Однажды в Зубарихе

– Здравствуй Таля,– ласково поздоровался дед.

– Здравствуйте дядя Иван…

Деда Корнева в Зубарихе тоже считали не вполне нормальным за его неестественную доброту к окружающим и в особенности к детям. Настоящий же патологией считалось то, что он совершенно не делал различий между своими детьми и чужими. Особенно доставалось ему за эту характерную аномалию от собственной супруги, тётки Ириньи, сухой и жилистой старухи. Во зле вспоминали о том, как о вредной причуде отца, и уже взрослые дети, давно перебравшиеся на жительство в Москву. Доставалось ему за свою "слабость" и по сей день:

– Ах ты разепай старый, опять все конфеты раздал, своих внуков сколь наехало, а он чужим на улице всё скормил!– так шумела на мужа бабка в последние годы. Примерно также, но имея в виду не внуков, а детей в двадцатые и тридцатые. Но ничто не могло изменить Ивана Егоровича – одаривая первых встречных ребятишек гостинцами, кои он привозил всё равно когда и откуда, он испытывал какое-то неведомое окружающим удовольствие, видя как те радуются, прячут за пазуху, даже забывая поблагодарить… В эти моменты у него как будто отшибало разум – ведь делал добро за счёт своих собственных детей или внуков.

В своё время чудак дядя Иван также жалел и Тальку, ровесницу его младшей дочери Лизы, жалел, пожалуй, даже больше прочих. Зная слабость дяди Ивана, многие деревенские дети в те, опять же голодные, послевоенные годы в наглую, бессовестно выклянчивали у него гостинцы, даже если происходили и не из бедствующих семей. Талька же никогда не смела подойти и попросить, хоть и была сирота и нелюбима матерью, а следовательно не знала ни конфет, ни пряников. И тут какое-то подсознательное чувство помогало на короткое время прозреть постоянно облопошенному простаку Ивану Егоровичу, словно чувствовал он в этой большой, нескладной соседской девочке родственную душу. Ведь они так нечасто случаются в людском море, представители этого особого подвида гомо-сапиенс – чудаки безвредные, добрые. Впрочем, люди в своей массе испокон безвредность и доброту определяют как слабость и травят, преследуют таких с удовольствием, с охотничьим азартом, вспоминают о таких с презрением и смехом. Другое дело чудаки вредоносные, злые, ООО ! … Таковых, впрочем, чудаками и не считают и над ними, как правило, не смеётся, не издевается наиболее активная часть человеческого большинства, случается даже совсем наоборот, их уважают, возвышают над собой, идут за ними… Конфеты и пряники дядя Иван давал Тальке без её просьб, чем вызывал особо бурную реакцию жены:

– Ах ты дурень несклёпистый, ей-то зачем дал, она ж и не просит тебя, куды ей ишшо жрат-то, ты глянь у ей морда кака, а своя-то дочь чуть жива, как шкилетина ходит!– возмущалась тётка Иринья где-то в году пятьдесят втором, кивая на худенькую заплаканную Лизу, которой отец еле донёс всего какую-то пару пряников.

На ферму Талька зашла для того, чтобы взять немного дранки для починки крыши на своей сараюшке, чему с утра её наставляла мать. Свежую дранку сложили под навесом во дворе перед фермой. В обеденный перерыв здесь никого не бывало, а дед Иван видимо почему-то задержался на молокозаводе и вернулся позже обычного. Он бы конечно никому ничего не сказал, увидев, что Талька берёт колхозную дранку, тем более, что взять её, или купить больше негде, потому и брали её все кому не лень для личных нужд, а то и без нужды, про запас. Но Талька стеснялась делать это при посторонних. Она спряталась в близлежащих кустах, и дождалась пока дед, выгрузив все свои бидоны, погнал телегу в деревню. Только тогда Талька решилась, воровато оглядываясь, схватить стопку дранки и сунуть её в узелок с грибами, после чего скорым шагом, задами дошла до своего огорода…

Мать с порога сделала ей выговор:

– Ты эт чё припозднилась-то, а?

Талька молча развязала платок.

– Ты чё молчишь-то… дранки принесла, аль забыла?

– Принесла,– негромко ответила Талька, проходя к печи и берясь за ухват.

– А идеж она?– тётка Пелагея коршуном кинулась к узелку и стала перебирать грибы.

