолетками, стремятся к ним и стараются убить своим визгом: без шума, вместе с тем, взрывая уши и внутренности!
От гальки на дороге отсоединилась аморфная жижа, куполом взросла над обителью старой остановки. Незрима, но легко различима! Движется к покинутым детям, на которых плевать всем и каждому.
– Прикинь? Добрый гриб! – навстречу выбежал друг.
Повозка с лошадьми не успела затормозить, тело единственного понимающего было разбито копытами. Ребра вырвались из грудины, красная лужа растеклась по убитой дороге. Друг улыбается, тянет руки куда-то вверх…
– Прикинь, – задыхаясь собственной кровью, хрипел мальчик. – Он добрый такой… Не как мой папенька. Тот… Бил. Матушка терпела. А добрый гриб такой…
И ответить нечего. Цивилизованный век, всем грамота положена и умение как читать, так ведь и писать. Но вот Он… Убит, счастлив, окончил детские тягости от ударов подков и стука гужевой повозки. Смешно даже. Разве нет? Вы так черствы, мрачны и злы, что не посмеетесь над маленьким шутом? Клоуном, что отправляет последнюю шутку в пустоту холодного воздуха?..
Апокрис затащил труп на лавочку. Закурил папиросу, выдохнул клубы злосчастной судьбы… Друга избивали, называли никчемным, тупым поколением. Стыдились. Говорил папочка –
Говорил отцу дед –
Друг скачет по дороге воображаемым обличьем. Сражается с драконами, злыми персонажами, с владыкой тьмы и ночи… Замерзший, объятый холодом и безразличием, он прыгает по гальке. Апокрис смотрит на последний танец, вдыхает пары бензоата натрия и затягивается искрящимися порошками из самокрутки. Завтра…
Завтра матушка друга, последней живой души, заплачет. Ещё через три дня – похороны. Недоумевать будут родственники, мерзкий жиробас-отец, от чего мальчишка умер? Нормальный же был! Ну не мог он накурить себя и Апокриса, надышаться парами и прыгнуть под копыта!
Апокрис во всем виноват. Кто же ещё? Один лишь он, зло и скверна рода разумного.
Мертвец останется на лавочке бетонной остановки. Спустя день, может, недельку – начнут искать. Есть ли смысл в этом? Мысль умерла. Осталась эхом в трепещущем воздухе. И никого рядом, только Апокрис – сама жестокость.
…возвращение домой. Отец трезвый и это хуже всего! По пьяни он поорет, отключится. Может, бывает такое, стукнет кулаком по темечку. А потом поговорит, что-то интересное о жизни расскажет. Пусть, самое тупое и банальное! Простое и бессмысленное! Но поговорит.
– Ну и где тебя носило? – вышел папенька.
– У меня друг умер…
– Когда уже ты наконец сдохнешь?! – нервно откликнулась матушка.
Маленький братик, не осознанно, смотрел в сторону Апокриса. Вот, та единственная душа… Дух, любящий и требующий!
Апокрис подошел, взял младенца. Нежно качает на руках, молит мертвых Богов о прощении и о том, что бы малютка не видел всего этого. Да, месячному не узреть всего ужаса. Насилия, жестокости… Он увидит заботу, и старший брат заставит несчастное поколение окружить кроху ею! Больше нет никого и ничего, к чему Апокрис испытывал бы любовь.
Акт III – За гранью Страстей
Он не помнил, как оказался перед зеркалом. Во лбу отражения ещё дымится дырка от шариковой пули. Руки сами сращивают переломы, обрастают когтями и принимают инфернальные черты. Не сам умер? Кто-то убил?
Да, вон трупы. Полицаи… Разодраны в клочья, словно собаки терзали. Пришли интересоваться, куда подевался хозяин театра? Начальник смены? Пара коллекторов и кучка грабителей?
В руках и в сердце проснулась какая-то сила. Ею не должны владеть живые… Словно режиссер наделил для этюда всему городу. Бесовская, пугающая самого обладателя. В груди, кажется, поселились дикие волки – голодные, бешеные, страдающие любой болезнью, которую можно представить. И их нужно выпустить! Вернуть тем, кто завел хищников в душу!
Помимо слуг закона, валяется несколько тел в черных костюмах, с цепями и самодельными дубинками. Им как головы откусили, так ещё на месте сердца зияет рваная дыра.
В сторону детской кроватки смотреть было страшно. Апокрис знал, что ребенок там не дышит. Его отняли, малышка тихо умерла…
Кукла невесты больше не смущала. Она вела за собой, к выходу из дома. Где желание вернуть все долги переплеталось с чистотой небесной черноты и безмятежностью облаков… Больше ничего не осталось.
Сквозь механические движения фарфоровых губ Богиня молвила, манила.
Не смыл грим, оставил слезливую тушь на щеках; как и рог из зеленых лохм о кровянистой челке.
