Однажды в Зубарихе

Талька уже не менее полутора часов пролежала не шелохнувшись под крышей сараюшки, но не ощущала ни устали, ни затекания членов…

11

– Нет Миш, а я бы ни за что не вернулась. Жить здесь до самой старости? Нет, сыну своему я такой жизни не желаю,– слышался от шалаша Лизин голос.

– Да я ведь тоже раньше-то так думал. Ты учти, где я был, и где ты сейчас живёшь. Сибирь это тебе не Москва,– отвечал Михаил.

– Ох, не знаю, а мне кажется, хуже нашей Зубарихи места в свете нету, скучищща. Летом-то ещё куда ни шло, а в осень, зиму, весной – не проехать, ни пройти, только на тракторе. Что тута делать-то, ты же молодой ещё?

– Что надо то и буду делать. Весёлого мало, конечно. Но ты ведь не знаешь, чего я тама нахлебался, да насмотрелся.

– Почему не знаю, ты ж говорил, я помню.

– То я тебе не всё говорил. Про то, если всю правду сказать и в органы загреметь можно.

– Да ну, чай не прежние времена, поди не посадят, ты уж не пугай,– Лиза смешливо смотрела снизу вверх – её голова по-прежнему покоилась на груди Михаила.

– Да чёрт их разберёт, эти времена… у нас тама таскали, если кто лишку болтал… Тогда-то, помнишь, когда ещё в школу ходили, все мы только и думали, как бы с деревни поскорее сбежать. И я, в армию всё торопился, мир поглядеть, да поездить, прям терпежу не было. Уж думал, коли вырвусь, так назад ни за что не ворочусь. Ты ж помнишь, рази ж тогда здеся так работали как сейчас, вона, с утра нажираются и трава им не расти,– голос Михаила звучал раздражённо.

– Да это сейчас везде так, и у нас в Москве пьют на работе, а уж опаздывают чуть не через одного. Старикам обидно, что в их времена за то сажали, а сейчас нет. И тут тоже… Только тут, я считаю, и работать не за что, это ж почитай за дарма. Разве в Сибири столько ты получал? Нет Миш, бежать тебе снова надо отсель, пока не старый.

– Так-то оно, может, и так, только бежать мне Лиза некуда. В Сибирь не хочу больше, на Целину… бывал я там на хлебоуборке, в армии когда служил. Там тоже не сахар. Ну, а в Москве, как у тебя брата и сестёр у меня нету.

– Зачем ты вообще вернулся-то, хоть бы в каком городе зацепился, а сейчас так же вот как все к матери в отпуска отдыхать приезжал. Ну, разве плохо?

– Эх Лиза, Лиза… Зацепился… Ты знаешь, что такое Сибирь, как там живут?

– Не была, конечно, но фильм вот смотрела документальный "Русское чудо", там и про Сибирь показывали. Города большие, плотины красивые, купаются, загорают…

– Ну, ты даёшь, плотины красивые… ха-ха… загорают… Того бы кто этот фильм делал за ноги да об угол… Купаются, говоришь, да в Ангаре вода и летом ледяная, а лето там… Вот говорят наше лето плохое, а там ещё хужее, ещё холоднее, хоть и дождей куда меньше. А зимой… вспоминаю про те зимы и дрожь пробирает. Мороз, по пятьдесят градусов бывало, барак наскрозь промерзал, все стены и потолок снутри в изморози. Сколь раз там мне наша изба и печь снились. У нас то тута, рази больше тридцати градусов бывает? Редкий день, а то и за всю зиму ни разу. А ветра, знаешь какие там ветра?

– Ветра и тут бывают.

– Да что ты, когда там такие ветра, така вьюга как наша, так то там тихой погодой считается. А снегу, понимаешь, снегу там иной раз совсем зимой не бывает, один мороз страшенный.

– Как это не бывает?– изумлённо спросила Лиза.

– А вот так, стоит мороз за сорок градусов, а снегу нету почтишто… Ужас, стоят сосны, корневища в песке и даже не припорошены. Можешь в такое поверить?

– Зима без снега и чтобы такой мороз? Нет, не верится даже,– удивилась Лиза. Она уже отпрянула от Михаила и недоверчиво внимала рассказу.