– В сараюшке бросила… Куда грибы-то, может пожарить с картошкой к ужину?

– Тебе бы только жрать!– незамедлительно возмутилась Пелагея.– А в зиму-то што исть будем?… На сушку их.

– Да пошто сушить-то, вона с прошлова году два мешка лежит?– беззлобно возразила Талька, ставя на стол чугун с похлёбкой.

– Ты потрепися у меня ишшо! Не дал бог ума, так делай што мать велит,– подвела итог спору Пелагея.

Вообще-то, где-то там, в глубине, в потёмках своей души, она была довольна, что Талька не пустая пришла с работы. Но ввиду того, что давно не говорила дочери доброго слова, то уж и забыла, как это делается.

С утра протопленная печь хорошо держала жар. Баранья похлёбка была горяча, почти обжигающа. Талька разлила её по жестяным мискам поровну себе и матери. Пелагея неизменно обижалась, если подозревала, что ей наливают меньше. "Что куска матери жалеешь?"– не упускала тогда она возможности попрекнуть дочь, хотя пищи ей, конечно, требовалось куда меньше чем дочери. Талька скоро управилась со своей похлёбкой и терпеливо ждала пока мать, елозя деревянной ложкой по миске, и шамкая беззубым ртом, с трудом осилила около трети своей порции.

– Што-то и хлёбово разучилась ты варить, в рот не лезить. Тебе-то вона, чай всё равно, всё на пользу, а я вот уж не могу так-то, таку еду исть,– Пелагея с отвращением отодвинула миску.

Талька ни слова не говоря, перелила к себе и доела за матерью, и в те же миски наложила холодной утрешней каши, залив её молоком. И каша, и последовавшее за ней третье, опять молоко, только кислое, стялиха, всё матери не нравилось и исправно доедалось Талькой.

Пока Пелагея кряхтя и стеная забиралась на своё тёплое ложе для послеобеденного сна, Талька достала из печи чугун с горячей водой и наскоро перемыла посуду. Затем поспешила в огород чинить крышу на сараюшке. Когда она с молотком, гвоздями и дранкой, по шаткой, ещё отцом деланной и ей не раз чиненной лестнице забралась на крышу, то увидела с птичьей высоты свой и все близлежащие огороды, море разнообразной растительности щедро политой солнечным светом. Но не привычное благоуханное царство огородной флоры привлекло внимание Тальки, а конкретно соседский огород и Лиза, младшая дочь Корневых. Она только что искупала своего двухгодовалого сынишку в корыте с нагретой водой и малыш, уже насухо вытертый и абсолютно голый резвился на большом цветном одеяле, издавая какие-то плохоразличимые звуки. Сама Лиза в экзотическом для Зубарихи одеянии, в купальнике, тёмных очках и белом шёлковом платке, предохраняющим от солнца голову, стояла рядом и загорала, бдительно кося, время от времени, глаза из под очков на сынишку.

7

Талька и Лиза хоть и ровесницы, но подругами не были никогда. У крайне необщительной молчуньи Тальки подруг как таковых не было вообще. По жизни их пути совсем разошлись после окончания четвёртого класса начальной школы. Тальку мать закрепостила дома и больше в школу не пускала, а вот Лизу, в отличие от её старших сестёр и брата, родители баловали, и решили младшую во что бы то ни стало, но выучить. Дядя Иван и тётка Иринья могли это себе позволить, к тому же, "ставили на ноги" Лизу в некоторой степени для очистки совести – своего старшего сына и родившихся вслед за ним трёх дочерей они выпускали в "свободное плавание" без средств и самое большее с теми же четырьмя классами. И, конечно, попав в город, нахлебались старшие дети лиха полными ложками. То были тридцатые-сороковые годы и пристраиваться поначалу им приходилось в прислугах, няньках, потом фабрики-заводы, мытарились десятилетиями в общагах-бараках, довелось и холодать и голодать и фронта, сын настоящего, а дочери трудового накушались досыта.

