Однажды в Зубарихе

– Ой, батюшки-светы, да они же запорют друг-дружку!– в голос закричала Катерина.– Мужики, штош вы, разымите их!

Но не возчики, не успевшие даже соскочить с подвод, а Талька большой тёмной тенью метнулась к Ваське. Талька никогда в жизни не дралась. Её дразнили и подначивали с измальства, но она никогда не отвечала, не кидалась на обидчиков и обидчиц, лишь спешила отойти прочь. Сейчас же случилось немыслимое, она встала перед озверевшим Васькой, заслоняя спину ничего не чующего в пылу схватки Михаила, встала не зная, что делать дальше.

–Уууди ломовая, а то и тебя сщас наскрозь!– прошипел Васька, коверкая лицо дикими гримасами и делая угрожающий замах.

Просто ли сработал инстинкт самосохранения, или Талька подумала, что не остановит Ваську, если будет просто стоять, проткнёт он её и всё равно продолжит путь к незащищённой ничем уже спине… Талька широко распахнув руки – не обойти – сделала быстрый шаг вперёд и обхватила Ваську.

– Тыыы… Ты чё… очумела… аа!!– ворохнулся, было, в объятиях Васька, пытаясь, насколько позволяло его сверхстеснённое положение, зацепить её зубом вил.

Талька ещё крепче, что было мочи сжала, сомкнула свои руки. Васька выронил вилы и судорожно забился в удавьих тисках:

– Хххыы… пусти ссука… удушишь… хххы!!

И до этого Михаил чувствовал, что у него за спиной что-то происходит, но оторваться от Егора, даже просто оглянуться, посмотреть, никак не получалось. Лишь услышав хрипы и истошные вопли Васьки, Михаил стал с удвоенной энергией заламывать руки Егору, дабы улучив момент соскочить с него. Тем временем вновь подала голос Катерина:

– Ой, батюшки, да куды ж вы смотрите, ведь задавит насмерть мужика эта ведмедиха!

Васька, выпучив глаза, сучил ногами, издавая нечленораздельные звуки, а Талька, словно окаменев, не разжимала своих объятий.

– Таль… Таля?!– Да отпусти ты его, говно это… слышь… не надо… отпусти… пусти говорю!– подоспевший Михаил с помощью Катерины, размыкал, отдирал талькины руки.

Наконец, словно очнувшись, Талька разжала захват, и Васька мешком сполз на землю.

Наивный брёх, что люди битые, видавшие смерть все становятся этакими смельчаками, коим простые бытовые столкновения – ерунда. Нет, подчас уцелевшие в огне, напротив, становятся крайне осторожными, очень высоко ценят свою собственную жизнь и здоровье, и в свары, их напрямую не касающиеся, стараются не встревать. К тому же возчики-зрители почти все были инвалиды – тут хочешь не хочешь, станешь осторожным. Но сохранить реноме, рождённое мифом о поголовном бесстрашии и хладнокровии тех, кому довелось побывать на фронте, возчики не преминули, и потому дружно принялись игриво перемигиваться, как ни в чём не бывало.

– Эва, как приласкала, не иначе у ево весь дух скрозь нижнюю дырку вышел…

Катерина принялась хлопотать над распростёртым Васькой, пытаясь привести его в чувство, попутно костеря на чём свет Тальку.

– Ладно, хватит тут страдания разводить,– прикрикнул на неё уже несколько отдышавшийся Михаил. Он нет-нет да и пробегал вопросительным взглядом по Тальке, поверженному Ваське и валявшимся рядом вилам. Талька же вновь втянулась в свою скорлупу и стояла в своей обычной набыченно-безразличной позе.

– А ну мужики, грузи этих и по домам их, некогда тут с ними, потом разберёмся, как проспятся, а сейчас работать надо. Вона сколь времени театру смотрели,– торопился, надеясь наверстать потерянное время бригадир.

9

Везти чуть живого Ваську и серьёзно помятого, так до конца и не понявшего из-за чего весь сыр-бор, Егора взялась избирательно сердобольная Катерина.