– Во, я бы тоже не поверил, кабы сам не видел.

– А как же озимые там… раз снегу-то нет?

– Да какие там могут быть озимые, да и не сеют почтишто, земля совсем никудышна, да и ровной немного, сопки кругом. Со снегом-то правда тако не каждый год, иной раз и столь навалит, выше барака. Понимаешь, там меры нет ни в чём, от погоды не знаешь чего ждать. Как вот у нас тута, что один год, что другой, ну чуток пожарче, похолоднее, побольше дождей, поменьше, но год на год похожие, зима так зима, лето так лето, а там и летом может снег пойти, да мороз вдарить. Хлеб там совсем плохо родиться и трава плохая и лён не сеют, ну что ни возьми всё хужее нашего, ни огурцов, ни свёклы, ни крыжовника, ни тебе яблок, ничего там не растёт, всё завозное, всё дорого. Земля только сверху на полметра, а дальше мёрзлая, никогда не оттаивает – вечная мерзлота, и вода по весне с того плохо уходит, болот много,– «рисовал» сибирскую природу Михаил.

– Так там что же, так совсем ничего и не растёт?– в очередной раз удивленно спросила Лиза.

– Почему, растёт. Грибов там прорва, орехи кедровы, но наши лесные лучше, и ягоды есть, но с нашими тоже не сравнить, сухие они там какие-то и не такие сладкие. Наши леса куды богаче, в нашем рази ж пропадёшь. Хоть заблудился, закружился, всё одно на каку-нибудь деревню выйдешь. А тама от села до села не дойти, а если в тайге заблудился, так и загинешь в ней.

– Неужто?– Лиза с недоверием взирала на Михаила.– А только и слышно, Сибирь да Сибирь, край несметных богатств, прекрасная земля.

– Про богатства верно, только вот чтобы добыть их, пупок сильно надрывать надо, здоровьем своим платить. А насчёт прекрасности, брехня. Вербовщики, в армии ещё, тоже, как про рай какой врали. Ну я, дурень, и клюнул, да како там клюнул, сам того хотел. Сразу как дембель, так и туда, домой даже, мать проведать, не заехал. Путёвки-то от комсомола нам прямо в части выдали и проездные до места. До армии-то, чай помнишь, я ещё здеся на шофёра-то выучился и служил тоже в автороте, а как на Строительство приехал, за меня сразу ухватились, шофера нужны были. Туда ж этих комсомольцев, всё больше без профессий понаехало.

– Зато там, наверное, интересно было, а Миш? Ведь всесоюзная стройка, молодёжи много.

– Эт точно, весело, аж до икоты навеселились. Особенно доставалось городским, тем кто с хороших условий, с квартир с тёплым сортиром, с горячей водой, а там бараки да палатки и удобства на морозе. И другие люди были там. Это ж только по радио да в газетах, что одне комсомольцы строят, а там и зеки бывшие, химики эти, на поселении которы, и настоящие зеки с самих зон, все там были, а это такой народ. А тут, рядом эти неумехи, дураки и дурочки молодые, на зов Родины откликнувшиеся. Так их на котлован, с ломами, с лопатами, на просеки с топорами, а оне же не умеют эту лопату иль топор в руках держать, а тут зима… а вечерами урки их режут, да сильничают. Насмотрелся я как оне там загибались, хорошо если до холодов сбежать успевали,– голос Михаила звучал горестно.

– Но ты-то не убежал, вытерпел.

– То-то и оно, что вытерпел, не жил, а терпел, не знаю вот только для чего.

– Ну, хорошо, если уж там так плохо было, чего ж ты сразу не уехал, а вон сколь лет?…

– Молодой был, дурак. Да и комсомола боялся. Это щщас я понимаю, что ерунда всё это, что после двадцати семи всё одно автоматом, а тогда ведь боязно было. А там с этим строго и исключали и выговора в карточки лепили. А работники комсомольские во всю старались, всё наровили в начальство без мозолей вылезти. Там ведь все, кто похитрей, приехали, чтоб деньгу загрести или карьеру сделать, ну а пошто туда такие как я приехали, до сих пор понять не могу.