А вот Лизе, не в пример старшим, повезло. Она родилась, когда уже завершились все преобразования и раскулачивания, всё утряслось и немного устоялось. Отца, Ивана Корнева, благодаря врождённому плоскостопию не взяли ни на одну войну, на которых косяками выкашивало и калечило его односельчан. Ну, а добрая, невспыльчивая натура его помогла пережить все перипетии раскулачивания и прочих передряг. Спокойно, как нечто ниспосланное свыше, воспринял он необходимость расставания с тем, что тогдашние начальники посчитали излишком в его середняцком хозяйстве. И в колхоз отец вступил сразу без проволочек, и вообще все веления начальства выполнял в точности, чем избежал репрессий и гонений. Но вот старших детей одного за одним пришлось отправить в город на собственный прокорм – уж до того стало трудно в Зубарихе в те первые колхозные годы, что большим семьям кормиться оказалось совсем невмоготу. Каким ни был Иван Егорович чудаком и простаком, но мужик в доме, да не калека, это по военному и послевоенному времени много значило. Потому и выросла Лиза по зубарихинским понятиям во вполне благополучной семье, без тесноты и взаимной брато-сестринской неприязни. Таковая нередко случалась в больших семьях, где младшие донашивали вещи старших, где случались препирательства, взаимные обиды, обиды на родителей… Нет, Лиза всего этого уже не знала – она родилась намного позже своего брата и сестёр, а росла когда те уже покинули родительский кров.

Лиза благополучно и с хорошими отметками закончила семилетку в Воздвиженском и уже по проторенной дорожке устремилась в Москву. А там ей помогли брат и сёстры, материальная поддержка шла и от родителей. В Москве Лиза не потерялась. Проанализировав горький опыт старших, она сумела разобраться в уйме советов и пошла учиться на повара. Дальше больше, приобретя профессию и начав работать в простой столовке, она поступила по тому же профилю в вечерний техникум, потом, как говорится, покатило само: столовку сменила на кафе, кафе на ресторан, вышла замуж за москвича, справила новоселье, родила сына… В общем, к двадцати восьми годам по деревенским меркам Лиза имело очень много: московскую прописку, семью, благоустроенную квартиру с обстановкой, добычливую работу…

Прилаживая прямоугольники свежей дранки вместо старых рассохшихся, Талька боковым зрением наблюдала за Лизой. Та выглядела раскованно-вальяжной, уверенной в себе москвичкой. Особенно разительные перемены во внешности Лизы произошли в последние три года после замужества. Именно за это время она, до того довольно худенькая, налилась барской холёной полнотой, которой обычно отличались горожанки живущие в достатке и работающие не тяжело.

Лиза обернулась на стук молотка и, приподняв очки, смотрела на сидящую на крыше Тальку. Давным-давно ещё при крепостном праве наезжая изредка в одну из своих малых вотчин, Зубариху, воздвиженская помещица рассматривала из кареты работающих в поле крестьян через лорнет. Про то время, рассказывал со слов ещё своего деда Лизе отец: "Важная была барыня, красивая, гладкая, в платье богатом и в шляпе с перьями. Бог в помощь, говорит, и в лорнетку на нас глядит. Ну, мужики шапки долой, бабы грабли побросали, до земли ей кланяются, на нас мальцов шикают, если рты раззявив стоим. Спасибо, говорят, доброго здоровия матушка барыня…"

Кем-то вроде той барыни чувствовала сейчас себя Лиза, загорая в огороде родительского дома, слыша с улицы, с выгона, как что-то делают, куда-то торопятся все эти, так и не постигшие науки пристроиться в жизни поудобнее, её бывшие односельчане. Она с детства познала сельский труд и теперь, имея возможность сравнить, точно знала, насколько он тяжёл и неблагодарен. Она знала, как нелегко два раза в день выдоить даже одну корову, видела во что превращаются руки доярок, выдаивавших на колхозной ферме по много коров… знала как ранят, впиваются в кожу стебли льна, когда его теребят вручную, выдирая с корнем из земли, связывают в сноп и этим снопам нет числа… знала, что такое ходить за скотиной, чистить хлев и всё это изо дня в день, всю жизнь. Она знала и то, что у колхозников фактически не бывает отпусков и большую часть года выходных, а их дети в развитии неизбежно отстают от городских, ибо их мировоззрение ограничивается теми же огородами, приусадебными участками, хлевами…

Знала всё это Лиза и сейчас, подставляя ласковым лучам своё покрывшееся молодым, лёгким жирком тело, она не могла не испытывать удовлетворения собой, осознавать себя умной, ловкой… имеющей возможность по-барски понежиться, когда кругом все монотонно и тяжело работают. Пусть она сейчас просто в отпуске, но всё равно, уж кто-кто, а она-то знает, что в городе мало кто живёт так же бедно и скучно, а работает так же тяжело и надрывно как в деревне.