– А клевер грузить-то кто будет, одна Талька что-ли?– поинтересовался, слюня цигарку одноногий Маклюшин.

– А ты не переживай, погрузим. Ты главно, как поедешь своей махрой воз не запали,– с этими словами Михаил скинул рубаху и взялся за вилы.– Давай Таль, покажем, как работать надо.

Михаил на удивление быстро вспотел, сказывался многолетний перерыв именно в работе такого рода, но постепенно приноровился, втянулся. Его мускулистый торс блестел, играл перекатывающимися буграми мышц в лучах уже шедшего на закат солнца. Ррраз, ррраз, пять-шесть раз поддел вилами Михаил, столько же Талька и копна уложена, ещё пять-шесть раз и вторая на возу. Очесать воз, к граблям первым успевал Михаил… ррраз, ррраз, с боков, с заду, с переду и всё, готово – отправляй. Подъезжает следующий возчик, никаких остановок, перекуров… Не прошло и часа – очереди, порожних телег как не бывало.

Талька из-под платка наблюдала за Михаилом, недоумённо уступала грабли для очёса – никто, с кем бы из мужиков ей не приходилось работать, не был столь предупредительным. Он же стремился подцепить вилами побольше, а ей оставлял поменьше, уступал более короткую дорогу от копны к возу, время от времени упрашивал:

– Куды ты столько тащишь? Меньше бери, лучше сходим лишний раз…

– Да што ты её жалеешь?– подсмеивался очередной возчик.– Ей сколь ни нагрузи, она всё сопрёт и не охнет, всё равно што…

– А ты сам кила сипатая слазь да потаскай, чем насмехаться,– зло оборвал насмешника, маявшегося грыжей, Михаил.

Впрочем, времени на разговоры почти не оставалось. Талька с Михаилом так споро работали, что кривые, хромые на деревяшках, безрукие и прочие (в те годы участников ВОВ насчитывалось ещё так много живых, что к ним относились как к обычным людям – власти пока ещё не было выгодно пропагандировать мнение, что все последующие поколения много им задолжали) возчики едва успевали принимать и утаптывать клевер. Окончательно управились уже на заходе солнца. Очёсывая последний воз, Михаил, тяжело отдуваясь, приговаривал:

– Вот и всего делов… уфф, будто искупался.

– Оденься, чай простынешь,– тихо посоветовала Талька, и тут же, устыдившись, отвернулась и быстро засобирала свои вещи. Михаил удивлённо взглянул на неё, но совету внял, подобрав рубашку, ею же вытерся, а потом одел. Холодный сырой вечер вступал в свои права.

– Таль ты куда? Езжай с возом, я залезть подсоблю,– предложил Михаил, видя, что Талька собралась идти пешком через поле.

– Не, не поеду,– замотала головой Талька.

– Ну, тогда давай со мной, на мотоцикле довезу.

– Не,– словно чего-то испугавшись, Талька почти побежала по своей полевой тропке.

Михаил недоумённо посмотрел ей в след, пожал плечами и повернул ключ зажигания…

Талька словно обретя крылья, не глядя по сторонам, миновала поле, ферму, где доярки уже закончили вечернюю дойку, но коров пока ещё не загнали в стойла и они лениво лизали большие куски соли во дворе. Лишь вбежав через заднюю калитку в свой огород, она с разбегу повалилась под раскинувшую широко крону яблоню, и тут же перевернулась на спину, устремив взгляд в темнеющее вечернее небо. Идти в избу не хотелось, вернее, неодолимо захотелось остаться наедине со своими, навеянными только что произошедшим, думами.