– Но Миша, подумай, когда ты уже через всё это прошёл, привык, когда всё самое тяжёлое осталось позади, чего ж ты бросил-то всё, неужто здесь сейчас тебе лучше?– недоумевала Лиза.

– Лучше Лиза, лучше… Ну, как тебе объяснить-то? Конечно, надо бы сразу оттуда смотаться, ну влепили бы выговор, да хоть бы и исключили, а сколь бы нервов и здоровья сберёг… А так, вона, в передовиках ходил, вламывал, нормы перевыполнял… рабочий класс, хозяева земли. Да какие там хозяева. Настоящие хозяева там были всякие начальники, да и то не все, кладовщики, снабженцы, да освобождённые комсомольские и партийные работники. Вот они для себя жили, как у нас там один умный мужик говорил, сочетали личные интересы с общественными. Одни росли, карьеру себе делали, другие воровали, там вагоны целые пропадали, стройматериалы и продукты – складами. Вот они и хозяйничали вместе с химиками, эти днём, те как стемнеет, а нашего-то времени и не было,– Михаил с иронией усмехнулся.

– Ой Миш, неужто правда всё? Я уж думала раз везде воруют, может хоть на ударной стройке всё по честному,– разочарованно всплеснула руками Лиза.

– А какой мне интерес тебе врать-то. Эх, сколь там ребят скурвились, да спились, сколько девчонок хороших с катушек съехали, да по рукам пошли. А остались бы при родне, отце с матерью, так может и жили бы нормально, семьи завели, детей.

– Ты это Миш, извини… всё хотела тебя спросить, да стеснялась как-то… У тебя-то как всё вышло… ну твоя-то тоже… ну жена?– в голосе Лизы слышалось смущение. Но Михаил ответил едва ли не с готовностью, словно давно хотел об этом поговорить.

– Да нет Лиз, у меня всё по другому вышло… Хотя, наверное, всё с того же. Что я знал о любви-то, а посоветоваться не с кем, все мы там одинаковы были, ничего не знамши с домов поубегали. Раньше, у родителей-то наших, у них всё по-другому случалось, сватов засылали и так далее, а сейчас… Ты знаешь, я как-то думал, отчего это на войне так много наших, деревенских мужиков загинуло, да покалечилось. И ведь не столько от пули, сколь по глупости, то под машину попал, или упал откель, придавило чем-нибудь, поморозилось сколь… Ведь тоже жизни-то не знали совсем, а их из дому да сразу в огонь, в самое пекло. Вон Маклюшин рассказывал, как с ним вышло, до войны он поезда ни разу не видал, ногу-то ему ещё как эшелоном ехал отрезало, и до фронта не доехал, вот и вся его война. Вот и в любви этой, что мы знали-то, игру эту нашу в "Номера".

– А я те "Номера" и сейчас вспоминаю… Помнишь, как нам с тобой впервой на "Свидание" идти выпало,– Лиза игриво заулыбалась.

– Хм… конечно помню. Ты тогда в школу ещё ходила, а я уж работал.

– Ну… А я тогда иду с тобой, а сама вся дрожу, что думаю, если приставать начнёт? Других-то я сразу отшивала, и руки не успевал протянуть, а тебя боялась, думала не осмелюсь. Ты ведь мне уже тогда, знаешь, как нравился? Как я Зинку Коршунову тогда ненавидела, с которой ты ходил,– вспомнила застарелую ревность Лиза.

– Серьёзно? А я и не чуял ничего, ты же ведь тогда ещё маленькой считалась.

– А у меня тогда и руки и ноги как отнялись, хорошо на скамейку присели, а то не иначе грохнулась. А помнишь, что я тебе тогда сказала?

– Не надо, говоришь, Миша. Я и руки сразу отнял, не пойму, что с тобой, дрожишь вся, думаю, чего это она боится.

– А я ведь потом даже расстроилась, её богу, плакала даже, думаю, не нравлюсь совсем, раз отпустил сразу…

Михаил и Лиза вспоминали свою юность, наивность, неопытность. Черту под этими недолгими воспоминаниями подвел Михаил:

– Да… А потом ты в Москву свою укатила, а я через зиму в Армию и всё, разошлись наши с тобой дорожки.