И в свои шестьдесят семь необыкновенно лёгкая на ногу тётка Иринья не вошла, а влетела, хлопнув калиткой в огород, предупредить Лизу, что после обеда выходит в поле на теребление льна. Выйдя на пенсию, тётка Иринья, в отличие от мужа, постоянно в колхозе не работала, всецело отдаваясь личному хозяйству. Но когда подходила пора теребить лён её приглашали персонально, так как была она в этом деле непревзойдённой мастерицей и одна стоила по меньшей мере двух прочих средних теребильщиц. Свою полосу она теребила с такой скоростью, что к концу дня далеко опережала других работниц, в том числе и молодых.

– Лиз, ты ворота-то открой как овец пригонют, а то оне ноне блудливые, мимо пробегут. Корова та сама взойдёт,– сороговоркой наставляла она невнимательно слушающую её дочь.

– Да сделаю я всё мам, не впервой,– с признаками неудовольствия отвечала Лиза.– И что тебе за нужда такая с этим льном волыниться?

Лиза совсем не одобряла порывов матери пластаться в поле за какие-то шесть рублей за тысячу снопов. Но что для неё копейки, для матери, жадной как до работы, так и до денег, являлось весьма немалым приварком к нищенской колхозной пенсии. Да и что такое для тётки Ириньи тысяча снопов, сто домушек – сущая ерунда.

– Что ты, рази ж можно, ведь просют, да и то ж тебе не трудодень, живые деньги, оне на дороге не валяются,– отмахнулась тётка Иринья.

– Ну, как знаешь. Только мам здоровье оно никаких денег не стоит. Когда воротишься-то?

– Дык как получится, ежели припозднюсь, за стол без меня садитесь… Да сыми ты енти очки-то, как шпиёнка какая, прям чужая, я и подходить-то к тебе боюся…

Вроде бы с укором выговаривала тётка Иринья, но не могла скрыть при этом откровенного любования дочерью, превратившийся по местным канонам в настоящую красавицу. И вообще Лизой, своей последней, любимицей она гордилась, особенно сейчас, когда она так удачно сумела устроить свою жизнь в Москве. Смотрела на неё тётка Иринья и радовалось материнское сердце, смотрела на внучка и …

– Ты смотри, смотри, Сашка-то у тебя куды полез!– тётка Иринья подхватилась и с ловкостью заправского футболиста делающего финт обежала, снявшую, наконец, очки, дочь, кинулась к внуку и, перехватив его у самого куста крыжовника, вернула на одеяло.– Господи, обдерётси ведь, или того хужее, глаз выколет.

Ещё не больно-то научившийся выговаривать слова внук без воя покорился судьбе и, усевшись на отведённом ему во владение участке, ограниченном размерами одеяла, стал терпеливо дожидаться следующего удобного момента, чтобы совершить очередной побег голышом.

– Да ладно мам, пускай хоть тут босиком по траве побегает, там-то у нас негде.

– Ох девка, сразу видать, што робят-то ишшо не хоронила, раз така спокойная,– с укоризной намекнула мать, что одна из сестёр Лизы не дожила и до года. Только махнула на дочь рукой и быстрым нырком сунулась к кусту, сорвать для внука ягод, дабы не тянули они его как магнитом к колючим ветвям, чего занятая разглядыванием Тальки Лиза сделать не догадалась.

Лиза тем временем вновь не удержалась и взглянула на крышу соседской сараюшки. То, что она увидела вызвало её сдержанный, негромкий смех:

– Мам, глянь-ка, видишь на крыше Талька… ха-ха…– Лиза сотрясалась начавшими розоветь на солнце плечами и поднятой купальником грудью, указывая на крышу сараюшки.

Тётка Иринья, нарвавшая почти полную горсть, то бишь большую, прожаренную полевым солнцем тёмную клешнеобразную ладонь со вздутыми страшными венами, отборных крыжовин, метнула свой дальнозоркий взгляд в указанном направлении. Но потешный вид Тальки, в раскоряку распростёртой на крыше в попытке подобрать обронённый гвоздь не вызвал у неё улыбки, напротив её аскетическое, испещрённое старческими морщинами и складками лицо, приняло, мягко говоря, недоброе выражение.