А дома… дома её ждало однообразное, занудное и недоброжелательное нытьё матери, дойка Зорьки, ужин, печь, дрова… А потом, когда мать наскоро перекрестясь на икону (такими скороверами в Зубарихе являлись большинство из околхозенных старух – то ли верили, то ли просто по привычке, но иконы держали, и вроде бы даже молились перед сном), полезет спать на печь, она будет до наступления полной темноты выглядывать из-за занавесок в окно. В летние вечера на улице бывало довольно шумно, гуляла местная и приезжая молодёжь, слышались немудрёные коряво-разухабистые частушки под гармонь или балалайку, смех, визг, брань, прохождение ватаг подростков по деревни из конца в конец. Конечно, основным "приводным механизмом" того шума были парни и девчата старшего школьного возраста.

И так Талька сидела возле окна уже много лет, смотрела, слушала. Она не гуляла и в своё время, её никто никогда не вызывал на улицу, даже в деревенский клуб, когда там изредка крутили кино, она давно уже не ходила. Но сейчас, лёжа в огороде лицом к небу, она не думала о предстоящем очередном сером вечере. У неё появилось нечто, чего не было раньше, у неё был прошедший день, день не похожий ни на один из всей её предыдущей жизни. Закрыв глаза, она видела Его, там возле копен, его спину в клетчатой рубахе и потом, обнажённого по пояс, блестящего от пота, играющие мускулы… его заботу, – о ней никто никогда не заботился – его слова, приглашение сесть на мотоцикл… прижаться к той спине… Нет, для Тальки это было слишком.

Все последующие дни Талька жила этими воспоминаниями, как в полусне воспринимая реальный мир. Данное обстоятельство не осталось незамеченным. На деревне стали поговаривать, что Талька, едва не задушив в своих объятиях Ваську, не иначе влюбилась, впервые в жизни ощутив хоть и ледащего, но всё ж таки мужика. Стали подначивать и Ваську. Но тому было явно не до того и вообще не до шуток: после случившегося, он панически боялся, что бригадир не забудет слов, по пьяни сорвавшихся у него с языка. Это он помнил хорошо, а вот то, что собирался запороть Михаила, как-то не задержалось в его голове, выветрившись вместе с винными парами. И прочие очевидцы, со смехом вспоминая, как "околевал" Васька в талькиных объятиях, почему-то факт наличия у него в руках вил и недвусмысленные намерения, не упоминали. Катерина, та вообще, ничуть не стыдясь очевидной неправды, всё излагала со своей специфической позиции. Дескать, Талька, с того, что мужики на неё не смотрят, вконец озверела и, воспользовавшись потасовкой, кинулась обнимать Ваську, да так, что чуть не задушила, и теперь бабы глядите, она и до ваших доберётся, так же "приласкает".

Талька же ничего не замечала, ещё глубже уйдя в себя. Даже очередной "заскок" матери, что мальчишки лазят ночами по огородам за поспевшими яблоками и многие сторожат, и надо тоже… Даже эту явную дурь (на их кислятину никто никогда не зарился) Талька восприняла, как возможность остаться с вечера совсем одной и предаться, действующим как сладостный дурман воспоминаниям. Во исполнении очередной материнской блажи, Талька после ужина одевшись потеплее, в телогрейку, вязанные носки, длинную шерстяную юбку, заняла наблюдательную позицию в сараюшке, на сеновале, возле круглого слухового отверстия под самой крышей. Оттуда открывался отличный обзор и своего огорода, и… соседского.

В отличие от Пошехоновых у Корневых было, что стеречь в огороде. Во-первых, одна из трёх имеющихся у них яблонь ежегодно плодоносила, хоть и не крупными, но весьма сладкими яблоками, во вторых, тётка Иринья в отличие от своей более молодой соседки Пелагеи, после выхода на пенсию не улеглась капитально на печь, а большую часть своих, весьма немалых для её возраста сил вкладывала именно в огород. Его плодами она питала своих детей, ежегодно приезжавших на отдых со своими чадами и домочадцами, регулярно слала им посылки и делала солидные запасы на зиму. В корневском огороде кроме яблони и крыжовника плодоносили и смородина и одно из немногих на всю деревню вишнёвых деревьев. Огурцы, редька, турнепс, горох, не говоря уж о картошке, капусте и луке – всё это стараниями бабки Ириньи давало стабильные урожаи, независимо от капризов непродолжительного и прохладного тверского лета. Дед Иван ухаживал в основном за хмелем, вьющимся по длинным жердям в одном из дальних углов огорода. Хмель он по приезду сына и зятьёв добавлял в своё домашнее ячменное пиво.