– Ладно Миш, поздно чай горевать. Слава Богу, хоть эти ночи наши, другим и этого не выпадает, любовь-то она ох как редко случается, что бы вот так с обеих сторон… Расскажи про жену свою… Извини, если не хочешь…

– Да нет. Душа уж давно отболела, и я о том не жалею. Вот с тобой мы вроде рядом с малых лет жили, а вот так получилось, что и не сошлись, а тута, ну, вроде, никак не должны были наши пути сойтись, а вот сошлись, на стройке этой чёртовой… Верой её звали. Она тоже по путёвке приехала. Мы с ней не то на каком-то слёте, не то конференции комсомольской познакомились. Я ж там в передовиках ходил и она тоже. Она общительная очень, штукатурщицей работала и была в своей бригаде неосвобождённым комсомольским секретарём.

– Мужиков-то наверное вокруг неё всегда много было, раз общительная?– не удержалась от язвительного укола Лиза.

– Да нет, Вера она не такая, да я бы никогда с такой, что средь мужиков тереться любит и не связался. И вообще плохого про неё… Просто совсем уж разными мы оказались. Она ж на поверку, простая совсем оказалась, ну до дури, хоть вроде на вид уверенная такая, активистка, общественница. Она хоть и неосвобождённым секретарём была, а больше всех освобождённых делала. Ни одно там мероприятие, праздник, или ещё что без неё не обходились. Ну, а начальники комсомольские ездили на ней втихаря, поручения всякие наваливали, а она везла. А с мужиками нет, она на словах лёгкая была, а так не гулевитая. Она и меня, сколь я с ней гулял, а до свадьбы к себе ни разу не подпустила. Вот я и решил тогда твёрдо, женюсь, не сыскать лучше, а эту работу свою общественную, дармовую, думал забудет, как в доме хозяйкой станет, да дети пойдут.

– И что же, ошибся, не так вышло?

– Я ж говорю, разные мы на поверку оказались, о жизни-то по разному понимали. А главно, самого того, что я думал во всех бабах должно быть, семейного, домовнего, так вот в ней этого совсем не было. Потом уж я узнал, что у неё и родители всю жизнь по стройкам всяким промотались, и она вот так выросла, другой-то жизни не знала, а главно, не хотела. Все эти собрания, заседания, комитеты, всё это самым важным в жизни считала, эта бригада её чёртова, коммунистического труда, дороже семьи для нее оказалась,– Михаил говорил уже со злом в голосе.

– Ты знаешь Миш, я встречала таких девчонок.

– Во-во, а меня именно на такую угораздило нарваться… Как поженились, нам в семейном бараке комнату отдельную дали и квартиру вскорости сулили, ГЭС-то уже почти кончили, дома, город строили.

– Ну и что же вы? Надо было дождаться квартиры и жить.

– Надо бы, да не так всё оно вышло… С работы прихожу, а её нет, то собрание у неё, то заседание, то отчёт, то прием новых членов, то опытом делится. Дома документацию свою комсомольскую заполняет до полуночи. Я на дыбы, что де надоело по столовкам питаться, не для того женился. А она в ответ смеётся и как по писанному из речи какой-то, что современная советская женщина не должна становиться домработницей для мужа и вообще скоро везде будут фабрики-кухни. Ну а самое, что меня добило, рожать она совсем отказалась, де не время, обстановка напряжённая, ещё построить много надо, вот переждём годков несколько. Я хоть тогда уже и четвёртый год её знал, а не думал, что она до такого. Ну, думал, как другие там активисты, придуривается на словах, чтобы на хорошем счету быть, а она оказалось и в самделе. Что там она делала, не знаю, это ваши бабские секреты, а я уж подумал что я больной какой, сколь живём, а она не беременеет и всё.

– Может она спираль вставила, или цикл считала?– предположила Лиза.

– Не знаю. Потом уж она сама сказала, без подробностей, что решила пока не рожать. Я тогда чуть не побил её. И на кой, спрашивается, мне такая жена, жрать не готовит, дома не сидит, детей не хочет рожать. А тут ещё мать в письмах пишет, привези, да привези, жену твою погляжу. А как я её такую сюда привезу, что матери скажу, почему детей-то нет? Она, вона, внуков всё ждёт,– Михаил безнадёжно махнул рукой.