Тётка Иринья ненавидела Тальку. Соседей она недолюбливала всегда, и Тальку тоже с самого её детства. А сравнительно недавно добавилась ещё одна немаловажная причина, после чего неприязнь к соседской дочери возросла прямо-таки в геометрической прогрессии.

Случилось это пять лет назад, когда однажды по чистой случайности полосы льна Тальки и тётка Ириньи оказались рядом. Талька, не любившая выделятся, и когда теребила лён, старалась не выпадать из "толпы", не "урывать" вперёд, и уж ни в коем случае не отставать. Но здесь она по тугодумству не сообразила, что как раз от тётки Ириньи надо бы отстать, а не "приклеиваться" к ней, как велосипедист к лидеру. В тереблении льна главными факторами являются ловкость, выносливость и крепкая поясница, чтобы не уставала наклоняться, да снова разгибаться. Тётка Иринья никак не ожидала получить достойную соперницу в лице такой, вроде бы, неловкой и тяжеловесной девки. Но, заметно уступая в ловкости и опытности, Талька обладала "железобетонной" поясницей и, конечно, далеко не женскими по силе руками. В тот день, наверное, впервые за всю свою трудовую деятельность сухая, костистая тётка Иринья, в которой, казалось, не было ни грамма влаги, взмокла, работая в бешеном темпе, пытаясь во чтобы то ни стало оторваться от Тальки. Все остальные теребильщицы на солидном расстоянии внимали этому необычному соревнованию, которое так и завершилось вничью. После того случая тётка Иринья поставила перед тогдашним бригадиром вопрос ребром: чтобы рядом с ней и поблизости во время теребления никогда не ставили Тальку. В противном случае она пригрозила вообще не выходить на лён. Просьбу заслуженной теребильщицы уважили, тем паче талькины способности значительно чаще находили применение на иных участках – лён всё-таки считался чисто женским занятием.

– Ишь куды её занесло, чай всю сараюшку развалит, кобылишша,– с желчью в голосе отозвалась тётка Иринья, наблюдая за Талькиной деятельностью на крыше.– А ты Лиз, лучше в избу ступай, на вот ягод помой и робёнка забери от греха,– вдруг совершенно неожиданно для дочери предложила мать.

– А это ещё зачем, что мне её стесняться? Она сама по себе, я сама,– воспротивилась Лиза.

– А затем, нечча тут голой скакать, сглазит ишшо ведьма малахольная, сухоту нагонит, и на Сашеньку порчу каку нашлёт.

– Ты что мам… скажешь то же. Какая же она ведьма, Талька-то, что ж я не знаю её?

– А я говорю ведмища, и мать её тож,– с тупым упорством держалась своей версии тётка Иринья.

– Да, ну тебя мам,– отмахнулась Лиза и плавно покачивая бёдрами заспешила к сыну, который вновь воспользовался моментом, покинул пределы одеяла и с шумом принялся преследовать невесть каким образом появившегося в огороде цыплёнка…

8

После обеда облачность сгустилась, и жара чуть спала, временами даже потягивал освежающий ветерок, впрочем, влажность всё равно оборачивалась духотой. Работа не пошла быстрее. Мужики орудовали вилами кое-как, время от времени отлучаясь к одной из дальних копен. Зачем они туда ходили, выяснилось довольно скоро: у мужиков, в первую очередь у Васьки глаза вдруг стали походить на горящие уголья, в то же время, и у одного, и второго движения становились всё более неловкими, несинхронными.

Одной бутылки, конечно же, оказалось мало. После короткого совещания с Егором, Васька подошёл к одному из возчиков, одноногому инвалиду Евсею Маклюшину и на ухо сделал заказ. В следующую ездку Евсей привёз страждущим ещё "поллитру" самогона, великодушно данную бабкой Устиньей в долг, так как денег при себе ни у Егора, ни у Васьки не имелось – их бдительные жёны таких промахов никогда не допускали.