Конечно мальчишкам, огородным разбойникам, хмель был без надобности, в корневский огород их тянули яблоки-белый налив, вишня, крыжовник, горох, смородина, сладкий турнепс – далеко не у всех в огородах всё это имелось в полном ассортименте, а у кого, так и вообще огороды так запущены, что росла всего одна картошка вперемешку с полынью и лебедой.

В это лето наплыв гостей к Корневым случился в июне и первой половине июля. А вот в Августе приехала только Лиза со своим малышом. С началом сезона огородных набегов стеречь огород выходил дед Иван. Для этой цели им уже много лет как сооружён в огороде шалаш. Каркас его образовывали обструганные колья, а крышу куски дёрна. Уютный получился шалаш, тёплый, залезешь в него, так и тянет в сон. Данное обстоятельство иной раз служило деду плохую службу. И сейчас, в одну из ночей, эдак вот проспал он, не почуял, как прискакали с ночного мальчишки-пастухи на лошадях, перемахнули через плетень и похозяйничали на плантации, где пласталась бабка Иринья. Не столько взяли, сколько подавили, да потоптали грядки. Только тогда и разлепил глаза дед Иван и вылез из шалаша, когда под кем-то из налётчиков на обратном пути основательно затрещал плетень

Естественно, после такой "катастрофы" дед окончательно вышел из доверия. Стала бабка Иринья выходить в ночной дозор самолично, вооружившись гибким прутом и веником из крапивы. Охотники до чужих огородов – в основном дети непутёвых родителей, плюс обычный среднестатистический процент прирождённых любителей острых ощущений – знали, что бабка Иринья, это не дед Иван, добрый да сердобольный. Тот если и поймает, всё одно отпустит, да ещё яблок, крыжовника и гороху в кепку насыплет. А бабка нет, и веником отходит, если достанет, а на утро и родителей известит, на всю деревню шум закатит. Ну, а родителям ничего не останется как, по неписанным деревенским законам прибегнуть к помощи вожжей.

В общем, как прошёл слух о смене караула в корневском огороде, так даже самые отчаянные озорники предпочитали обходить его стороной. Но тут пришла пора теребления льна, и бабке стало не под силу тянуть и дом, и лён, да ещё ночевать в огороде. Караулить огород вызвалась Лиза, тем более, что реабилитироваться проштрафившемуся отцу мать не позволила. Уложив ребёнка и поручив заботу о нём на ночь матери, она в сумерках выходила ночевать в шалаш. Вышла она и в ту ночь, когда Талька впервые заняла наблюдательный пост в своей сараюшке.

                               10

Талька уже находилась возле слухового отверстия, когда в соседском огороде появилась Лиза. По солидной экипировке: платку, теплой, из ангорки кофте и зимним лыжным брюкам, что Лиза несла в руках, Талька сразу поняла, что соседская дочь тоже вышла стеречь огород в ночь. Было уже довольно прохладно, но Лиза, дойдя до шалаша, бросила всю эту тёплую одежду в его приоткрытую дверцу, а сама осталась в нарядном лёгком голубом, с белым горошком ситцевом платье без рукавов – словно на гулянку вышла.

Ночь обещала быть светлой: уже высоко взошла луна, и на небе за исключением восточного края совсем не видно облаков. Кроме чрезмерной прохлады злостными неприятелями Лизы выступали комары, использовавшие в своих интересах возможности, предоставляемые им её не по погоде открытым платьем. Она зябко ёжилась, хлопала себя по голым рукам и ногам, отмахивалась от агрессивных насекомых. Тем не менее, она не одевалась, и не пряталась в шалаше, а стойко выдерживала комариные атаки, всё время вглядываясь в заднюю честь своего огорода, туда где находилась тыловая калитка – Лиза, кого-то ждала, но по всему не ночных огородных воров. Ждать Лизе пришлось довольно долго, она всё же не устояла и накинула на плечи кофту, когда, наконец, еле слышно скрипнула калитка и неясная на расстоянии фигура осторожно, боком протиснулась в огород.