– Так ты её сюда ни разу и не привёз?

– Да она и к своим то родителям и то не ездила, в отпуска всё по домам отдыха. Я и с самосвала ушёл, чтобы к Вере поближе быть, в одном СМУ с ней работал. Так вот, я уже был бригадиром каменщиков, а Вера в партию поступила, кандидатский стаж ходила. А тут как раз на другую стройку стали агитировать, в Красноярск. И они все там в её бригаде порешили в этот Красноярск ехать, новую плотину строить, а нам и квартиру вот-вот уже обещают, представляешь.

– И что же она?

– Что она… Она же передовичка в той бригаде, маяк, на всех досках почёта висела, а тут ещё партейной стала. Но не это главно, она сама как рвалась куды-то на ново место. Ну, уж тут я сразу прикинул, что там опять барак, опять пахота ударная, а рядом химики, зеки, вся эта сволочь отборная. Тут я не стерпел, нет, говорю, хватит с меня и одной запруды на всю жизнь. Долго она меня уговаривала, и так и эдак, даже ребёнка согласилась заиметь, как на новом месте обустроимся, это вроде как награда была бы мне. Но я ни в какую, либо здесь квартиры ждём и живём по-людски, либо езжай одна со своей бригадой. Она видит такое дело и говорит, хороший ты парень Миша, а старые понятия о жизни имеешь, у тебя, говорит, душа мещанская, я, говорит, перевоспитать тебя хотела, да вижу, ничего поделать не могу. Во, представляешь, мы оказывается друг дружку перевоспитывали, коса на камень… Так и разошлись, тихо без скандала у нас и делить-то нечего было, ни обстановки, ни домашности, одни её протоколы да отчёты по всей комнате. Если жены, хозяйки в доме нету, то и гнезда нету, и у меня тоже душа не лежала чтобы в дом нести…

Михаил замолчал. Чувствовалось, что повествование дается ему с трудом. Лиза еще теснее прижалась к нему, ее голос звучал участливо:

– Ох, бедный, ты бедный Миш… Тут ведь про тебя всякое на деревне болтали, мне мама говорила, а я всё одно не верила, так и думала, раз развёлся, значит, не мог по-другому.

– Бедный, не бедный, а пришлось хлебнуть. Сложная это наука, к жизни-то приладиться, мало у кого выходит. А Веру мне и сейчас жалко. Видал я таких, которые в годах уже. Пока молодые хребет гнули, нужны были, а как молодость, здоровье отдали, так и живи как хош, никому не нужный, ни семьи, ни здоровья. Видел я этих первых гидростроителей-героев, что собой воду перекрывали, когда перемычку по весне прорвало, в воде ледяной живую плотину делали. Сейчас, вона, платят им пенсии по инвалидности, со слуховыми аппаратами ходют, говорят только в трубку специальную, к горлу прижмут хрипят-сипят, а так-то и слова сказать не могут. А тот, кто их в ту воду шпынял, в Москве в начальниках больших ходит. Да и Вера про своих родителей сказывала, сколь де они построили, и на Магнитке, и в Челябинске, и где только они не были – есть чем гордится. А я ей, чего ж тогда доживают в каком-то паршивом посёлке рядом с вредным комбинатом? Это их последняя стройка. Да ладно, хоть бы посёлок был, а то ни снабжения нормального, и от шпаны проходу нет, она сама мне про то говорила. Обижалась, не понимаешь ты, говорит, ничего. А что там понимать, всё и так видать, не жизнь, а сплошная охмуряловка, кто кого обманет, да за его счёт кой что выгадает. Не, лучше уж здесь, хотя и скушно конечно,– нервно крутанул головой Михаил.

– Не знаю Миш, это у тебя так вот вышло, а я вот нет, ни за что не вернусь,– непоколебимо держалась своего мнения Лиза.

– Я ж про тебя и не говорю. С тобой-то ясно дело, вы там в Москве как баре живёте, такое снабжение, у вас не пропадёшь,– в голосе Михаила слышались нотки спокойной, не злой зависти.