Талька молча, исподлобья наблюдала, как соловеют мужики, как быстро снижается их и без того небольшой КПД. Прикончив вторую бутылку, Васька с Егором как прилегли на перекур, так уже и не встали. Как Талька ни упиралась, но темп погрузки совсем упал. Собралось уже несколько порожних телег, а возчики, среди которых находилась и одна возчица, посмеиваясь, обсуждали прикемаривших во хмелю Ваську и Егора, да подначивали с издёвкой упревшую Тальку.

Именно задержка возов с клевером, вновь привела Михаила на этот покос. Его мотоцикл, взвывавший от подачи газа на подъёмах и сыпуче-песчаных участках просёлочной дороги, возчики услышали издалека.

– Мишанька едет, бригадир!– многие из мужиков, конечно, не испытывали восторга от того, что над ними поставили бригадира, которого они, уже будучи взрослыми, помнили бегавшим по деревни босоногим пацаном.

– Да, чё он им сделат-то, поорёт да закроется… Эй Тальк, потолкай мужиков, а то он им того, по трудодню сымет!

Талька, что называется, и ухом не повела, продолжая вздымать клевер на очередной воз.

– Эй ты, ломовая, оглохла штоль?!– это уже кричала курносая Катерина Мельникова, сорокалетняя любительница попеть полупохабные частушки и имеющая очень доброе сердце касательно хмельных и пьяниц вообще (довольно распространённое на Руси явление пороком и чудачеством не считающееся). Однако и после её окрика ничего не изменилось, Талька продолжала невозмутимо махать вилами.

– Ах ты колода непутёвая!…– посылая скорострельную очередь ругательств и злобные взгляды в потную талькину спину, Катерина кинулась к похрапывающим в своё удовольствие Ваське и Егору.– Мужики, эй!… Вась, вставайте, бригадёр вона едет, слышь мотоцикл тарахтит… Ну, вставайте же, чай ругаться будет!

– За зря Катьк трясёшь… только грыжу наживёшь ха-ха… Их теперь и с артиллерии не разбудишь… Вот ежели ещё чекушку, а так всё, амбец, никто им не указ… ха-ха, ни царь, ни бог, и не герой…– весело реагировали возчики на бесплодные попытки Катерины растолкать пьяных.

Михаил сразу понял в чём дело. Отстранив Катерину, он заорал срывающимся голосом:

– А ну ссуки… вставайте!!

Опыт горлового воздействия Михаил имел. Его уже не впервые выдвигали на низшие командные должности: в армии он дослужился до старшего сержанта, заместителя командира взвода, и в Сибири тоже без малого два года пребывал в должности бригадира. Только вот, и в Армии, и на Строительстве командовать ему приходилось либо ровесниками, либо чуть более молодыми, здесь же в родной деревне, большинство членов бригады оказались старше его. Возчикам, кроме Катерины, искренне переживавшей за "поддатых" мужиков, было крайне любопытно, как поведёт себя молодой бригадир в пиковой ситуации. Михаил же и без того пребывал уже на порядочном взводе…

Всё началось с матери. Во время обеда она пристала к Михаилу со своим единственным в последнее время интересом: что он думает насчёт обзаведения семьёй. Уж очень ей не хотелось умирать, не увидев внуков. Но замотанный с утра делами сын, не пожелал прочувствовать тревогу матери и, психанув, ушёл прямо из-за стола. Потом уже свою лепту внёс и зам председателя Пылаев, курирующий как представитель правления свою родную деревню. Он сообщил Михаилу, что Правление и Председатель лично недовольны ходом полевых работ в бригаде и дал понять, что в этом году ни на какие скидки рассчитывать не следует. Потом совсем плохая новость подоспела – встал единственный в бригаде зерноуборочный комбайн, что-то там с движком приключилось. Одним словом, полный швах, а тут и ещё один "подарок"…

На грозную команду бригадира отреагировали одни возчики, они враз умолкли, и язвительные улыбки словно ветром сдуло с их лиц – уже по виду Михаила чувствовалось, что он не ради внешнего эффекта изображает служебное рвение. Блаженные лица мирно посапывающих с открытыми ртами пьяных окончательно взбесили Михаила. Он схватил легковесного Ваську под мышки и рывком поставил на ноги.

– Ты что же творишь мудель обоссаный… думаешь так и будешь всю жизнь дуриком… самогонку выжрал и в стогу спать, а другие вместо тебя горб наживать?!– Михаил вплотную приблизил к себе пышущую перегаром осоловелую физиономию, обвисшего на его руках Васьки.