Талька заметила крадущегося к соседскому огороду человека раньше Лизы – сверху обзор был куда лучше. Она узнала Его сразу, и у неё непроизвольно участилось сердцебиение – этого она никак не могла ожидать.

Увидев, наконец, того, кого ждала, Лиза сразу сбросила с плеч кофту, бесстрашно отдав комарам оголённые части своего тела. Она, конечно, это сделала не ради комаров.

– Ты что в одном платье-то вышла, озябнешь ведь?– с этими словами Михаил обнял Лизу.

А ты что ж долго-то так, чай не торопился?– доброжелательным укором отпарировала Лиза, в то же время подаваясь всем телом навстречу.

Они совсем не боялись, что кто-то их увидит, так как эта часть огорода Корневых была надёжно отгорожена от посторонних глаз. С одной стороны густые кусты крыжовника и низко протянувшие свои ветви кроны яблонь, с другой заросли смородины, с третьей обзор закрывала сараюшка Пошехоновых, ну а с четвёртой сам корневский дом. И уж никак Михаил с Лизой не могли предположить, что невольным свидетелем их свидания станет притаившаяся под самой крышей сараюшки Талька.

– Ты одень кофту-то, вона уже кожей гусиной вся пошла,– заботливо уговаривал Михаил, гладя голые до плеч руки Лизы.

– Ой, Миш, тише, мозоли у тебя.

– Прости, нечаянно я.

– Да что ты, ничего. А с тобой мне и не холодно совсем. Что припозднился-то? Меня комары чуть живьём не съели.

– На их-то месте и я б тебя съел, вона вкусная какая,– пошутил Михаил, а Лиза кокетливо повела плечами и довольная рассмеялась…– Да мать опять. Как домой не приду, всё воспитывать начинает… Оденься Лиз, дрожишь же вся.

– А зачем?– игриво спросила Лиза.– Одевайся, раздевайся,– она красноречиво указала глазами на шалаш,– чай согреешь… Пойдём, я там уже постелила, и комаров нет и тепло… Изождалась я, с самой вчерашней ночи…

Последние слова Талька не услышала, они были произнесены шёпотом, слышным только Михаилу. Она лежала замерев, вся превратившись в слух и зрение. Талька никогда не читала художественных книг и уже забыла, виденные когда-то фильмы про любовь, да и вообще не ведала, пожалуй, значения этого слова, так же как и сопутствующих ему: ревность, измена, неразделённое чувство… Несмотря на это, что-то с ней происходило, что-то тяжестью легло на грудь, когда она осознала, что происходит внизу, и что такая встреча происходит не впервые. Её неторопливому разуму нужно бы хоть немного времени, чтобы как-то оценить происходящее, но этого времени у неё не было, она лишь могла следить и констатировать факты.

Талька видела, как тёмная на фоне платья Лизы ладонь Михаила уверенно скользнула вниз, с талии на бедро и, нырнув под подол, пошла уже невидимая в обратном направлении, задирая его всё выше. Вот его ладонь опять стала видимой резко контрастируя с белоснежными, короткими в обтяг трусиками (больше всего деревенские бабы и девки завидовали белью городских). Лиза застыла, замерла с выражением муки и желания – твёрдая, мозолистая ладонь Михаила, видимо, вновь доставила ей болезненные ощущения, но, судя по всему, желание этого прикосновения многократно пересиливало боль. Лунный свет как рассеянный луч кинопроектора высвечивал всё гамму чувств испытываемых Лизой. Когда пальцы Михаила проникли под резинку, она не выдержала, довольно громко охнула и, увлекая его, задом стала пятиться в шалаш. Талька знала, отчего рождаются дети, и чем занимаются мужики и бабы, оказавшись в одной постели. В деревне с этим все проще: все с малых лет видели, как петух топчет куриц, бык покрывает коров, жеребец кобыл… Но вот с другим, предшествующим и сопутствующим этому взаимоотношениями, здесь сложностей было не меньше, если не больше, чем в городе. В условиях деревни, где все жили рядом и знали друг друга, с тех ещё времён, когда религия имела основополагающее значение в воспитательном процессе, не было большего греха, чем супружеская неверность. Потому и для Тальки то что, она увидела, казалось необъяснимым, немыслимым, ведь Лиза замужем и по слухам вполне счастлива, имеет ребёнка. Эта загадка даже на время заслонило то, что оглушило сначала – то, что к Лизе пришёл именно Он.