– Приветствую, милый зритель! – с ноги он вышиб дверь, заставив очередного бугая покатиться с крыльца. – Вернуть же долг пора мне, не находишь? Пришел ли ноги мне ломать и дочку зверски линчевать?
– Ты… Апокрис?
– Апокрис Пьер! – шут ударил тростью по виску, вдоль улицы покатилась голова ростовщической приблуды. – Тварь в лазури предрассветной… Крылья ночи пожирая, нрав себе я оглашаю!
Второй и третий коллектор пришли в недоумение. Но Пьер лишь хмыкнул, театрально задрав нос.
– И всё? – вмиг оказался он рядом с одним из линчевателей. – Твой страх… По щекам в поту стекает, о вкусах намекает! Н-да… Сошел ли я с ума иль ринулся во грех печи, где кости догорают?
Из-под зеленого пиджака вырвалась аморфная субстанция с десятком глаз. Сформировалась клыкастой пастью, тут же поглотила руки и ноги гостя.
– Ха! Ха-ха… Наконец-то актер вышел из-за кулис! А ты? Неужели так страшно взглянуть в лик сумасшествия утрат? Ты… – Апокрис вырвал руку последнему, затем просунул ладонь под ребра. – Тщедушная трусость, породившая меня! Я пришел… Карма? Грех? Ахах, Бог ли?! Я, сука, заберу тупое сознание алчущей наживы! Ну же… Отрасти парочку рук. Убей меня!
Вырвались когти и пасти с накрахмаленной рубашки, принялись пожирать остатки несчастных. Окна соседних домов зажмурились испуганными глазами, не желающие принять внутрь концентрат всей социальной злобы. Но Апокрис готов…
Он шагнул со ступеней, поигрывая тростью. Безумец стал нечистью при жизни, отразив сам порядок вещей в мире.
Кукла вела его. Прохожие метались по улице, некоторые становились пищей зародившемуся исступлению. Впереди месть, единственно праведный закон – око за око! Но много ли должен Пьер банкам, родственникам, обществу и государству?
Пора вернуть всё! Отдать, накормить жиреющих господ по самую глотку!
Дом ростовщика. Пьер снес двери, голодным волком помчал за испуганной добычей. Кредитор, хныча в углу детской спальни, молит о милости.
– Ты же…
– Должен? Я пришел, мой дражайший господин! – Апокрис опустился на все конечности, острым языком прошелся по следу ужаса. – Верну, резчик купонов… Всё верну и с процентами!
Из кроватки раздался плачь ребенка, заставив всё потустороннее тело беса покрыться рябью и фрактальным искажением.
– Заткнись! – вонзил он коготь в младенческое сердце. – Не могу слышать его… Плачь беззащитного, лишенного любви ребенка… Видишь, что я вернул?! Труп младенца, любимой доченьки… Сука, как тебе? Слезы… Я не убью тебя. Мы же не рассчитались, правильно? Позволь насладиться запахом пота, адреналина… Ах ты тупая сука!..
– Что ты… Что ты за бес?!
Кредитор видел пред собой не заемщика, за чей процент паразитировал долгие годы. Он видел настоящий ужас, пенящийся в слюне и слезах безумия. Апокрис плакал, смеялся, разил когтями дорогие обои и бился кровянистыми отростками о незримые стены реальности. Длинный, увенчанный иглой, язык коснулся сонной артерии ростовщика. Хладный металл собрал соль выделений с шеи, поднялся к мочке уха…
– Трепещешь, как сученька на выданье… Такой обеспеченный, сильный мужчина! Ха-ха! Какой же ты жалкий в своих бахромах, богатством одаренный!
– Апокрис, хватит… Во что ты превратился?!
– Да… Во что Я, лохматый и бездарный сынишка, превратился?! Пора навестить отца. Живи, ростовщик. Вот только… Я кое-кого оставлю.
Апокрис подошел к зеркалу, оно в миг почернело.
В уборщике не осталось от мыслящего разума, но жажда мести и ответа – она правит, ведет за собой, пьянит и дурманит сломленную душу.
Ростовщик вжался в стену. К нему подошла фарфоровая кукла в свадебном платье, с её механического предплечья вырвалась тройка серпов и лезвиями сверкнула в безмолвии лунного света…
…отец выходил со двора, шатается в похмельном угаре. Стоит навестить! Пьер вылез из отражения в оконных стеклах, бесформенной дымкой проплыл за подворотню и оттуда вышел навстречу.
– Привет, папенька! – преградил дорогу Апокрис. – Как твои дела? У меня вот… хорошо всё. Волосы расчесаны, покрашены, костюм дорогой и статный! Вижу, ты всё бухаешь?
– Ты не оборзел?
– Сука, оборзел! В край, гнида запойная, оборзел! – из пальцев Пьера вырвались стальные прутья, вошли в отцовское плечо и подвесили над землей. – Папенька… я и не хотел уже поговорить! Лишь бы ты перестал гнобить меня… Какой я идиот, бездарь, ленивая оскотинившаяся дегрода!