– И ты туда же. Вот не знают люди, а судить все берутся. В Москве ведь тоже по всякому живут, мне ведь тоже сначала знаешь, как досталось,– Лиза отвернулась и смотрела куда-то в ночь, видимо припомнив какие-то неприятные эпизоды своей московской жизни.

– Да ну, что ты Лиз, я ж безо всякого… А ты… ты не таись, расскажи, легше будет, ей богу. Вона, мне сейчас, как тебе всё сказал, как камень с души, её богу…

12

Для своей исповеди Лиза собралась не сразу, она зябко куталась в кофту и то и дело вглядывалась в тыльную сторону огорода, словно надеясь, что оттуда кто-то придёт и избавит её от "ответного слова". Но всё замерло – воздух, кусты, трава, белый диск Луны… – словно боясь спугнуть собеседников. Наконец Лиза вздохнула, и невесело усмехнувшись, заговорила:

– Понимаешь, девчонкой я ещё тогда была, шестнадцать лет, да из деревни прямо в Москву. Верно ты сказал, что мы знали-то, нас ведь никто не учил тому, что в жизни-то знать надо, всё через свои синяки да шишки узнавали. Да и кому учить-то было, родители, верно, окромя своей деревни ничего и не видели. Катерина, сестра, по первости помогла, жить пустила, раскладушку поставила, занавесками занавесила. А у ей у самой семья, двое детей малых, коммуналка, соседи пьют без пробуду. Сестра на работу гонит, туда где тяжельше, сама так начинала, да и жилплощадью там скорей обеспечивали – стесняла я их. А я не захотела, как она, неучем остаться на всю жизнь, да на конвеере гробиться. Учиться поступила, на повара. И как она меня не гнала, там, на фабрику, железную дорогу, или метро рыть – я ни в какую. А уж в училище том тоже досталось, тоже попотешились надо мной, над платьями моими да разговором. Я ведь пока эти наши "чай", "эва", "пошто" да "шибко" не отучилась говорить, да одёжу городскую не справила, как клоун какой была, чуть не всей группой надо мной смеялись, пальцами показывали: вон Нюшка деревенская идёт, эта, которая разговаривать не умеет.

– Ты там, что одна деревенская-то была, вона, ведь сколько тогда с деревень-то в Москву поуезжало?– недоуменно спросил Михаил.

– Много-то много, да все на грязных работах устраивались, куда москвичей калачом не заманишь. А в нашем училище всё больше москвичи да с городов, что там недалёко. Так-то просто, с улицы туда не брали, профессия стоящая, при продуктах всегда. Меня-то брат через знакомых своих устроил, а так бы и не суйся. Он мне так и сказал, когда я приехала, к себе, говорит, жить пустить не могу, тесно у нас и жена против, а хорошему делу выучиться помогу. Потом уже полегше стало, в техникум вечерний я сама поступила, да и работала уж, деньги получала. А сначала просто ужас был, а не жизнь. Представь: в училище все дразнят, пальцем показывают, здесь сестра нет-нет, да и попрекнёт чем. Потом мужик её, Колька, подглядывать повадился. Ну, ты видел его, они в Июне сюда приезжали. Я ж Катьки-то на четырнадцать лет моложе, а он кобель ещё тот. Пристал как-то, когда одне мы остались, сестра узнала, скандал подняла, да меня же и обвинила. Пришлось съехать от греха в общежитие, ну а общага… сам знаешь. Семь лет я там промучилась, и работала и техникум кончала. Наверное, и сейчас там бы жила, если бы замуж не вышла…

Повисло напряжённое молчание. Михаил, так и не дождавшись продолжения, счёл нужным слегка подтолкнуть:

– Ну а он-то… ну мужик твой… как он?

Лиза нервно передёрнула плечами, но так ничего и не сказав, вновь уставилась в зеленоватую бледность огорода.

– Извини… не обижайся пожалуйста,– как можно мягче старался говорить Михаил.

– Да я не обижаюсь. Ты ж мне всё про себя рассказал. Просто я не знаю, как про него и говорить-то… Так, человек он… и тоже, как будто, неплохой.