Талька, в силу ряда субъективных и объективных причин, безнадёжно отставала от жизни вообще и от своих сверстников в частности. А действительность, во многом не приемлемая ею, недоступная её пониманию, окружала со всех сторон и сейчас преподнесла, как никогда жестокий урок – больнее всего ударила тогда, когда она впервые чуть высунулась из своей "скорлупы", потянулась на неведомое ей тепло. Талька не могла сориентироваться в этой невероятно сложной для неё мозаике чувств и мыслей, она просто лежала и смотрела.

О том, что происходит в шалаше, Талька тоже догадывалась, хотя ни дыхание Михаила, ни присущее тому действу сладострастные стоны Лизы, в кульминационные моменты даже весьма громкие, не доносились до её ушей сквозь толщу дернового покрытия шалаша. Минут через пятнадцать дверца шалаша отворилась и из него белой нимфой выскользнула Лиза, одной рукой придерживая грудь, а второй отмахиваясь от комаров. Она побежала к корыту, в котором днями купала сына. У корыта она стала спешно подмываться ещё не остывшей со дня водой.

– Куда ты Лиз, голая-то?!– приглушённо предостерёг из шалаша Михаил.

– Закрой, не смотри!– замахала на него руками Лиза, и Михаил притворил дверцу.

Покончив со своим делом, Лиза отерлась заранее припасённым полотенцем, потом вытащила заколку, распустила волосы и как была, не спеша, словно не ощущая ни холода, ни насекомых, без всякого стеснения пошла к шалашу.

– Ну что, всё… смотреть-то можно?– спросил из-за дверцы Михаил.

– Смотри!– Лиза в картинной позе, выгнув бедро с распущенными волосами, замерла возле шалаша.

Талька если и имела представление о том, что именно притягивает мужиков в женской внешности, то насчёт себя, конечно же, иллюзий не питала. В том, что её собственная мужеподобность ни у кого восторга не вызывает, она не сомневалась – ей об этом напоминали постоянно. Талька уже второй раз за довольно короткий промежуток времени видела Лизу вот так, в тот памятный для неё день с крыши, и вот сейчас, примерно с той же позиции. Только на Лизе сейчас не оказалось и купальника.

Талька помнила Лизу худенькой, остролицей девчонкой-заморышем с вечно хлюпающим носом. Сейчас же, с длинными распущенными тёмно-русыми волосами, кажущимися в лунном свете посеребрёнными… Остролицесть улетучилась, как и бледность, ибо её щёки налились румяной спелостью, хрупкость плечь (уже тринадцать лет Лиза жила городской жизнью, да и до того отец с матерью, крайне редко позволяли ей браться за вилы или подойник) удивительным образом гармонировала с полными руками, узость грудной клетки с довольно большими вислыми грудями, кормившей ребёнка женщины. Особенно же бросалась в глаза нижняя, явно утяжелённая в сравнении с верхней, часть тела. Наверное, процентов семьдесят её веса сосредоточилось в массивных фигурных бёдрах, тяжёлых выпуклых ягодицах и отчётливо проявленном животе. Лиза осознавала свою женскую силу и не сомневалась в успехе демонстрации.

– Ух ты… прям дух захватывает на тебя глядеть!– прорвало восхищённого Михаила.