Митин всё-таки не был до такой степени пьян, чтобы отключиться в усмерть. И, конечно, если бы не духота, да исходящий от клевера дурман, может и не свалились бы они от бутылки самогона на брата. В общем, Васька почти сразу очухался, как только оказался в "вертикальном" положение и почувствовал клещевую хватку Михаила. Но, видимо, тайные добавки, которыми бабка Устинья заправляла своё пойло, хоть и не прибавляли ему крепости, но оказывали самое неблагоприятное воздействие на мозги и тормозные центры потребителя…

Может быть Ваське привиделось, что его трясёт и на него орёт не начальник, бригадир, не нынешний крепыш Михаил, способный "уделать" и двух таких заморышей как он, а тот прежний пацан, Мишанька, которого они, старшие мальчишки, потехи ради опускали головой в пруд и держали там до испускания пузырей… Они заставляли его голым скакать через крапиву, а в награду позволяли сделать пару затяжек махорочной цигаркой – в деревне всегда тяжело приходилось тем за кого некому заступиться, а у Михаила не было ни отца, ни братьев. Может это, а может ещё что вспышкой ударило Ваське в хмельную голову, озаряя дальние уголки памяти.

Желчный, патологически завистливый Васька, кроме всего прочего, пребывал в непоколебимой уверенности, что Михаил, как и все предыдущие бригадиры занимали его законное место во главе Зубарихи. Такие мысли созрели в васькиной голове в связи с тем, что его отец, комсомолец тридцатых годов, стоял у истока организации колхоза в Зубарихе. Тогда колхозы были ещё маленькие, в каждой деревне свой и первым зубарихинским председателем стал активист Степан Митин. И надо же, как позубоскалила судьба, сыну первого председателя приходиться теперь вкалывать простым колхозником, а командует им какой-то молокосос, который по идее и родиться то не должен был. Так бы и вышло, доведи отец в тридцать первом, дело до конца, если бы настоял на высылке всей раскулаченной семьи Белых. Тогда же выслали только стариков с двумя младшими сыновьями, а отделившегося загодя старшего, будущего отца Михаила, против воли отца вступившего в колхоз, не тронули. А ведь можно бы и его за компанию, никто бы там не стал разбираться кулак или подкулачник, все они одно семя. И вот теперь через тридцать пять лет… Как говориться, за что боролись?

– Ты кого хваташь… щеня, сучье племя?! В начальники вышел, кулачий выблядок!…– то было сказано достаточно громко, слышали все. Михаил аж оторопел, и отпустил Ваську. Тот воспринял отступление неприятеля как сигнал для собственной атаки, и уже в свою очередь, крепко ухватив Михаила за выцвевшую клетчатую рубаху говорил как бил:

– Твоё гадюка сщасье, што батя мой с дядьями в начальствах-то не удержались, а то б не ты надо мной, а я над тобой сичас бы мудровал, на мотоцикле бы барином тута разизжал!… А может и не было бы тебя гадюки вовсе, не ощенилась бы тобою мать-то, кабы наша тогда взяла!?…

Совсем потерял контроль над языком сын первого зубарихинского комсомольца, не замеченного начальством и не отблагодарённого в то золотое время должностью, уберёгшей бы его от фронта и от погибели. Уже и возчики, во все глаза и уши, внимавшие происходящему, неодобрительно покачивали головами – о том времени вспоминать в деревне не любили, многие и по сей день втихаря таили обиду на власть, за родственников, друзей, за себя…

Едва ли не все раскулаченные в Зубарихе, считались бы в более зажиточных деревнях, в том же Воздвиженском, середняками, в том числе и дед Михаила. В вину им вменили то, что они наотрез отказались вступить в колхоз, организуемый Степаном Митиным, чего оказалось достаточно для раскулачивания и высылки. Дед и бабка Михаила так и померли в ссылке, не вернулись и их сыновья, дядья Михаила, так и остались там, в Коми АССР, обзавелись семьями, но ни разу с тех пор не наведались в родную деревню. Впрочем, и отцу Михаила Фёдору Белому не давали спокойной жизни тогдашние активисты. С того он и жениться не решался, опасаясь что и его вот-вот вышлют. И только в тридцать пятом, когда произошло укрупнение колхозов и братья Митины, не удержавшись на командных высотах, несколько успокоились, Фёдор начал обустройство своей личной жизни. Настасья все эти сумасшедшие годы терпеливо ожидала Фёдора, хотя для неё, первой красавице на деревне, женихи всегда находились, сватов засылали и из ближних и из дальних деревень, не говоря уж о своих.

Михаил родился в тридцать шестом и, может, были бы у него ещё и братья и сестры, но мать вскоре после родов сильно занемогла, болела три года, а уж как совсем поправилась, тут как тут и война подоспела. Она, война и подвела одну черту, уготовала одну судьбу как для активиста Степана Митина, так и для подкулачника Фёдора Белого, так и для тихого неумехи Ивана Пошехонова… как для злыдни и уродины Пелагеи, так и для добродушной красавицы Настасьи…

Сначала Михаил как-то растерянно-суетливо принялся отдирать от себя васькины руки, но едва тот неблагозвучно упомянул факт его появления на свет, оторопь как рукой сняло. Лицо Михаила посерело, большие кулаки каменно сжались, глаза сузились, превратившись в безжалостные звериные щёлки…

Михаил многое умел в свои тридцать лет, куда больше, чем старшие по возрасту Васька и Егор – скитальцы, как правило, успевают повидать и познать больше домоседов. Не только знакомую с детства деревенскую работу знал Михаил, он умел водить самосвал, бульдозер, работал бетонщиком и каменщиком, даже подрывником пришлось побывать ему. А ещё тянуло его, крепкого парня, меряться силой, обучиться навыками спортивных единоборств. В Армии он пробовал себя на ковре, с особым же удовольствием одевал перчатки и довольно серьёзно, насколько позволяли условия службы, тренировался. Потом уже в Сибири, тоже не оставлял кулачную забаву Михаил, рисковал даже выходить на спарринги с перворазрядниками и кандидатами в мастера. Там же случалось, иной раз, и на улице применять свои боксёрские навыки. Большое Строительство, это суровая школа человеческого общения, куда заносило всякий народ и без крепких кулаков в том "Вавилоне" иногда бывало ох как трудно. Особенно хорошо получался у Михаила боковой удар правой, в подбородок. И если бы он вложился всем весом в этот раз, наверняка сломал бы Ваське челюсть, не стиснутую, как у боксёра, а откляченную, изрыгающую мокроту и ругательства. Лишь в последний момент что-то удержало, ударил одной силой плеча. Но и этого хватило, чтобы Васька, разбрызгивая слюни полетел в копну.

Егор проснулся от криков, толкотни и ругани, что происходили прямо над ним. Сразу он не сообразил, что происходит, лишь узрев мелькнувшие в воздухе ноги Васьки, описывающие дугу вслед за туловищем после удара, понял, что его кореша-собутыльника бьют.

– Ты эт чё размахалси-то?!– с неожиданным для него проворством Егор вскочил, чем сразу отвлёк на себя уже полностью находящегося во власти боевого возбуждения Михаила:

– А ты чего, никак в очередь встал?! Могу и тебе фунта три отвесить!

Егор был выше и массивнее Михаила, он выдержал, подставив плечи его коронные боковые удары, после чего противники сблизились и столкновение трансформировалась из бокса в борьбу. На равных схватка продолжалась не долго, Михаил, изловчившись, применил заднюю подножку и поверг кряхтящего Егора на землю. Этим, однако, не кончилось, борьба продолжалась в партере, ибо Егор, матерно ругаясь снизу, не прекращал отчаянного сопротивления.

Тем временем Васька очухался и, шатаясь, поднялся из-за полуразваленной копны. Потирая подбородок, он мутным взглядом обозревал "поле боя", безучастную внешне, но не отрывающую взгляда от борющихся, Тальку и восседавших на подводах как на трибунах зрителей– возчиков. Ещё через несколько мгновений взгляд Васьки обрёл какое-то подобие осмысленности, и он, уже не сводил глаз с широкой спины своего обидчика. На нетвёрдых ногах, неуверенно, словно не до конца осознавая для чего, Васька сделал шаг в сторону, на ощупь, не глядя, подобрал валяющиеся вилы, потом медленно, покачиваясь, стал приближаться к борющимся. Шага за четыре он перехватил вилы уже двумя руками, взгляд обрёл зловещую твёрдость…