– Ну, а тогда чего ж ты?…– начал было Михаил, но осёкся, не зная как продолжить, эту вдруг явившуюся ему мысль, но она догадалась сама.

– Хочешь сказать, чего это я с тобой тут?

– Ну, не обижайся Лиз… ну это… не хочешь, не говори. Пойми, обидно мне, как же это нас угораздило так, а? Вот гляжу и у тебя не всё по-людски сложилось. Всё думали, что где-то за тридевять земель счастье себе сыщем, а оно может тут, рядом с нами было, а Лиз?

– Не знаю я Миш. Как-то всё у меня оно не вместе, как двумя жизнями живу. В одной всё хорошо, живу да радуюсь, а в другой… Поверишь, прям с души воротит, как подумаю, что с ним мне всю жизнь прожить придётся,– в голосе Лизы слышалось отчаяние.

– Он что пьёт, или гуляет.

– Да нет… Ну, как тебе… Вот ты свою Веру… ну говоришь, что женского в ней не было, домовитости. Ну а он… ну как не мужик, навродь большого ребёнка, который никогда не станет взрослым. Володя, так мужа моего зовут, он сын нашего шеф-повара. Понравилась я ему, шефу нашему, вот он меня с сыном своим и познакомил

– Так он у тебя настоящий, коренной москвич?

– Володя коренной, в Москве родился, а отец его тоже с села, сам пробился и на москвичке женился. Свёкр ко мне как к дочери родной относится. Много он для нас сделал, и свадьба, и квартира, и мебель – это всё он. А как Сашу родила, так серьги золотые подарил… Дарил-то конечно Володя, но я –то знаю, что деньги свёкр дал. А сейчас он на работе меня на своё место готовит, показывает, рассказывает, что и как. Ему через три года на пенсию, так, что, может, скоро и я шеф-поваром стану, Елизаветой Ивановной величать будут,– горделиво поведала Лиза

– Погоди Лиз, что ты всё свёкр да свёкр, ты ж с мужем, поди, живёшь, а не со свёкром,– недовольно вклинился Михаил.

– Ох, хо-хо… А что муж… про него и сказать-то нечего, ну вот как ты говорил, что на стройку вашу попали, делать-то ничего не умеют. Так и он, ничего не умеет, ни к чему не приучен, хоть и тебе ровесник. Мать его всё время от своей юбки не отпускала, то в музыкальную школу водила, то куда-то рисовать учиться. Он и с ребятами-то никогда не дружил, не дрался, ни в какие игры не играл. В общем, и музыкантом не стал и рисовать не научился, а на велосипеде, или плавать, или там на лыжах ходить, так никогда и не умел…

– И как же он… ну вообще работает-то где… деньги хоть зарабатывает?– продолжал допытываться Михаил.

– Институт он закончил, экономический, по распределению не поехал, отец как-то договорился, он многое может, вот и пристроил его в какую-то контору бумаги перекладывать за сто рублей. Сам-то он, ну ничего не мог, даже с девчонкой познакомиться, вот отец и тут помог, со мной свёл. Дескать, девка правильная, ухватистая и не шалава. Он мне потом это прямо в глаза сказал, свёкр-то. Зато свекровь, жена его, против была, не хотела своего Володеньку на деревеньщине женить, генеральскую или министерскую дочь не иначе хотела… Ненавидит она меня, да и за мной не заржавеет… Как она над мамой с тятей изголялась, когда они на свадьбу приехали. Сама-то никто, кассиршей в столовке работала, подписаться путём не может, всё благодаря мужу, а сама колода колодой. Куда-там, такую интеллигенцию из себя корёжит. Никогда я той свадьбы ей не прощу, хорошо свёкр всё загладил, мама и не поняла ничего.

– А ты не видела этого сначала-то, что ж ты?– упрекнул Михаил.

– А что делать-то мне было, сам посуди. Да за квартиру отдельную, московскую, да за жизнь человеческу я тогда на всё готова была. Да видела, сразу видела, что и жених рохля, не мужик и свекровь змея. А ты знаешь, каково девчонке молодой в большом городе, да одной?