– Как я против нонешних-то, молодых девок, а?– довольная произведённым впечатлением улыбающаяся Лиза изогнулась назад, шлёпая себя по бёдрам и икрам, пытаясь прибить маленьких кровососов.

– Ну, ты что, нашла с кем равняться-то, ты ж вона какая.

Лиза засмеялась и, соблазнительно задвигав бёдрами, стала выделывать танцевальные па.

– Фильм арабский смотрела, там танец живота показывали… мужики в кинотеатре чуть не ошалели…

Бёдра Лизы, повинуясь неслышной восточной музыке, совершали замысловатые вращения, изгибы, она пыталась втягивать и вновь распускать живот по примеру танцовщиц из фильма. Получалось, конечно, совсем не то, но неискушённый Михаил был просто взведён этим умопомрачительным действом.

– Здорово, и как это у тебя получается? … А ну иди ко мне скорей!

– А вот и не пойду,– Лиза продолжала делать соблазняющие телодвижения, дразня и подзадоривая Михаила.

– Застудишься ведь… Иди сюда, согрею.

– Мне и не зябко совсем. Иди сам, вместе потанцуем.

– Да ты что? Как я?… Да и не для мужика это.

– Ну, так и сиди там…

– А ну иди, кому говорю. Слышь Лиз, сымаю, хуже будет,– шутливо пригрозил Михаил.

В ответ Лиза повернулась задом и ещё быстрее задвигала бёдрами, перейдя на твист.

– Ну, Лизка, держись… сейчас я тебя…

Михаил, не вылезая из шалаша, спешно натянул штаны, а затем босой и полуголый пустился ловить Лизу, в притворном испуге уворачивающуюся от него. Он мог бы поймать её сразу, но больно ударился ногой и чертыхаясь несколько секунд пропрыгал на другой. Оправившись, он в два прыжка настиг, сотрясающую прелестями беглянку прямо под слуховым отверстием, возле которого притаилась Талька. Теперь она уже совсем близко услышала, как вновь залилась тихим довольным смехом вперемешку с охами Лиза, увидела как Михаил белый торсом и ступнями ног поддел её рукой под полную ляжку, вторую руку просунул под мышку, сгробастав сразу обе груди. От этого прикосновения Лиза особенно громко охнула, а Михаил почти без усилия, торжествующе вздел свою добычу вверх.

– Что, попалась, ишь разбегалась тут… ишь справная какая, щщас я с тобой разберуся,– тщательно выбирая путь и, время от времени, прижимая к губам талию Лизы, Михаил понёс её, блаженно замершую на его руках, в шалаш…

Второй раз всё случилось значительно быстрее, не прошло и десяти минут. На этот раз Лиза, быстро подмывшись, уже не демонстрировала танец живота при луне, а совсем уж не соблазнительно и некрасиво дрожа всем телом, поспешила назад в шалаш. Через некоторое время она появилась оттуда уже облачённая в кофту, лыжные брюки и с заколотыми волосами. Так же полностью одетый вслед за ней вылез Михаил. Умиротворённо-спокойные, они постелили возле шалаша одеяло и, уселись рядышком, тесно прижались друг к другу, причём Лиза положила голову на грудь Михаила.

– Кажись, никогда мне так хорошо не было как сейчас, хоть совсем ночь не кончайся,– с грустью пожелала невозможного Лиза.

– А коли воры полезут, а… что нам тогда делать с тобой?– шутливо спросил Михаил.

– Ааа,– махнула рукой Лиза,– пускай лезут. В шалаш залезем и будем сидеть, чай весь огород не вынесут… Идут они все. Главно, нам с тобой хорошо, и ночь эта наша.– Лиза обхватила, но уже без прежнего порывистого нетерпения, с сытым удовольствием, голову Михаила, притянула её, и они слились в долгом поцелуе.

По деревне, то там, то здесь взбрёхивали собаки, без устали стрекотали кузнечики, из корневского дома им вторил сверчок, на выгоне, где располагался старый, наполовину затянутый зелёной тиной пруд, давали свой еженочной "концерт" лягушки.