– Сын…
– Уже сын, да? Ах, как же долго я ждал этих слов! Что ещё скажешь?
– Когда же ты… сдохнешь…
Плоть обагрила мощеную кладку, все окрестные дома покрылись слоем крови. Он умер… Наконец-то! Заткнул свою пьяную пасть! Но кто ещё?..
Может, сперва заглянуть к одному сыкуну? Взрослому, работящему дядьке, что не прочь за спиной бросить ряд оскорблений и пустозвонить расправой. Да, отчего бы и его не разорвать?
Так или иначе, в крови захлебнется весь город.
…гуляет, с коляской во дворе. Смешно… Хотя, не логично ли? Кому, как не тщедушной, слабой и безмозглой твари бросаться угрозами через знакомых и родственников?
Теперь нечистый избрал иное отражение: преломился лучами призрачного мерцания над осколками разбитой бутылки и так оказался рядом с очередным ужином.
– Ну, привет? – подошел Апокрис, глянул в коляску. – Какие милые… Говорят, дети должны расти здоровыми и… м-м-м, вкусными?
– Апокрис? Ты… Как себя чувствуешь?
Пьер взялся за ногу одного из младенцев и разбил его голову об ограду тротуара.
Мужчина ничего не мог сделать. В приступе рвоты он опустился на колени, никак не осознавая происходящего.
– Страшно? – бес положил ладонь на щеку мученика. – А угрожать, неизвестно кому, мразь драная, было не страшно?! А-а-а, да… Мужчина должен то, мужчина должен это! Конечно же, маленький мальчик. Конечно же!
Большие пальцы легли на глаза, медленно провалились в яблоки. От ужаса жертва не могла кричать, звать на помощь… Да и кто поможет? Сегодня весь город исчезнет. Пока лишь забава, отрада раздавленной душе и истерзанному сердцу.
– Скажи, сволочь! Давай… Скажи, кто я?
Безропотный скот хранил молчание, невозможно и слова молвить. Апокрис не удовлетворит всё накипевшее, пока не услышит угрозы лично – в лицо.
– Вечно вы такие… старшее поколение. Выпендриться? Пустяком пустить обидное слово? Пообещать, где-то там на краю города, морду набить? Что же ты молчишь, заплаканная девочка?..
Не выдержав немоты, Пьер вонзил пальцы в брюшную полость мужчины. Вырвал кишечник, обмотал вокруг шеи.
– Подвесить бы, а? Что б раскачивался и смеялся! Это же так легко? Поржать, облить своей дристней того, кого вряд ли когда-нибудь встретишь! Ну-с, милостивый? А сам-то кем будешь? Трудно приметить скот, тщательно отобранный на убой.
Визг со стороны подъезда. Моментально Апокрис обратил внимание, исторг из пасти длинный язык. Шпилем он влетел в глотку женщины, по скрытому миру добрался до внутренних половых органов и вырвал…
– Дрянь! Шалава! – пытается сумасшедший отплеваться, оставив разодранную матку у дверей. – Чего там только нет, а? И не твоего ведь…
Когти вошли в солнечное сплетение, вылетела печень. Затем ниже, пока на земле не стал лежать полный набор: почки, сердце, желудок, кишки, вчерашний завтрак и немного водки…
– Ладно, чертики с тобой! – расстегнув брюки, Апокрис оставил последний подарок, излившийся золотым потоком. – Толку от тебя нет… Пойду остальных “родственничков” навещу!
Снова марионетка в платье промелькнула за углами домов. Один только шаг в её сторону заставляет трепетать, но ей нельзя отказывать. Она ведет, размывая границы тщеславной бытности. Весь город, рухнувший парадом долженствования и требований, обязательств, обращается закутком предсмертной пелены.
Он двинулся следом, без памяти уходя за все возможные грани. Мимо проносились экипажи, в панике разбегались женщины и дети… Всё это было поглощено кровянистой субстанцией, вырвавшейся из-под пиджака нечисти. Вина бессмысленности, рабского угнетения, положившего жизни многих во славу чужого кошелька.
Вот, несется по улице фуникулер. Коптит над рельсой, богач в цилиндре тщетно пытается вывезти свою семью из умирающего городка.
– А подожди! – лапой, с коей уже слезла кожа и гипертрофированные мышцы порвали рукав, Апокрис схватил толстосума. – Я ведь… тебе тоже должен?
Накрахмаленный сюртук затрясся, лопнули пуговицы от избытка воздуха в груди. Уже готовый, но не принявший участи, покойник отрицательно качает головой. В судорогах, боязливости.
– Как же? Я из рабочих, так? Значит, должен работать. Всё правильно? Значит, должен обогащать и кормить твоих спиногрызов, красавицу твою. Всё правильно?
Толстосум зажмурился, лишь бы не видеть собственной смерти. Пьер раскрыл пасть, разом откусил голову уважаемого джентльмена.
Поделиться книгой: